Perfect Eclipse

— Пойдём со мной, молю... — голос чарующей сирены, мягкий и обволакивающий, звучит приглушённо, словно из глубины вод. В нём столько отчаяния, мольбы. И он так не похож на твое хрипловатое меццо-сопрано, но я узнаю его. Ошибки быть не может. Чем ближе подхожу, тем дальше ты сбегаешь, прячешься за массивными стволами вековых деревьев. Громадные истуканы, кронами своими подпирающие небо, пожирающие солнечный свет, не давая ему ни малейшего шанса добраться до земли, дабы подарить жизнь новым растениям. Подол белоснежного, сотканного из воздуха, платья, изредка мелькает, не давая сбиться с пути. Ноги утопают в покрывале мха, оставляют глубокие отпечатки в девственном покрове леса. Чаща наполнена звуками и шорохами, непонятным стрекотом, но лишь один звук имеет значение — звук твоего голоса. — Пойдём! Пойдём! — и я бегу, не раздумывая, не обращая внимания на цепляющиеся ветви, разрывающие одежду, на впивающиеся в стопы сухие колючки. Просветы между деревьями становятся всё меньше, мрак гуще, плотный, как патока. Воздуха мало, лёгкие слиплись от его нехватки и длительного преследования, пот ручьями стекает за шиворот. Тонкий девичий стан на мгновенье обозначается в поле зрения, дразнит. Большие зелёные глаза, как спасительный маяк на краю пропасти, полны невысказанных просьб и отчаяния. — Подожди! Я не могу больше... — дыхание сбивается, ноги больше не слушаются, через чащу приходится уже пробираться боком, саднящие царапины на рёбрах наливаются кровью. — Пойдём со мной, милый... Падаю на землю, жадно и часто дыша ртом, из которого вырываются клубы пара и брызги слюны. Грудная клетка вздымается от каждого вздоха, сердце стучит где-то в горле. — Не могу... прости... Закрываю глаза, пытаясь успокоить дыхание. А открыв их, вижу тебя. Призрачно бледна, длинноволоса. — Панда... — протягиваю дрожащую руку, но не смею притронуться. Снова зажмуриваюсь, до боли впившись ногтями в собственные ладони. Лёгкое дыхание опаляет губы, я жду поцелуя, но ты лишь коротко выдыхаешь: — Скоро. Мы скоро встретимся...       Вскрикиваю, рывком подорвавшись в кровати. Мокрая футболка липнет к спине от пота, тело сотрясает мелкая дрожь. Люцифер, большая серебристо-серая хаски, испуганно вскидывает морду, вглядываясь в моё лицо. — Прости, не хотел тебя пугать, — треплю по загривку, и пёс, ещё немного потоптавшись по кровати, укладывается рядом, уронив лохматую голову на грудь. Кажется, я схожу с ума. Сон, один и тот же сон, преследует уже на протяжении года. С каждой ночью всё реальнее, обрастающий новыми и новыми деталями. Мой кошмар. Или благословение? Не знаю. Но эти пару часов превратились в смысл жизни. Ничего я не жду так, как того, чтобы, расправившись с дневными делами, вновь окунуться в царство Морфея. Туда, где ты со мной.

***

      Говорят, любовь живёт три года. Чушь и провокация. Настоящая, истинная любовь живёт вечно. Для неё нет границ, нет прошлого и будущего, нет реальности и выдумки. Она существует вне времени и пространства. И дело твоё — принять это, как данность или кару. Решать тебе. Любовь всегда одинакова по своей силе, для неё нет градации. А вот боль со временем становится меньше. Как и прежде иногда накатывает с новой силой, душит и давит, да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, но всё равно слабеет. И, спустя столько лет, становится не врагом — другом, идущим бок о бок. Другом, знающим все закоулки души, все шрамы и трещины, гноящиеся нарывы. Оставив машину на парковке, неспешно направляюсь до изученному до сантиметра пути, держа в одной руке букет лилий, а второй опираясь на трость. Старость никого не делает лучше. Я — не исключение. Зрение подводит, а подагра с каждым днём лишь прогрессирует, скручивая и выворачивая иссохшиеся руки. С паспорте большая и страшная цифра лет, но об это даже думать не хочу. Добравшись до места назначения, присаживаюсь на скамью. Кладу цветы на могилу и припадаю губами к холодной, несмотря на тёплый день, могильной плите: — Ну привет, Волчица. Скучала? — грустно ухмыляюсь сам себе, так и не дождавшись ответа. Тебя не стало в такой же солнечный день. Просто не проснулась. Оставила меня одного, с грудным ребёнком на руках, сломанного и обезумевшего от горя. Бросила так же внезапно, как и появилась в моей жизни. Перевернула весь налаженный уклад, вырвала сердце и исчезла. Бросая горсть земли на гроб, хотел лечь рядом, чтобы меня тоже закопали. Я не знал, как жить. Я не знал, как дышать без тебя. — У нас всё так же. Полина и Шеннон теперь живут в соседнем доме. Ей тяжело — на её плечах целых два старика и выводок детей, — долго ещё рассказываю новости, случившиеся за неделю, безмолвному собеседнику. Выговариваю всё, что накипело, зная, что ты не осудишь и поймёшь. Ты всегда понимала. Если смотреть прямо перед собой, не оборачиваясь, можно представить, что ты сидишь рядом и эта фантазия жива ровно до тех пор, пока не оборачиваю голову вбок. И волшебство тает. Вместе с лучами заходящего солнца. — Ну... мне пора. Я приеду через неделю. Ты только жди меня, — провожу пальцами по эпитафии напоследок и медленно удаляюсь.

