88

Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя… Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк… Я год примеряю смерть. Все уродливо и страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть. Я хочу не быть. ―Марина Цветаева, из “Рабочей тетради” за 1940 год

This house is like Russia With eyes cold and grey You got me moving in a circle I dyed my hair red today My heart is like the ocean It gets in the way So close to touching freedom Then I hear the guards call my name But my priest says You ain't saving no souls My father says You ain't making any money My doctor says You just took it to the limit And here I stand With this sword in my hand You can say it one more time What you don't like Let me hear it one more time then Have a seat while I Take to the sky --- Этот дом походит на Россию: С глазами, холодными и серыми. Из-за тебя я бегаю по кругу... Сегодня я покрасила волосы в красный цвет. Моё сердце похоже на океан, Оно встаёт на моём пути. Я так близка к тому, чтобы ощутить свободу, Но вдруг слышу, как стража зовёт меня по имени. Но мой священник говорит, Что я не спасаю ни единой души. Отец говорит, Что я не разбогатею. Мой доктор говорит: "Ты просто довела это до предела". И вот я стою С этим "мечом" в руках. Вы можете повторить это снова, То, что вам так не нравится, Давайте же, я хочу слышать это снова, а потом Присаживайтесь на места, Пока Я взмываю в небо... (Tori Amos - Take To the Sky)

1 мая. 14:16 Это здание холодное. Холоднее всех, кто здесь умер, хотя, откуда ей знать, сколько здесь умерло человек, и умерли ли они вообще? Как будто все врачи и медсестры только и делают, что ходят по коридорам и палатам, оглашая списки погибших и пропавших без вести. О, нет. Здесь об этом не говорится, здесь любое из ряда вон выходящее и кричащее событие просто заглаживается, игнорируется, истребляется из памяти людей, словно ничего и не было. Этот клочок земли не принадлежит ни остальному штату, ни этой огромной стране, и на его территории действуют не те правила, не те, которые можно было назвать взвешенными, справедливыми, обеспечивающими равноправие и безопасность… Нет, это здание ледяное, словно огромная глыба льда, с такими же ледяными людьми, которые, вроде бы, даже ещё живы. Ни сегодня-завтра, может пропасть кто-то из той небольшой кучки дорогих ей людей, а может, и она сама, и будет ли кто-то вспоминать, будет ли думать о ней, гадать, что случилось, пытаться найти? Возможно… Но кто? Глория, которая и пошевелиться самостоятельно не может? Кэти из столовой, которая, уходя за стены больницы, хочет просто забыть, что принёс очередной тяжелый день на работе? Или Джулия, которая, казалось бы, знает о происходящем больше всех, но продолжает делать вид, что всё это – лишь бред в проеденном безумством разуме? Кто сможет спасти её? Если только Вайлет… Но и в этом случае, уверена ли она на сто процентов, что эта девушка не испугается и не забудет о ней так же, как Лэнгдон забыл о своём друге? «Да, ладно, хорошо, хватит судить о том, чего не знаешь!» Девушка глубоко вдохнула, сжимая до предела перо в руках. Мойра прекрасно понимала, что Тейт не по своей воле «забыл» о друге. На всё это было слишком много причин, и какие они, она могла лишь догадываться. Да и друг этот был не самым лучшим из человеческих особей в этом зверинце. Если не сказать – худшим. Вряд ли по нему кто-то скучал. Однако, об этом человеке она тоже знала не очень-то много. Вздрогнув от чьего-то крика в коридоре, О’Хара со злостью отбросила перо в сторону, чернила с него капнули на девственно чистый лист альбома. Она стала слишком нервной. Зачем она начала этот альбом? Что, если, кто-то из тех, про кого она написала, завтра уйдет в небытие? Что, ей вырвать страницу, будто этого человека не было? И что плохого может случиться, если она этого не сделает? Что плохого может произойти, если кто-то из нежелательных персон обнаружит, что Мойра собирает информацию о больнице? Вдруг Джулия, например, решит, что это не просто безобидное времяпрепровождение, отвлекающее от воспоминаний о своих истерзанных лезвием запястий? Девушка чувствовала себя кем-то наподобие Уинстона из произведения Оруэлла «1984» , и теперь ей казалось, что одна только мысль о заведении альбома была большой ошибкой. Даже не смотря на то, что никто пока ничего ей не запрещал и уж тем более, не угрожал… Она стала слишком нервной, слишком дерганной. Когда Лэнгдон вышел из изолятора, Вай большую часть своего времени проводит с ним. Прошло не так много времени, но к Мойре вернулось одиночество. Раньше она училась заполнять его чем-то, что могло заменить человеческое общество. Но с появлением Вайлет, девушка немного расслабилась. Она почувствовала, что есть кто-то, кто может выслушать и чем-то поделиться, кто-то, умеющий заполнять пустоту своим присутствием. И теперь этого общества, к которому Мойра начала привыкать, тоже не было. Она стала слишком нервной, а разговоры с Хармон её успокаивали, хотя О'Хара и не рассказывала подруге о каких-то из своих подозрений, не желая, чтобы та лезла в эти странные дела. Да, Вай заполняла пустоту, но не менялись опасения Мойры насчет того, что в больнице вовсе не безопасно. Особенно таким, как Мойра, - одиноким, если не сказать, что только они и были в опасности. И теперь эта вновь появившаяся пустота снова возвращает все страхи. Чувство паники и непрекращающейся тревоги было постоянным, комом в животе сжимало внутренности, отбойным молотком стучало по голове, хищным зверем ненасытно сжирало надежду и покой. Мойра начинала жалеть, что вообще пыталась узнать больше об этом заведении, и оказалась слишком внимательной, чтобы заметить вещи, которые, возможно, незаметны для других. А если и заметны, то они, как благоразумные люди молчат. Зато вот ей зачем-то понадобилось делать этот чёртов альбом… Съехав по спинке кровати на пол, девушка сжалась в комочек и тихо простонала, стараясь сдержать громкий всхлип, вырывающийся