Perfect Eclipse

Do I Wanna Know? - Arctic Monkeys

      Сам до сих пор не понимаю, как у двух гениальных и творческих людей мог родиться настолько заурядный ребёнок. Тандем художницы и музыканта произвёл на свет ничем не примечательного технаря. Учусь на специалиста IT-технологий, в свободное время подрабатываю в кофейне у дядюшки и перебираю старые байки со свалки, доводя их до кондиции. Хобби не из лёгких, но вручную собранный раритет обходится желающим, коих немало, в довольно круглую сумму. Такую, что позволяет одновременно и копить, и ни в чём себе не отказывать. Об увлечении двухколесным транспортом знает только дядя Ше. Он же и прикрывает мою задницу в случае чего. Если узнает отец — скандал будет Вселенского масштаба. С ним отношения особые, мы редко ругаемся. Точнее — стараюсь пропускать мимо ушей его наставления по каждому поводу и не заводиться, что с моим характером получается не всегда. Потребности в деньгах нет — учусь на стипендии, да и папа, несмотря на то, что уже много лет назад распрощался с Голливудом, имеет приличное состояние. Он бы и рад подкидывать деньжат единственному отпрыску, но зарабатывать на карманные расходы я стал самостоятельно в шестнадцать лет. Таким образом хотелось обозначить свою независимость. Со временем втянулся. Отточенным движением протираю поверхность барной стойки, доводя её до глянцевого блеска. Странное поведение родителя никак не даёт покоя. Он, конечно, частенько бывает ворчливым, когда не в настроении, но даже для него это было слишком. Что так испугало? Прайм довольно мила. Точнее... ну, своеобразна. Не могла же её мрачно-готичная внешность так взбудоражить. Или могла? — Шаи-й-й-й-й-и-и-и! — с громким визгом в кофейню врывается нечто рыжее, кучерявое и воздушное. Несётся в мою сторону, и я едва успеваю сгруппироваться и словить это заливисто смеющееся облако. Ловко подхватив на руки, пару раз подбрасываю в воздух и сажаю на стойку, сдув со лба мешающую прядь тёмно-каштановых волос. — Здравствуйте, моя Королева, — отвешиваю поклон, склонившись в почтении, и девочка улыбается во весь рот. Молочные зубы еще выпали не все, а некоторые коренные не успели вырасти, отчего в полости образовались прорехи, но её это нисколько не смущает. Мало что вообще смущает, когда тебе девять. — Хортенс, ты опять мучаешь брата? Привет, племяш. Как оно? — следом за дочерью в помещении материализуется Шеннон. Стильные джинсы строго по отлично сохранившейся для его возраста фигуре, футболка под пиджаком с подвёрнутыми рукавами, золотые часы на широком запястье. Ему недавно стукнуло семьдесят, но, как раньше шутили преданные фанаты творчества, кровь единорога ещё в силе. Уже абсолютно седой, но, как и прежде, крепкий и поджарый, совсем не выглядящий стариком. — В поряде, Ше, — ужасно обижается, когда я зову его "дядей", аргументируя это тем, что у такого молодого красавчика попросту не может быть такого великовозрастного племянника. — Тебе как обычно? Кивает, сжимая руку в крепком рукопожатии. — Буду на кухне. Присмотри пока за Хорти, — целует малышку в макушку, скрываясь за дверью служебного помещения. Помимо дочери, у Шеннона и Полли ещё трое сыновей: двадцатилетние близнецы Кайден и Калеб и пятнадцатилетний Итан. Но Хортенс Хоуп — папина любимица. — Ладно, — засыпаю кофейные зерна в машину, нажав на "старт", и возвращаюсь к кузине, беспечно болтающей ногами в воздухе. В жилах её течет не только американская, но и русская кровь, поэтому, как истинная русская женщина, надела всё самое красивое сразу: платье из десяти слоёв тюля , делающее её похожей на пироженку; сумочка от какого-то детского дизайнера за пару сотен баксов; солнечные очки (явно у папы набралась) и, конечно, диадема. Куда уж без неё. — А для вас, юная леди, у меня припрятан кусок вкуснейшего клубничного чизкейка, но получите Вы его, только если споёте песню, — с ней у нас особая любовь. Крошка не чает во мне души и это взаимно. Рыжеволосая, как мама, с большими золотисто-карими глазами, как папа. Пухленькая, юркая, заводная. Хитрая маленькая лиса, которая знает, как на папочку действует пронзительный взгляд. Чем бессовестно пользуется. Она влюбляет в себя с первого взгляда. — Ну ладно-о-о-о. Чего тебе спеть? Offspring? Green Day? — с абсолютно невозмутимым выражением лица с ногами залезает на только что убранную стойку, одёргивая складки платья. Моя тайная гордость. Рыжий прохвост с пеленок приучен к классике рока, а ваш покорный слуга собственноручно приложил к этому руку. — Arctic Monkeys давай! — оборачивается лицом к залу, где уже на нас посматривают заинтригованные посетители и, прочистив горло, запевает первую строчку. Голос у Хортс, не смотря на столько юный возраст, просто потрясающий. Мелодичный, чистый и звонкий, как журчащий ручей. Видимо, талант моего отца унаследовала племянница. Вместе с артистизмом и умением забавно танцевать. Расплывшись в улыбке, неосознанно начинаю двигаться в такт песне, а затем ещё и тихонько подпеваю, играя на невидимой гитаре.