***

— Шаи Элмер Лето, я запрещаю тебе, ты слышишь? Запрещаю подходить к байку ближе, чем на милю, — пожилой, жилистый мужчина, грозно сверкает ярко-голубыми глазами поверх очков. — Отец, я уже не маленький. Хватит, — наши споры могут продолжаться бесконечно. Он сверлит меня пронзительным взглядом, нахохлившись, как большая птица, но я не отступаю. Глаза у меня такого же цвета. А дядя Шеннон шутит, что от мамы у меня лишь бледнокожесть, да чувство юмора вкупе с ядерным характером. Наверное, он прав. Мне было меньше года, когда её не стало, и лишь фотографии позволили узнать, какой она была. — Шаи... — угрожающе начинает. — Пап, почему Кайдену и Калебу можно, а мне — нет? Они, между прочим, младше! — Кайден и Калеб не мои сыновья! А если у Ше от старости иссхоли последние мозги — это его проблемы! — Проехали. Мы с Прайм будем у меня, — отмахиваюсь, прекращая разговор. Спорить с этим ворчиливым стариком бесполезно. — Прайм, ну где ты там? Люцифер, наш пёс, добродушный и большой, страшный лизун, ластящийся ко всем и каждому, неожиданно припадает к полу и испуганно скулит, прижав уши, когда в комнату входит моя подруга. А сидящий в кресле отец вдруг замирает как истукан, едва успев скользнуть по ней взглядом. — Здравствуйте, мистер Лето. — Ты... — выдыхает натужно, в один миг став белее мела.

***

      Из лёгких будто разом выбивают воздух, когда в комнату входит Она. Тонкокостная, гутаперчивая, как молодое деревцо, худая и резкая в движениях. Бесконечно-длинные ноги, как и всё тело, затянуты в чёрные одежды, и нет ни одного акцента иного цвета. Сама ночь на моём пороге. Короткие волосы, всего пару миллиметров, но даже так видно, какие они тёмные и жесткие. Острые скулы, полные, сочные губы. И глаза. Цвета молодой мяты, с желтоватой каёмкой, как у всех волков. На меня смотрит Пандора. Моя Пандора. — Ты... — в горле кипящая лава, не дающая словам прорваться наружу. Ладони потеют и ужас бежит по спине, прячется в вырез футболки. — ...Кто ты? Она нисколько не удивлена такой реакции, словно ожидала её. Подходит ближе, протягивая узкую ладонь, украшенную массивными кольцами и амулетами: — Я Праймроуз, мистер Лето, — щурится, и глубинный блеск проскальзывает в глазах. Легкая ухмылка касается губ, когда я испуганно шарахаюсь в сторону, оставив приветствие без ответа. — Какого... — словно самый страшный сон воплотился в реальность. Панда, живая и невредимая, юная и пышущая здоровьем, стоит в шаге от меня. — Папа? — Шэл, твой отец, кажется, немного не в себе, — сын озадаченно чешет подбородок и, помедлив, кивает. Ему невдомек, откуда такая реакция. А как объяснить ребенку, что его подруга — практически точная копия его умершей матери? — Рада знакомству. Ещё увидимся, — звучит как угроза. Смерив на прощанье недобрым, тяжёлым взглядом, девушка уходит вслед за Шаи.