Итальяно

И тут мне стало так одиноко и так скверно от всего дурного в моей жизни и вообще в мире, что я сказал про себя: «Пожалуйста, Господи, преврати меня в птицу — это все, чего мне всегда по-настоящему хотелось, — белую грациозную птицу, не ведающую стыда, пороков и страха одиночества, и дай мне в спутники других белых птиц, с которыми я летал бы вместе, и еще дай мне небо, такое большое-пребольшое, чтобы я мог, если бы пожелал, никогда не опускаться на землю. Но вместо этого Господь дал мне эти слова, которые я здесь говорю © Дуглас Коупленд

Вечер был теплее, чем обычно. Жар и озноб, сковавшие тело, что чувствовалось, будто его парализовало, доходили буквально до кончиков пальцев, отчего руки немели при каждом прикосновении к потрепанным листам книги. Сделав над собой усилие и еще плотнее сомкнув бледные, почти бескровные губы, она перевернула очередную, прочитанную на два раза страницу, и вновь взглядом забегала по строчкам, пытаясь вчитаться в до сих пор не понятую ею психологию. Повествование велось от лица одного из ученых, что на данный момент занимается лишь писательством, делясь своим жизненным опытом с людьми, желающими постичь житейскую мудрость и еще более желающими избежать тех превратностей судьбы, уготовленных ею лично им. Речь была суха, и почти в каждом предложении находилось, по меньшей мере, два научных термина, невозможных для восприятия людьми без соответствующего образования. Не сумев дочитать страницу до конца, она, аккуратно отложив книгу в сторону, прикрыла уставшие от долгого чтения глаза и просидела в такой позе несколько минут. Несмотря на болезнь, прогрессирующую гораздо меньше, и на теплый ветер, ласкающий сухие ветки деревьев и иногда задувающий в приоткрытые окна, ее душевное здоровье, еще пару дней назад находившееся в состоянии некоторого спокойствия и равновесия, было на грани срыва. Как были на грани связки, из-за частого гортанного кашля, подавляемого криками во время истерик, ставших почти ежедневными; как была на грани ее поломанная жизнь, обдуваемая едким спиртным ароматом, въевшимся в горло и обжигающим его изнутри. Тело ломило со страшной силой, а вся внутренность будто выворачивалась наизнанку, но, не предавая этому особого значения, она страдала лишь муками душевного характера. Сердце, бьющее с большими остановками, изредка увеличивая темп до бешенного, изнывало от злобы к тому, кого оно одного чувствовало до глубины. Привязавшись к человеку за один только взгляд, cпьяну брошенный им там, у дверей, в тот вечер, и за что-то еще, уже непостижимое больше никогда, она не могла представить себя не рядом с ним. Ее силой тянуло к нему, но всегда эта сила не могла преодолеть барьер. Только сегодня, пять минут назад, она поняла это, когда приступ небывалой апатии и как бы несуществующей злобы, снова одолел ее, застав врасплох. Пытаясь избавиться от навязчивой идеи, как казалось ей, она возвращалась к воспоминаниям о вчера, к тому, от чего бежала, спотыкаясь о нежелание забыть. Забыть хотя бы наспех произнесенные фразы, которые он сам вырвал у нее. Сейчас ей было гадко от понимания произошедшего, вчера - было все равно, было все равно потому, что много выпили вместе, и даже его присутствие рядом одурманивало без того потерянное сознание. Переменив позу, медленно поднявшись с пола, на котором читала, а затем просто сидела, девушка дошла до книжного шкафа. Дверца скрипнула, когда она открыла ее. Тихий, но достаточно резкий скрип заставил остановиться и прислушаться: послышались шаги в прихожей и шепот за стеной, ставший внезапно ненавистным ей. Почему-то возвращаясь мысленно в прошлое, вспоминалось только это – моменты чуждой радости и обманного счастья, ведь таким оно и было на самом деле. И теперь, когда уже не слышались притворные шаги и тишина восстановилась кругом, она осознала свою роль: просто, как потерянная у шкафа. Был еще шанс прочесть несколько книг, но уже не было шанса стать той настоящей, маленькой девочкой, искренне верящей, что несчастливых людей в мире не существует, и все это выдумали взрослые, чтобы самоутвердиться в глазах детей, став немного мудрее, чем они есть на самом деле. Воспоминания от вчерашнего дня неизвестного месяца. Ее физическое здоровье, видимо, не выдерживая никаких нагрузок на организм, начало заметно ухудшаться. За последние полгода еще не было ночи, чтобы она не встала вся в поту, снова осознав, что температура ее тела намного больше позволительной, что сбивчивое дыхание не позволяет заснуть, так как дышать лежа становилось весьма затруднительно. Появились те самые мешки под