из уст. Что произошло с ней, с Мойрой О’Харой, девушкой, которая так жаждала смерти, ища с ней встречи не единожды, но достаточно раз, для того, чтобы этой встречи добиться? Что произошло с ней, с этой счастливицей, которой дали право всё же жить, хотя, по логике вещей, после своих попыток она заслуживала этого права меньше всех? Почему она вдруг начала задаваться вопросом, кто спасёт её, если случится что-то плохое? Неужели стала бояться дыхания смерти, неужели и правда решила, что должна продолжать путь, и уж точно не там, где оказываются те, кто вдруг ночью испаряется из своей тесной палаты? Что произошло с безразличной к опасностям и летальному исходу личностью? Её раздавили. И, возможно, она сама… Просто с чьей-то помощью. С помощью каких-то высших сил, которые дали надежду, но теперь медленно превращали девушку в ничтожество. О’Хара ненавидела себя. Из-за своей глупости, эгоистичности и слабости она угодила в эту дыру, ни одна из трех попыток суицида ничему не научила девушку, все они лишь указали ей её место, заставив жить дальше, ничего не извлекая из уроков жизни. Но произошло то, что заставило учить уроки смерти. Произошел этот мир, в котором имеет право на существование такое загаженное, порочное и безнадежное место, где никому нет дела ни до кого, где ты не способен чувствовать, что живешь, но заставляет жить мысль о том, что смерть ходит где-то среди толпы пациентов. Что же пугает её больше, чем смерть? Потому как, то, что её она вовсе не боится, все уже убедились. Плевое дело: напиться таблеток или вскрыть вены, ты готов, ты знаешь, что будет, ты сам контролируешь свою боль, не находя в ней ничего страшного. Но что будет, если вдруг посреди одной из холодных одиноких ночей за тобой придут, - неизвестно, кто, - и заберут туда, где ты не сможешь больше хотя бы с сомнением сказать, что знаешь хоть что-то. Что будет? Мойра неожиданно для самой себя резко приподнялась с пола, теряя желание плакать. Может быть, не заставлять себя ждать? Сделать всё быстро, так, как и хотела три попытки назад, спустя три попытки, каждую попытку? Забыть о своих философских размышлениях о знаках судьбы, не думать о том, что впереди есть что-то ещё, не связывать себя больше с чем-либо в этом мире… Не даваться в руки неизвестности, которую она так ненавидела, которая съедала её изнутри, словно назойливые насекомые, почувствовавшие гниль внутри сердца и пробравшиеся туда, чтобы выесть её без остатка. От подобных сравнений кожа девушки покрылась мурашками, она брезгливо поёжилась, закусывая губу. Лучше сделать это самой, чем позволять кому-то другому вершить свою судьбу. Это немыслимо, недопустимо! Но что скажет… что скажет кто? Кто вообще сможет сказать что-либо, если её не станет? Действительно не станет. Вайлет? У неё полно своих проблем, в любой момент может выясниться, что она, так же, как Мойра, всё ещё мечтает свалить из этого мира. Но что, если и Вай угрожает опасность здесь, в больнице? Нахмурив брови, О‘Хара мысленно не согласилась с этим своим предположением. В отличие от большинства пациентов, она не одна, у неё есть родители, родные, те, кто всегда спросит, где она, что с ней и как себя чувствует. У Хармон были не только родные… Мойра в этом месте была чем-то типа объекта для игнорирования со стороны одних, непонимания со стороны других и восклицаний старых медсестер о том, что «нынешнее поколение совсем обленилось и не хочет даже пытаться решать свои проблемы, вместо того, чтобы убегать от них посредством прекращения жизни». Многие из персонала считали её легкомысленной и пустой куклой, у которой имелась лишь красивая внешность, не содержащая под обёрткой какой-либо начинки. Санитары домогались, а молодые медсестры за спиной называли проституткой. На то был ряд причин, которых вполне хватало для этих недалёких девиц, чтобы повесить такой ярлык на человека: необычайно привлекательная внешность, любовь Мойры к юбкам, открывающим её красивые ноги, и татуировку на икре чуть ниже колена, которую эти юбки не скрывали. Изначально всё в этой больнице было против девушки, да иначе быть и не могло, ведь она сама была против себя. Да что говорить о больнице, иной раз О’Харе казалось, что весь мир ополчился на неё, лишая шанса иметь друзей, отношения и… детей… Думая об этом, она не желала выходить наружу, в реальный мир. Какой смысл был вылезать из этой норы, которую она, хоть и проклинала, но понимала, что здесь у неё хоть что-то есть? Здесь у неё появилось дело, позволяющее не прозябать бесполезно в пустой палате. И даже не одно: она стала ухаживать за Глорией и поддерживать Вайлет, создавала альбом, который, возможно, пригодился бы кому-то, кто считает, что его жизнь отстой. Мойра честно пыталась ухватиться за последний шанс, который дала ей судьба, так как была уверена, что четвёртая попытка покончить с собой была бы вполне успешной, и долгими ночами размышляла над тем, как этот шанс использовать. Она размышляла над этим, потому что думала, что всё равно, рано или поздно придётся покинуть больницу. Но теперь, когда она заглянула несколько глубже в дела больницы и поняла, что для неё выйти отсюда – большая удача, возможно ли это? Есть ли шанс, хоть совсем крохотный, что она однажды проснётся, и ей сообщат о том, что она может собирать свои вещи? Или всё будет наоборот, и Мойра навсегда останется здесь, пополняя список тех, кого вычеркнули их всех списков? Тогда какой был смысл в этой чертовой надежде, в этих попытках ухватиться за последний шанс, если этот самый шанс – лишь очередная отсрочка близкой смерти? А если и не смерти, то новых страданий, кто знает, что происходит с пропадающими пациентами. Глупо думать, что их внезапно выписывают, толком не вылечив… Мойра прислонилась спиной к кровати и откинула голову назад, принимая прежнее положение. Слеза скатилась по щеке к шее, пришлось смахнуть её. Нога заболела и затекла, девушка выпрямила её, чтобы допустить приток крови к онемевшей конечности. Не