***

Путь до озера Панд-Эйр неблизкий, больше суток дороги, но моя любимая женщина стойко выдерживает это испытание. Беспокойно дремлет на заднем сиденье авто, сложив руки уже на заметно округлившемся животе. Строго-настрого запретившая говорить о болезни и всём, что с ней связано. Шок от таких новостей уже прошёл, но всё равно ещё бьётся в подсознании, отпечатавшись идей-фикс внутри черепной коробки. Панда умирает. И я стану отцом. Не передать словами, сколько было тупой ярости, сколько животного страха и содранных о стену костяшек в осознании, что я ничего не могу исправить. Она знала, знала обо всё уже больше двух месяцев, но молчала до последнего. В немой войне с самой собой защищала жизнь крохотного человека, поселившегося под сердцем. Мне хотелось убить её, хотелось орать и бить посуду, ругать за то, что приняла самостоятельно решение, которое должны были принимать двое. Но в глубине души я понимал — она поступила верно. Выбрала единственный возможный вариант, взяв всё на себя, избавив меня от мук совести. Гордая, непоколебимая волчица, защищающая своего детёныша. Даже ценой собственной жизни. Слабо улыбается сквозь сон, погладив живот. Видимо, неугомонный бунтарь опять проснулся и не даёт спать, требуя внимания. Коротко выдохнув сквозь сжатые зубы посматриваю через призму зеркала. Розовый румянец украшает худые щёки, но тёмные круги под глазами и цвет кожи говорят о болезни. Рак. У совсем юной девушки, матери моего ребенка, чёртов рак, сжигающий её изнутри. До побелевших костяшек сжимаю руль, едва держась, чтобы не завыть. Я думал, больно — это когда она лежала окровавленная на моих руках, истекая кровью. Но нет. Больно — это когда ты не можешь ничего изменить, когда тебе приходится смириться с судьбой и просто покорно наблюдать за тем, как стремительно уплывает песок в песочных часах любимого человека. Словно тебе раздробили каждую косточку в теле, а потом слепили наспех неумело, кое-как всунув на прежнее место истыканное ножами сердце. Типа "извини, чувак, мастер из меня так себе, но ты уж терпи. По-другому всё равно не будет". — Уa at eeh, — для церемонии всё готово, и молодая девушка из племени навахо, единственная изъясняющаяся здесь на языке поработителей, уже встречает нас, приветствуя. Местные жители обступили большой, пылающий сотнями искрящихся искр костёр, выстроившись в незавершённый круг. Придерживая под руку, помогаю Пандоре выйти из машины. Кряхтит и бочонком выкатывается наружу, смущённо улыбаясь. Вымотанная и уставшая, но держится браво, не показывая этого. С интересом и любопытством поглядывает на собравшихся и в глазах снова загорается жизнь. — Все в сборе, Джаред. Можно начинать. Готовы? — Готова? — озабоченно обхватываю лицо ладонями, целуя в лоб. — Если устала — можем перенести. — Я не для того ехала сюда сутки, чтобы всё перенести. Готова, — кивает Апони, нашей провожатой, и она жестом указывает куда нужно идти. Становимся в центр круга, крепко взяв друг друга за руки. Языки пламени, развеваемые ветром, порываются облизать лицо и опалить ресницы, но не достают и, возмущённо треща, отскакивают назад, оставляя попытки. Никаких подвенечных платьев, смокингов и свадебных тортов. Лишь удобная обувь, джинсы, да так предусмотрительно взятые в поездку толстовки. В ноябре на севере гораздо холоднее, чем в Калифорнии. Спустя минуту напряженного молчания из вигвама выходит вождь племени — умудрённый жизнью старик с испещрённой морщинами красноватой кожей, в праздничном наряде и пестрящем разноцветными перьями роуче. В руках покрывала, красные ленты и бубен. Направляется прямо к нам, остановившись в шаге. Долго и внимательно смотрит на Пандору, отчего та ежится и начинает мелко-мелко дрожать, совсем как перья головного убора на ветру. — Шайи, — тычет пальцем в живот и беззубый рот растягивается в широкой улыбке. Непонимающе хмурюсь. — Шайи! — повторяет, ожидая, видимо, ответа. Оборачиваюсь к Апони, вопросительно вскинув брови. — Вы уже знаете пол ребёнка? — художница отрицательно качает головой, поджав губы. — Вождь говорит, что у вас будет мальчик. Панда смотрит на меня и едва заметные слёзы блестят в уголках