глазами, какие появляются из-за недостатка сна. Все чаще на нее находили приступы хандры и внезапной агрессии, почти незаметно переходящей вновь в умиротворенное состояние. Но такие перемены как будто нравились ей, они вносили некое разнообразие в ее жизнь, которая подверглась значительным переменам шесть–семь месяцев назад и которая сейчас была, возможно, чуть хуже, чем тогда. Она прекрасно осознавала это, и многое то, что раньше забавляло ее, принося удовольствие, теперь особенно раздражало ее. Даже такая мелочь, как зефир в шоколаде, в поисках которого она могла оббегать полгорода, теперь вызывала в ней лишь отвращение. Но самым страшным было то, что она не всегда могла справиться с тем же отвращением к нему, с кем, как ей казалось совсем недавно, она обрела то долгожданное счастье. Временами ей казалось, что счастье это, за которым она так долго гонялась и которое отпускала каждый раз от бессилия и собственной глупости, это счастье она выпила до дна. Осушила точно так же, как бокал с любимым напитком из прошлого – whisky. И счастье обожгло раскрасневшееся и немного распухшее от большой дозы горло. Теперь бокал стал снова пустым, и только капли остаются на дне и стенках бокала, стекая вниз, в глубину. А там их встретит дно, стеклянное, которое обязательно когда-нибудь исчезнет вместе с осколками опустошенного бокала. Такие мысли ей приходили не раз, но боясь дать волю дальнейшему их ходу, она прекращала думать вовсе, и поэтому, наверно, начала много читать и совсем ничего не анализировать. И чем тяжелее становилось все это, чем сильнее давило на нее то, чего избегала, тем чаще она начинала злиться по пустякам, и теперь скандалы в этой квартире, окна которой выходят на тихий двор с одним единственным фонарем, становились все чаще и продолжительней. Уступать никто не хотел: она боялась того, что мысли вновь начнут обуревать ее отключенное сознание; он просто не мог сделать этого. И, наверное, результатом послужили те же изменения, произошедшие и с ней, но о них он никогда не говорил. Не с ней, не сегодня. Никогда. Часто по вечерам они просто молчали, не желая даже взглянуть друг на друга. Стали опасаться каких-то новых, известных каждому по отдельности, но совершенно не узнаваемых вместе чувств. Когда разговаривали, то долго не могли решиться, о чем именно начать говорить, и как лучше закончить вечерний диалог и побыстрее отделаться от пугающего взгляда «глаза в глаза». Сегодня помогла бутылка коньяка из запасов Максима. Разговор, которого они боялись, но в то же время жаждали всей душой, медленно подходил к логическому завершению, так и не успев раскрыть своей сути. - И как ты сегодня чувствуешь себя? Прошу, только не говори, что лучше, не поверю я. – Жадно глотнув прямо из бутылки, он взглядом пытался сказать ей что-то, о чем не договорил. Как будто прибавляя какие-то лишние фразы, каких стыдился произнести вслух. - Ты же знаешь, что врать я не умею. А если совру, то тут же сдам себя, глупо улыбнувшись. Как-то так, – и на лице ее появилась неестественная, слегка болезненная улыбка. – Поэтому бросай это дело. Не искушай меня больше. - Послушай, давно хотел задать тебе один вопрос. Только не ври, отвечая на него. Ты хотела бы вернуться назад и исправить все? Все то, что сделала ты; все то, что сделали мы, – голосом акцентируя последнее слово, он почувствовал, как злость и ревность одолевают его. Ему захотелось пойти и набить морду ему, даже не дожидаясь ответа. Пугающего ответа. Но переборов совсем не минутную слабость, он договорил, уже чуть тише. – Мы с тобой. Она, поняв смысл последнего, начала оправдываться, желая успокоить себя и его и не желая отвечать на главный вопрос, ответом на который послужила бы ложь. Бессердечная и беспощадная к человеку, чье дыхание она сейчас ощущает рядом с собой, буквально в паре сантиметров: - Мы и сейчас есть. И мы обязательно будем и дальше, слышишь? Мы будем всегда, как те звезды ночью на небе. Ты же любишь их, правда? - Я люблю лишь то, что ты стоишь рядом, а звезды я ненавижу, ненавижу! Я презираю эту гнусную романтику, и себя тоже презираю. И ее только за то, что научила смотреть меня на звезды. Но, знаешь, даже ненавидя ее всем сердцем, я бы вернулся к ней. Вернулся бы назад и ни за что не пустил бы тебя сюда… Послал бы «к черту», вот и все! На какое-то жалкое мгновение в комнате воцарилась тишина, после чего, она, выхватив из его руку полупустую бутылку, вышла оттуда и направилась на кухню. Почему-то вновь решив смотреть на звезды, которые в эту ночь светили уже только для нее одной... solitudine - одиночество