зная, что она делает, правильно ли поступает, она решилась. Всё произойдет как обычно, когда её найдут, вряд ли из этого поднимут шумиху. Никто даже не будет сообщать её отцу, он ни разу не приходил к ней, да и координат его никто не знает, что было очень кстати. Тело просто заберут и похоронят, а может, кремируют, черт его знает. Или вообще, оставят для своих грязных опытов, или что они там делают с теми, кто оказывается в их руках… «Их»… Чьих? Она ведь даже не знает, кто они, кого она опасается и подозревает в страшных поступках. «Что, вот так и уйдешь, не попрощавшись? Как последняя трусиха, просто бросишь всех на произвол судьбы? Почему бы не попытаться сбежать вместе с Вайлет и за пределами больницы рассказать, что здесь творится что-то ужасное? Вай сможет подтвердить, она ведь тоже что-то заподозрила!» Голос совести и инстинкт самосохранения заглушали желание скорее исчезнуть, быть где угодно, только не среди этих до ужаса холодных стен. Но на все эти отголоски надежды в голове Мойры находились свои аргументы и контраргументы. Доказательств того, что в этом месте творится что-то странное, ни у кого не было. Вайлет не сможет сбежать, никто ещё отсюда не сбегал, если верить известной девушке информации. Но рано или поздно её выпишут, с ней всё будет хорошо, её близкие не дадут её в обиду. То же самое с Глорией: у неё есть тот, кто может о ней позаботиться, а значит, переживать нет смысла. А о том, чтобы передавать Хармон то, что Мойра смутно знала и делиться с ней тем, о чём подозревает, не было даже и речи. Да и что она сказала бы? Что мужчина из соседней палаты, который всегда был тише воды и ниже травы пропал, так же, как друг этого психа Лэнгдона? Что кто-то потихоньку и незаметно забирает пациентов для каких-то своих нужд? Или то, что по документам, которые она нашла в кабинете Джулии, пока той не было, главным врачом больницы была никто иная, как сама Джулия? Хотя на самом деле все прекрасно знали, что это мужчина, который просто редко появлялся на виду. В общем, лучше быть в неведении и спать спокойно, чем мучиться вот так, как сейчас она сама. Больше О’Хара ни о ком не думала, так как никто пациентов не был ей так близок, как эта девушка и эта женщина. Вся остальная часть больницы, вместе с её пустыми, издающими жуткое мертвое эхо стенами, были ей безразличны. Даже более того: она не могла больше находиться в этом месте, она его ненавидела, так же, как себя, свою никчемную жизнь, свои мысли, свою сущность, да и вообще, весь мир целиком. Пусть она будет где угодно, хоть на том свете, только не здесь, только не в руках уродов, считающих, что могут делать, что захотят, раз никто и никогда об этом не узнает. Девушке уже было всё равно, узнают, или нет. Она готовилась снова примерить смерть, и пусть она ей не шла, если каждый раз нацепить этот «костюмчик» не удавалось, придется постараться, чтобы сегодня он сел по размеру… Единственное, на что О’Хара ещё надеялась, так это то, что подруга, приобретённая здесь, не забудет о ней, когда покинет эти стены… Это был единственный человек, который мог помнить о ней хоть что-то хорошее. 15:58 Со сжатыми кулаками Мойра неторопливо, но решительно спускалась со своего этажа, пытаясь прокрутить в голове хоть какой-то, более-менее подходящий план. Тихий час подходил к концу, и, скорее всего она не сможет сделать этого до наступления ночи, её могут обнаружить. Но прощупать почву не помешало бы. Вот и миновал третий этаж, девушка, проводя по перилам леденеющей ладонью, словно в последний раз ощущая их шершавую поверхность с облупившейся дешевой краской, завернула по лестнице вниз на второй, а затем и на первый этаж, и взгляд её тут же упал на дверь процедурного кабинета, находящегося чуть поодаль от лестничного пролета. Как показывал опыт, таблеток она здесь достать не сможет, всё это было проверено Софией, женщиной-ипохондриком, которая уже тысячу раз проваливалась в этом задании. Что касается колющих режущих, ситуация была похожая, и даже если втихую от Кэти попробовать стащить нож, им можно будет разрезать только неспелый банан, но никак не человеческую плоть. Именно поэтому в голове Мойры созрел альтернативный план: ванная. И каким образом совершить всё так, чтобы не было соблазна вынырнуть из воды и вдохнуть спасительный воздух, она и будет думать оставшееся время. Нужно только найти подходящую тяжесть и… Девушка схватилась за сердце. Один взгляд в окно в конце коридора, и все нездоровые мысли из её головы вылетели в один счёт. Всё, что она успела заметить, это две фигуры: одна сидела в инвалидной коляске, другая везла её вглубь заднего двора территории больницы, куда-то, куда О’Хара никогда не возила Глорию во время прогулок. Не видя лица, она была практически на все сто процентов уверена: это и правда Глория. Подбежав к окну, Мойра оперлась ладонями на стекло, не веря своим глазам. Она была права – какой-то совершенно незнакомый человек вёз Мотт в неизвестном направлении. Нет! Этого не может быть, такого просто не может случиться сейчас, с этой женщиной! «Этого нельзя допустить! Будь, что будет, я всё равно не жилец…» С этими мыслями О’Хара рванула вверх по лестнице, чтобы убедиться, что хотя бы с Вайлет всё в порядке, она боялась, что другой возможности уже не будет, и тогда никто не сможет вовремя сообщить о пропаже девушки. В палате её не было, но, быстро вспомнив, чем Хармон хотела заняться после тихого часа, Мойра со всех ног побежала в комнату отдыха. И стоило ей заметить хрупкую фигуру подруги возле книжного шкафа, она без всяких сомнений ринулась вниз, чтобы через задний ход, за пользование которым пациентов сильно ругали, выбежать на улицу. Они не должны были далеко уйти, по траве коляску везти неудобно, это девушка знала очень хорошо, да и скорость передвижения незнакомца была довольно медленной. Впереди уже показалась спина человека, который вез Глорию, и к удивлению Мойры, он казался довольно молодым, сложно было поверить, что в таком