глаз. — Сын, Джаред. У нас будет сын. Пока я перевариваю эту мысль и улыбаюсь, как идиот, нам на плечи ложатся тёмно-синие, самотканые покрывала. Молодая, черноволосая и черноглазая индианка услужливо объясняет каждый шаг: — Эти покрывала — символ вашей прежней жизни, до брака. Вождь племени, Кваху, что в переводе обозначает "орёл с большим клювом", разворачивает нас лицом на Восток и перехватывает переплетенные между собой руки алой лентой. — Красная нить — знак единства. Сила, связывающая один раз и на всю жизнь. К костру общего очага встают все оставшиеся члены общины и под первый удар в бубен запевают народный мотив. Глава, ударяя ладонью по натянутой коже, обходит вокруг костра, говоря что-то на каркающем, тянучем языке. — Повторяйте. Не иди передо мной, может, я не пойду за тобой, не иди за моей спиной, может, я не смогу повести тебя за собой, иди рядом со мной и мы станем единым целым. — ...иди рядом со мной, — взволнованно шепчу просевшим голосом. — ... и мы станем единым целым, — возлюбленная вторит эхом, а я сквозь кончики пальцем чувствую её бешеный пульс. Закончив завывать, Кваху последний раз громко ударяет в инструмент и в эту же секунду ритуальные песнопения прекращаются. Семь раз обходим вокруг пламени, повторяя слова клятвы. Удовлетворённо кивнув, избавляет от старых покрывал, накинув другое — одно и белое, с вышитым в центре волком. — Да хе хе мах! — Потритесь носами. Ну вот. Теперь вы муж и жена. Как же долго я этого ждал. Как мучительно мы шли к этому. — Слышала? Теперь ты официально Пандора Лето, — прислонившись лбом ко лбу уже законной супруги, едва слышно шепчу и озорные хитринки пляшут в её сияющем взгляде. А потом нас отвели в типи — индейский дом, где шаман ещё долго окуривал специальными травами и читал заклинания, для очистки духа и тела. Племя всю ночь пело и веселилось, празднуя небесный союз хоть и незнакомых, но отважных и любящих людей. Утро же встретило звенящей тишиной, да панорамой бескрайнего озера, расстилающегося голубизной своей до самого горизонта. — Джаред? — М? — Мне нравится имя Шаи.       В воздухе витает запах ванили, ягод, сахарной пудры и, кажется, лимонной цедры. Значит, Барни опять испёк черничные кексы. Клянусь, у него лучшая выпечка в городе. Лучше, наверное, только у Полли. Воздух полон влажности после ночного дождя и испарения медленно поднимаются от земли, растворяясь под несмелыми лучами утреннего солнца. Оно игриво бежит по крышам, скрывается за рекламными баннерами, притаившись, неожиданно ослепляет и прячется снова. Натягиваю шляпу пониже на глаза. Снимаю со стола один из стульев, плетенных их ротанга. Стряхиваю с него капли росы и присаживаюсь на террасе любимого кафе, уткнувшись взглядом в меню, которое и так знаю наизусть. Единственное стоящее заведение во всём квартале, что открывается так рано. Утро едва теплится, стрелка только-только перевалила за семь, поэтому ничто не мешает насладиться тишиной, такой редкой для Лос-Анджелеса. Ночь выдалась бессонной, смутная тревога не желала отпускать и мучила воспалённое сознание. Нужно было развеяться. Тротуарная плитка выщерблена в местах соприкосновения с ножками кресел, мелкие трещинки бегут к краям от мест разлома. От влаги она местами совсем тёмная, цвета грозового неба, но подсохшие островки светло-серые, как подшерсток у Люцифера на загривке. У противоположного края стола, меж двух стыков, стыдливо прорывается к свету тонкий, хилый стебель, украшенный бутоном нераскрывшегося еще лютика. Гранитная крошка давит со всех сторон и видно, как растению тяжело держать такой важный груз на зеленой ножке, а пара капель, осевших на белоснежных лепестках, отнимают и так невеликие силы. Неожиданно в поле зрения появляются чьи-то ноги. Чёрный фартук до самых колен, в большой карман которого сунуты всякие мелочи, типа блокнота, карандаша и калькулятора. Стройные икры, дерзкие, смуглые, цвета трюфельного масла. И совсем не вяжущиеся со всем этим тяжёлые кожаные ботинки, видимо, не стоящие внимания хозяйки, чтобы даже быть застёгнутыми на молнии. Они шаркают от каждого шага, оставляя на тротуаре едва заметные чёрные полосы стертой подошвы. Это