возрасте он уже был связан с такими темными делами. – Хэй! – крикнула девушка вслед, замедляя бег и пытаясь отдышаться, готовясь к тому, что сейчас придется бороться. И ей было всё равно как. – Стойте! Сейчас же остановитесь! Послушавшись, незнакомец повернул коляску в пол оборота к Мойре, а сам застыл рядом с ней с недоумевающим выражением лица. При виде молодого парня, который удивленно смотрел на неё, у О’Хары на душе стало немного спокойнее, вряд ли он мог представлять какую-то опасность, хотя недооценивать его было бы глупо. Она сложила руки на груди и подошла ближе, со строгим выражением лица рассматривая юношу. Он был одет в темные джинсы и белую футболку, поверх которой была черная спортивная толстовка. Волевой подбородок, четкие черты лица, изогнутые брови, благодаря которым взгляд его показался Мойре острым. Темные и относительно короткие волосы парня были взъерошены, челка небрежно зачесана к верху, и незнакомец тут же запустил пальцы в волосы, растеряно проводя по ним рукой, не понимая, что с ним не так и почему на него смотрят так пристально. – Куда вы её везёте, кто вам позволил? – требовательно и решительно спросила девушка, нахмурив брови. – Только попробуйте что-то сделать с ней, я найду на вас управу! Парень вскинул брови и слегка усмехнулся. – Я… Вёз свою тётю на прогулку… Это у вас запрещено? – с некоторым непониманием ответил он, улыбнувшись. Но улыбка его исчезла, когда он увидел выражение лица Мойры. Вся строгость испарилась, решительность будто смыли из ведра ледяной водой. Осталась только глубокая печаль и смущение из-за сложившейся ситуации. Она всё перепутала, эта паранойя заставила её в такой ответственный для неё момент гнаться за племянником, который пришел навестить тётю, и подозревать его в темных делах. Мойра и правда сошла с ума, если всё это действительно сейчас происходит. Найдя в себе силы ответить на вопрос, девушка глубоко вдохнула. – Нет. Простите, я думала… Просто я ухаживаю за Глорией, а вас никогда не видела и… – она не договорила, задумчиво опустив стеклянный взгляд вниз, на землю. Она вспомнила, что кузен Глории говорил о своём сыне, но это было лишь вскользь, Мойра и подумать не могла, что он, судя по всему, её ровесник, и не подозревала о том, что он когда-либо придёт сюда. – Так вы медсестра? – повернув коляску лицом к О’Харе, парень поправил плед на коленях своей тёти и встал ровно, приветливо рассматривая девушку. Резко подняв взгляд на молодого человека, Мойра приоткрыла рот, чтобы возразить, но он опередил её. – Сложно работать здесь, среди умалишенных? Я уже видел несколько экземпляров, и могу определенно сказать, что моя тётя – просто настоящий подарок для персонала. – Я бы с вами поспорила, – холодно ответила девушка, презрительно взглянув на высокомерного парнишку, который болтает, ничего не зная об этом мире. – Вашей тете очень тяжело, и она вовсе не подарок, ей уделяется больше внимания, чем, как вы говорите, другим «экземплярам». И ещё кое-что. Не все здесь умалишенные, – выделив последнее слово, О’Хара потянулась к пуговицам на своей легкой кофточке, одетой поверх платья на тонких бретелях. – О, ну… конечно, вам лучше знать. Просто не привыкшему человеку здесь неуютно, думаю, вы со мной согласитесь, – парень удивленно заморгал, когда увидел, что девушка расстегнула все пуговицы. – Что вы… – Да, с первого дня я жду, когда же я перестану чувствовать себя неуютно, – сняв кофточку, Мойра исподлобья взглянула на юношу, глаза которого расширились от осознания того, с кем он разговаривает. Предплечья девушки были туго перемотаны бинтами, от запястий до самого сгиба в локтях. – О, Боже, простите меня, я не думал, что… Мне показалось, что вы медсестра, простите, – затараторил парень, и если бы О’Хара не была так изнурена злостью и досадой, она могла бы даже разглядеть сожаление в его попытках извиниться. – Нужно было лучше смотреть, – всё так же холодно ответила Мойра и, зло кинула свою кофту прямо в лицо незнакомца, так как кинуть что-то очень хотелось, а под рукой больше ничего не было. То, что сказал молодой человек в любой другой день не сильно волновало бы Мойру, так как в словах его была доля правды, но именно сейчас, когда нервы были на пределе, она не могла сдержаться. Она развернулась и двинулась прочь, в последний раз взглянув на Глорию, зная, что прощаться просто нет смысла, вряд ли эта женщина вообще вспомнит, что какая-то там Мойра О’Хара когда-то ухаживала за ней. Желание скорее исчезнуть из этого мира только укрепилось в разуме девушки. Она слышала, как юноша кричит ей вслед, прося прощение и жалея о своих словах. Но то, что он сказал, и то, как она восприняла эти слова, лишь доказывало Мойре, что ей нет места ни среди здоровых, ни среди больных. Ей нет места нигде. 16:14 Никто не заметил, что пациентка вышла из больницы и вернулась туда через задние двери, и это было облегчением для О’Хары: не будет лишних нервотрёпок, выговоров и глупых нотаций. Когда она осторожно прикрыла за собой дверь, то, повернувшись к проходу на первый этаж, вдруг заметила ещё одну дверь под лестницей. Раньше Мойре не доводилось заходить в этот закоулок в коридоре первого этажа, поэтому о существовании данной двери она и не подозревала. Думая о том, что это вполне может оказаться какой-нибудь кладовой, где можно будет найти что-то достаточно тяжелое, девушка, посмотрев по сторонам, осторожно подошла ближе и повернула ручку. Та поддалась. Помещение к удивлению Мойры было довольно просторным, и через заклеенные газетами окна даже пробивался свет солнца. В лучах, которые тонкими нитями проникали сквозь клочки старых газетных обрывков, летала пыль, словно плывя по воздуху. Она искрилась и блестела в этих золотых лучах, но это не делало её золотом, она всё ещё оставалась лишь пылью, от которой просто хотелось чихнуть. Вдоль стен комнаты стояли бесконечные башни, выстроенные из книг, журналов, газет и медицинской документации, которая давно была не нужна, но, видимо, хранилась на всякий случай. На тот самый, который обычно никогда не наступает. На столах, поставленный впритык друг к другу, были какие-то фигурки, поделки, деревянные дощечки с выжженными на них рисунками, и много подобных мелочей, которые, видимо когда-то были частью времяпровождения пациентов. Совсем давно... Слева от двери, в самом углу были лопаты грабли, метлы, пластмассовые корзины, оставленные здесь совсем не к месту, и всё это, похоже, могло ещё пригодиться, но тоже давно стояло без дела, так как ходовой инвентарь хранился в деревянной будке около больницы. Что ещё можно было добавить к описанию этой комнаты? Она не походила ни на чулан, ни на кладовую из-за того, что здесь было слишком светло для таких помещений, она больше напоминала кладбище всего полезного и прекрасного, что когда-либо было в этой больнице, что когда-то было нужным, но теперь отставлено в сторону за ненадобностью. И снова Мойре вспомнилось «1984» и упоминающийся там новояз, который опошлял и очернял неповторимый красивый язык, оставляя от него лишь жалкие огрызки и лишал людей, говорящих на нём, возможности мыслить, творить и быть чем-то большим, чем просто мешок с костями. Так же в больнице дело обстояло и со всей возможной культурой и искусством, которое в этих стенах было словно игрушкой для детей, в которую они не умеют играть, а лишь с интересом рассматривают, ломают и потом отбрасывают в сторону. Не удивительно, что они держат это помещение открытым, сюда вряд ли кто-то сунется, ничего кроме пыли и давно никому не нужных вещей здесь не было. Но вдруг взгляд О’Хары остановился на большой куче, наваленной на другом конце комнаты, покрытой пыльной засаленной тканью, и это нагромождение явно что-то напоминало ей по форме. Неторопливо пройдя к находке, девушка поморщилась от пыли, от которой зачесался нос, и, потянув за ткань, сбросила её на пол. Понимая, что это ещё не всё, она начала стаскивать вниз чью-то сложенную по развалившимся коробкам одежду, которую, конечно же, уже больше никто не наденет. И вот наконец перед Мойрой предстало старенькое черное фортепиано с причудливым золотым узором прямо над крышкой, который в некоторых местах уже стерся. Вскинув брови, удивленная такому сюрпризу, девушка провела пальцем по гладкой поверхности инструмента, собрав им комок пыли. Ткань не слишком спасала поверхность от нещадного времени… Оглянувшись по сторонам, Мойра не нашла ничего, куда можно было бы присесть, кроме пластмассового ящика, валяющего здесь неподалеку неизвестно для чего. О’Хара поправила юбку платья и опустилась на ящик перед фортепиано. Она застыла и замерзшим взглядом смотрела на инструмент, пытаясь освежить в памяти, что с ним вообще нужно делать. Девушка помнила, как частенько в своё свободное время упражнялась на похожем пианино, которое стояло в доме её бабушки. Бабушка была учителем музыки, она с детства пыталась заставить родителей отдать внучку в музыкальную школу, но этого так и не произошло. Однако это не помешало Мойре кое-чему научиться у своей ныне покойной бабули, она была единственным человеком, которая действительно хотела что-то вложить в неё, а не просто дождаться совершеннолетия, чтобы вытолкнуть с облегчением за дверь. Только вот из-за болезни бабушке пришлось уйти с работы, и после этого она прожила недолго. Мойра приходила играть на фортепиано в её дом, пока родители не продали его, чтобы срубить денег на их вечные нужды… Девушка, кажется, отвлеклась от того, зачем пришла, но это её не особо волновало. Она вдалась в воспоминания. Послышался глубокий вдох, О’Хара положила руки на крышку инструмента и опустила на них голову, печальным взглядом рассматривая золотой узор, периодически прерывающийся в нескольких местах. Ради интереса она посчитала пробелы и, по странному совпадению их было ровно три, в самом начале, а потом всё шло ровно, только маленькие трещинки испещряли древесную поверхность, но в остальном вид был сносным. Три… Ровно три. Да что с ней такое? Неужели собралась искать новые ничего не значащие совпадения, чтобы пытаться оправдать свои сомнения в правильности решения? Перед глазами Мойры вдруг встало лицо бабушки, улыбающееся, с линиями морщин и веснушками, доброе и родное. Она помнила её рассказы о старых временах, о счастье и горе, о том, как много пришлось пройти за всю её долгую жизнь, сколько было упущено, но и столько же было приобретено. Бабушка рассказывала о Второй Мировой, во время которой она ещё совсем молоденькой девочкой добровольно отправилась помогать в госпиталях, где были сотни, тысячи раненных, покалеченных людей с вырванными из тела кусками плоти и потерянными конечностями. Страдал весь мир, вся земля, каждый человек по отдельности и все вместе одновременно… Ты разыграешь эту драму наедине с собой, Но сколько стоит она, твоя земная боль? Мойра подняла голову, хмуря брови. Какого черта ей вспомнились все эти рассказы? Почему именно сейчас, когда она уже отчаялась? Почему теперь девушка чувствует такие угрызения совести? Не потому ли, что она подлая трусиха, которая никогда бы не отправилась бы помогать людям так же, как её бабушка? Не потому ли, что Мойра никогда не была такой же жизнерадостной и жизнелюбивой, такой же сильной и мужественной? Девушка никогда не была положительным героем, она всю жизнь лишь притворялась, что так же благородна и добра, как герои сказок и фильмов, которые учили быть хорошими. Но человек не может быть полностью хорошим, сказки на то и сказки, что они всегда лживы… Но совесть не успокаивалась, она лишь громче кричала о том, какая глупая и слабая Мойра О’Хара. Люди сражались за жизнь и будущее, а она сама своими собственными руками хочет перерезать все нити, прервать все линии жизни, зачеркнуть предначертанное ей будущее. Но что, если у неё нет этого будущего? «Значит нужно тоже за него бороться, дырявая ты голова!» Схватившись за голову, Мойра зажмурилась. Она не хотела слышать саму себя, она не знала, что делать. Но