точно не Кира. У той официантки всегда милые босоножки на шпильке, добавляющие росту, и грубые шрамы на коленной чашечке, после операции. А еще она пахнет иначе. Кира благоухает как младенец — присыпкой, травяным шампунем и лавандой. А эта девушка (судя по длинным стройным ногам, это девушка) источает тягучий и сладко-тяжелый запах пачули, чайного дерева и бергамота. Всё это учтиво застывает в нескольких шагах от столика, ожидая заказа. А я бросаю слова в пустоту, даже не удосужившись поднять взгляда, продолжая наблюдать за цветком: — Ромашковый чай без сахара с долькой лимона и черничный кекс, — ботинки так же безмолвно разворачиваются и уходят. Слабый порыв ветра сбрасывает мешающие капли, и растение гордо поднимает голову навстречу солнцу. Удовлетворённо кивнув сам себе, облокачиваюсь на спинку кресла, вытянув под столом ноги и прикрыв глаза, позволив лицу немного насладиться солнечными ваннами. — Ваш чай, мистер Лето, — подрываюсь от звука голоса, чуть не вывернув на колени поднос с горячим напитком. — Снова ты?! Напротив стоит вчерашняя гостья. — Давно нервы шалят? Знаю рецепт отличного зелья, могу поделиться, — бесцеремонно садится напротив, поставив всё-таки на стол поднос так, чтобы никто не обжёгся. Развязав фартук, небрежно бросает его на спинку кресла, закурив. Щурится по-солдатски, пуская в небо кольца дыма. — Какого хрена ты здесь делаешь? — злость и паника клокочут в районе грудной клетки, а кровь приливает в голове, отдавая тупой пульсацией. — Работаю, — как само собой разумеющееся. Голос от курения с хрипотцой, царапающей музыкальный слух. Вздыхает, и с худого плеча сползает край безапелляционно черного платья, обнажив на смуглом предплечье татуировку с каким-то непонятным символом. — Что тебе от меня нужно? — эта обезоруживающая невозмутимость лишь сильнее обостряет напряжение. Подавшись вперёд, сверлю взглядом, чувствуя, как реальность медленно замещается фантазией. Не может, не может эта девчонка быть так похожа на Панду! — А тебе, Джаред? — мы теперь на "ты", оказывается. Вскидывает бровь так, что это в одну секунду снимает все вопросы и возмущения. Совсем бесстрашно смотрит в глаза, не забыв глубоко затянуться сигаретой, небрежно стряхнув пепел прямо на цветок, которым я любовался минуту назад. — Мне?! Ты ничего не путаешь? — Я никогда и ничего не путаю. Я много о тебе знаю, — она не выглядит злой. Но выглядит так, будто легко может дать отпор. Автономная, самоуверенная. Расслабленно развалилась в кресле, а глаза превратились в две крохотные щёлочки, защищаясь от солнца. — Например? — передергивает от неожиданного холода и чашка предательски подрагивает в пальцах, тревожным дребезжанием нарушая утреннее умиротворение. — Ты еще не готов это услышать. Ещё не время, — докурив, бросает непогашенный окурок прямо под ноги и он еще недолго дымит, распространяя ненавистный мне запах табака. Слишком короткая, мальчишеская стрижка открывает маленькие и аккуратные ушные раковины. Одно ухо нетронуто, а во втором сразу три дырки. Тонкая и длинная лебединая шея, плавно переходящая в выступающие ключицы, дразнит чистотой и бархатистостью кожи, а также серебряными цепочками, завершают которые странные кулоны непонятного происхождения. Ни намёка на шутку в голосе. — Слушай сюда... — начинаю. — Праймроуз. Слушай сюда, Праймроуз, — перебирает, поправляя, поглядывая на меня сквозь прищур, как на забавную зверушку. — Да мне плевать, как тебя зовут! — швыряю чашку на блюдце, сжав руку в кулак, с последний момент сдержавшись, чтобы не ударить по столу. — Ты ненормальная. Держись подальше от меня и сына, уяснила? Шарю по карманам в поиске бумажника. Плохо пытаясь скрыть улыбку, подаётся навстречу, сложив руки на колени и выпрямив спину. Что-то крадётся по моей ноге под столом и лишь спустя несколько секунд до меня доходит, что это нога этой сумасшедшей девицы. — Уверен? — Уверен! — подорвавшись с места, бросаю двадцатку на поднос. — А я думаю иначе. Но дело ваше, мистер Лето, — хохотнув себе под нос, вальяжно поднимается на ноги, вспомнив о работе. — Хорошего Вам дня. — Пошла к чёрту! — О, я у него уже была, Джаред. И он отправил к тебе.