появилась идея. Отняв руки от головы, О’Хара положила их на крышку фортепиано. Покачав головой, она аккуратно подняла её, обнажая черные и белые клавиши инструмента. «Какая глупость, что я делаю? Я же не Вероника…», – подумала девушка, представляя в голове описание сцены из книги Пауло Коэльо. С грохотом захлопнув крышку обратно, Мойра встала и пнула ящик ногой, пряча ладони в лицо. «Тогда кто я?» Было жутко обидно, но за всю свою жизнь она так и не поняла, кто она на самом деле. Казалось, она умела всё и ничего одновременно, любила всё и ненавидела всё в этой никчемной жизни. Но как же так можно жить? Неужели она так и уйдет, не осознав даже, что она вообще здесь делала? Это глупо. Люди уходят, потому что бегут от чего-то, а Мойра даже не могла четко сформулировать, от чего же бежит она сама. Предыдущие попытки суицида оправдывались дерьмовой жизнью и несчастиями, посетившими её. Но сейчас… Сейчас она собиралась хотя бы попытаться стать другой и забыть о прошлом. И вот, пропадает пациент из соседней палаты, и она уже ждет, что завтра придут за ней. А ведь Мойра почти ничего не знает о том, что происходит. Да она вообще ничего не знает, кроме того, что всё это страшно и неправильно, что больница сводит её с ума, а безразличие и злость людей душит и лишает всех надежд… Посмотрев по сторонам, не найдя ничего, что могло бы ей пригодиться, О’Хара двинулась к выходу. У самой двери она замерла и обернулась назад. Да почему она даже перед смертью должна отказывать себе в том, чего она действительно хотела? Не то, что навязывало общество и его ничего, по сути, не значащее мнение, не то, что она, как ей всегда казалось, должна была делать, а сделать именно то, чего ей так захотелось? Может быть впервые в жизни правда захотелось так, как никогда ещё! Решительно вернувшись к инструменту, Мойра поставила ящик на прежнее место и снова уселась на него. Резко выдохнув, девушка опять подняла крышку и провела ладонью по запыленным клавишам. Одна отсутствовала, но это было не страшно, скорее всего контр-октава Мойре не понадобится. Положив пальцы на белые клавиши, О’Хара мягко побарабанила по ним, не зная, с чего начать. Вытянув губы трубочкой, она сыграла один аккорд, прислушиваясь к звучанию. Было довольно неплохо для инструмента, пылящегося в этой залежи хлама. Ещё один аккорд – одна из клавиш издала фальшивый звук, кажется, ля-бемоль второй октавы… Мойра слегка усмехнулась. Неужели она что-то ещё помнит? Нет, она точно не была похожа на Веронику Коэльо. О’Хара не мечтала стать пианисткой, она вообще не знала, кем хочет стать, так как всю жизнь хотела одновременно всего и ничего. Да и в последнее время как-то не было возможности подумать… Сыграв несколько нот одной когда-то придуманной ею мелодии, Мойра вздохнула. Как назло, в голову ничего не шло. Закрыв глаза, девушка доверилась привычке: пальцы сами лягут на нужные клавиши, стоит только дать им волю. Фортепиано послушно поддалось, позволив сыграть несколько первых нот. «Что-то знакомое…» О’Хара продолжила, неуверенно переставляя пальцы. Пару раз она попала не в те ноты, но в один миг вдруг поняла, что ей хочет сказать её память. Да, это была та самая песня, которую она могла играть каждый день, петь без аккомпанемента, слушать в наушниках в самых разных вариациях… Но сейчас напрашивалась особая кавер - версия любимой исполнительницы, которая так чутко и красиво исполнила эту прекрасную песню одной из любимых групп… Нота за нотой, аккорд за аккордом, сначала тихо и неуверенно, затем, чувствуя наслаждение, доселе забытое, девушка начала играть, сопровождая фортепиано своим приятным голосом… (Tori Amos - Smells like teen spirit (Nirvana cover)). Load up on guns and bring your friends It's fun to lose and to pretend She's over bored and self assured Oh no, I know a dirty word… Слегка улыбнувшись, Мойра вспомнила, как по несколько раз просматривала живое выступление Тори. Певица была настолько эмоциональна, что у девушки захватывало дух. Представив в голове образ рыжеволосой исполнительницы, которая пела с неподражаемой ухмылкой на губах, О’Хара чуть-чуть охрипшим голосом пропела повторяющиеся строчки… Hello, hello, hello, how low? Hello, hello, ahh… Клавиши мягко прогибались под пальцами, когда девушка сыграла мощный проигрыш, наслаждаясь звучанием столь любимой мелодии, даже не смотря на то, что некоторые клавиши всё же подводили и фальшивили. I'm worse at what I do best And for this gift I feel blessed Our little group has always been And always will until the end Hello, hello, hello, how low? Hello, hello, hello! Выдохнув, ровно протягивая слоги, девушка закрыла глаза, наслаждаясь тем, что, может быть, впервые в жизни просто отбросила все сомнения и сделала то, чего просила душа… With the lights out, it's less dangerous Here we are now, entertain us I feel stupid and contagious Here we are now, entertain us Yeah… Мойра и правда чувствовала себя чересчур глупой для того, чтобы всё сделать правильно, а не так, как ей казалось, будет удобнее. То, что возникло в её голове, вся эта сцена с ванной или тупым ножом, которым она могла бы вскрыть ещё не зажившие раны, да и множество других вариантов, - было ли это то, чего она действительно хочет? Играя сейчас прекрасную музыку, которая трогала до глубины души, она уже сомневалась, что у неё нет выхода. Ей хотелось остаться и не делать новых глупостей только лишь для того, чтобы придти сюда снова и ещё раз сыграть то, что моментально лечило все душевные раны, побыть с единственным «другом», который никогда не оставит… Но опасность, которая, как она думала, ждёт её впереди, слепила глаза. Какая уже разница? Сделать это самой или дождаться когда они придут, чтобы забрать её? Глупая… Понизив голос, Мойра с такой же ухмылкой на губах, и той же болью на душе, что и люди, когда-то исполнявшие эту песню, тряхнула головой, переполненная эмоциями, и её бордовые волосы рассыпались по плечам легкими волнами. Усмехнувшись, она подумала о том, что ей не хватает майки со знаком анархии на груди, как в клипе Нирваны… Бинт на правой руке немного размотался, скользя по клавишам, но это девушку не заботило, тончайшие сладкие звуки наполняли всё внутри и снаружи, казалось, в мире больше ничего нет, кроме музыки. И пусть через несколько секунд всё закончится, это вовсе не страшно, у всего есть свой конец… With the lights out, it's less dangerous Here we are now, entertain us I feel stupid and contagious Here we are now, entertain us A mulatto An albino A mosquito My libido A denial! A denial. A denial… Произнеся последние слова, Мойра закончила игру еле уловимыми нотами, и ей казалось, она всё ещё слышала эхо от звучания инструмента: она так увлеклась, что неконтролируемо стучала по клавишам и давала силу голосу, вкладывая в исполнение всю свою боль и все переживания, не обращая внимания на ноющие предплечья. Ах, если бы она знала, что, вернувшись за пианино, будет чувствовать такую свободу, то вряд ли вообще стала бы пытаться уйти из жизни… «Нет-нет-нет, я не могу так больше, мне нельзя передумывать!» Вдруг сзади послышался грохот, что-то упало на пол, О’Хара резко повернулась назад, чтобы обнаружить того самого племянника Глории, который, повалив стопку с книгами, виновато смотрел на девушку. – Прости…те, я не хотел напугать… – И как долго ты здесь стоишь? – сухо спросила Мойра, поправив задравшуюся во время игры юбку, которая оголила её бедра. Парень тут же отвел взгляд и начал подбирать упавшие книги. – Мы уже на ты? – улыбнулся он, взяв в руки одно из изданий и взглянув на девушку. – Какая разница… – пробормотала О’Хара, закрыв крышку фортепиано и встала с ящика, сложив руки на груди, чтобы закрыться от вторгшегося в её пространство человека. – Я в жизни не слышал ничего прекраснее, – сказал вдруг молодой человек, оставив попытки собрать все упавшие книги. Оба замерли, смущённо смотря друг на друга, не зная, что сказать. Злость Мойры давно прошла, она вообще забыла, что происходило до её игры на инструменте, только её навязчивая идея никак не могла выйти из головы, и мешала ей вести себя хотя бы немного адекватно. Но после слов парня девушка почувствовала ещё большее волнение. Ей казалось, что в таком состоянии сложно думать о чём-то другом, но вот она стоит, не зная, куда деться, а в голове крутится мысль о том, какой невероятный взгляд у незнакомца… Отвернувшись, О’Хара взглянула на окна, через которые все так же пробивались тонкие лучики солнца. Она сжала губы, не понимая, какого чёрта так стучит сердце. – Кхм… – Мойра просто не знала, что ответить. – Спасибо… – Так вы… ты Мойра? Тут же повернувшись к юноше, она нахмурила брови. – Откуда ты знаешь? – Отец рассказал. Просил пополнить твой счёт на мобильном. – Ах да, – задумчиво протянула девушка. – И за это тоже спасибо. Я говорила ему, что не стоит этого делать. – Всё в порядке, – весело улыбнулся парень, сделав несколько шагов вглубь помещения. – Я Мэттью, – представился он. Мойра слабо улыбнулась в ответ, и вдруг взгляд её упал на валяющийся у самого подоконника осколок тонкого острого стекла. «Это шанс…», – подумала она и опасливо взглянула на парня. Главное, чтобы он ничего не заподозрил. Нужно скорее уйти, чтобы он оставил её в покое, а потом вернуться, чтобы закончить уже давно начатое ей дело. И не нужны никакие глупые фантазии с утоплением. Всё будет быстро. Такое уже не зашьют. – Что ж, мне пора, – как ни в чем не бывало произнесла О’Хара, двинувшись к выходу. – Нет, стой, – желая взять девушку за запястье, Мэттью тут же понял, что это плохая идея. Он просто обеспокоено взглянул на неё, преграждая дорогу. – Не уходи, пожалуйста… – Мне нужно идти, – тихо сказала Мойра, смущенно опустив глаза, сама не зная, что с ней. Но смотреть напрямую на Мэтта она не могла, уж больно странно влиял на неё этот взгляд. – Тогда скажи хотя бы, ты не злишься на меня? – Почему я должна злиться? – Я наговорил всякой ерунды… Я не хотел тебя обидеть, я ничего не знаю о жизни здесь, но если бы ты мне рассказала… – Всё в порядке, я не злюсь… Ты просто попался под горячую руку, и ты прав, здесь достаточно умалишенных, и ты ещё не представляешь, каких, – горько усмехнувшись, девушка облизнула губы, а когда подняла глаза на Мэттью, обнаружила, что он смотрит на неё с интересом и беспокойством. – Да уж, один из пациентов снял штаны и залез на подоконник, выставляя напоказ всё своё хозяйство, я как раз шел мимо по коридору, – со смехом сморщившись, сказал юноша. – Это ещё цветочки, – Мойра поджала губы, чувствуя желание широко улыбнуться, но не могла, не хотела этого, от этой улыбки больно закололо в груди, она почувствовала, что вот-вот на глаза выступят слезы. Так часто бывало, когда О’Хара испытывала положительные эмоции: от них становилось только хуже, будто организм отторгал их, как что-то вредное. – Я пойду, – тихо пробормотала она, проходя мимо Мэтта. – Мойра, – позвал её молодой человек, когда она уже подошла к двери. – Можно я тебе позвоню? Девушка застыла с ужасом на лице. Позвонит? Ей? Когда? Как, если она уже никогда не сможет взять трубку? Да и вообще, что за глупая идея – звонить пациентке психушки, этот парень сам-то точно в себе? Но Мойра вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы он позвонил… – Как хочешь, – пожав плечами, она отвернулась и постаралась уйти как можно быстрее и как можно дальше. Что это такое? Почему она так смущена, почему в той запыленной заброшенной комнате за каких-то полчаса всё так круто поменялось? Но что поменялось? Больница осталась стоять, как и прежде, никто не взорвал её, не поджёг, не остановил этих извергов, которые, как теперь понимала Мойра, не просто издеваются над чересчур буйными пациентами. Так что же теперь ставило под сомнение её решение? Музыка? Этот парень? Или то, что он сказал о музыке, исполненной ею? Скорее, всё вместе… О’Хара действительно была невыразимо глупа, если, чувствуя, как еле заметное тепло пробивается где-то в глубине её заиндевелой души, она всё ещё вынашивала идею о самоубийстве и затаптывала это тепло, не желая обретать надежду. Ведь она обязательно рухнет, как и рушилось всё до этого. Но что, если… нет? Вдруг, это крохотный шаг к спасению? Один звонок Мэттью, и она уже не будет ощущать себя никому не нужной… Но он не позвонит. Это было бы слишком хорошо, а хорошее с Мойрой случается с частотой раз в «никогда». 16:50 Поднявшись в палату, девушка немного прибралась в ней, сама не зная, зачем это делает. Написав короткую записку о том, чтобы Джулия забрала альбом и делала с ним, всё, что её душе угодно, О’Хара посмотрела на время. Она не хотела ждать наступления ночи. Уже не важно, сколько сейчас на часах, в той комнатке под лестницей её вряд ли обнаружат до того, как жизнь окончательно покинет её тело. Главное, чтобы никто не заметил, что она прошла туда. Подождав немного, зная, что сейчас все соберутся на прогулку, Мойра наконец встала и двинулась к лестнице, оглядываясь по сторонам. Некоторые из пациентов, кто самостоятельно, кто ведомый санитарами и медсестрами, спускались вниз, но их было не много, так как большинство уже было на улице после вечернего чая. Дождавшись, пока в коридоре не останется ни души, девушка убедилась, что никто не смотрит, и нырнула под лестницу, скрываясь за дверью найденной ею сегодня комнаты. К её радости, в помещении никого не было. Быстро подойдя к тому месту, где лежало стекло, О’Хара обнаружила его там же и отрывисто вздохнула. Вот теперь начался мандраж. Она помнила, как чувствовала себя в предыдущие попытки, в основном это было состояние аффекта, она вообще не сомневалась в том, что делает, потому что просто не до конца это понимала, она только немного боялась неизвестности. Но вот сейчас Мойра была в здравом уме, она трезво оценивала ситуацию и шла на дело так, словно это было необходимо, словно от этого зависело что-то очень важное. От осознания того, что сейчас произойдет, нервно затряслись руки, и девушка не знала, был ли это страх. Взяв осколок стекла, она подошла к фортепиано и положила его на деревянную крышку. Сев на ящик, так же, как час назад, когда играла последнюю в своей жизни песню, она трясущимися руками потянула за кончик и так уже разболтавшегося бинта. Хлипкие нитки путались и мешали процессу, но спустя пару минут с правой рукой было покончено. Не зная, нужно ли делать то же самое с левой, О’Хара плюнула и размотала второй бинт. Раны почему-то не казались ей такими уж неприятными на вид, Мойра только чувствовала, что теперь руки трясутся ещё сильнее, и чтобы прекратить всё это, в конце концов, она схватилась за осколок, разглядывая его и гадая, насколько больно будет делать это таким неподходящим предметом. Но девушка заставляла себя поверить в то, что ей всё равно, так же, как заставляла верить во многое, во что на самом деле никогда не верила и даже не хотела. И снова она горько сжала губы от осознания того, что всегда была кем угодно, но не собой, прожила чью угодно жизнь, но только не свою. Пыталась стать лучшей и угодить вечно недовольным родителям, которые не видели никакого разумного предела совершенству, которым, кстати говоря, сами не являлись. О’Хара затаптывала себя в грязи, убивала своё «Я» и закрывалась от мира, который просто не способен был понять и принять её такой, какой она была… Father I killed my monkey I let it out To taste the sweet of spring Wonder if I will wander out Test my tether to See if I'm still free From you Steady as it comes Right down To you I've said it all So maybe we're a Bliss Of another kind… Папа, я убила свою обезьянку, Я отпустила её, Чтобы она могла вкусить сладость весны… Мне было интересно, смогу ли я прогуляться И попробовать на прочность свою привязь, Чтобы понять, свободна ли я от тебя. Прочная, всё так же тянется Прямо к тебе. Я сказала абсолютно всё. Что ж, может быть мы – Блаженство Другого сорта… (Tori Amos - Bliss) Что ж, может, Мойра испытает блаженство другого сорта. Не от жизни, а от смерти. Наконец-то испытает… – Что ты делаешь? – послышался полный упрека оклик. Ну вот, а ведь она даже не успела занести руку… Резко развернувшись, чтобы выяснить, кто это, так как из-за волнения не разобрала голоса, девушка не знала, чувствует облегчение или ещё большую боль при виде помешавшего ей человека. Юноша подбежал к ней, выбив из рук осколок стекла, то ли со злостью, то ли со страхом смотря в её глаза. Мэттью опустился на колени перед О’Харой, не зная, что сделать первым делом: вернуть на место бинты или успокоить, так как девушка вдруг перестала держать себя в руках, и слезы полились из её глаз быстрее, чем она успела это осознать. – Зачем? Господи, да что же это такое, – напряженно сжимая губы, парень пытался разобраться с бинтами и всё время поворачивал руки Мойры так, чтобы она не задела раны, но она дергалась снова и снова, пытаясь высвободиться, уже не понимая, чего хочет больше: умереть или крепко обнять молодого человека, которого она едва знала. Спустя несколько тянувшихся целую вечность минут и после безрезультатных уговоров и просьб успокоиться, повязки вернулись на свои места, хотя и были наложены не очень искусно, но это было хоть что-то. Так думал Мэтт, пока по щекам Мойры продолжали стекать слезы, и она лишь всхлипывала, пытаясь скрыть своё лицо от молодого человека. Завязав последний узелок, он взял девушку за плечи. – Вот уж не думал, что за один день в моей жизни произойдет больше, чем за целый год, – пытаясь отвлечь неудавшуюся самоубийцу от её темных мыслей, Мэттью неуверенно улыбнулся. Растеряно хлопая ресницами, чувствуя, как давят тяжкие оковы на душе, О’Хара не могла выдавить из себя ни слова, так она была потрясена, что кто-то беспокоился о ней и вырвал из лап подбирающейся старухи в черном одеянии. – Я ведь собирался тебе позвонить, – сказал Мэтт, грустно усмехнувшись. – Значит, хотела лишить меня этого шанса? Девушка нахмурилась, не желая отвечать что-либо. Но одно её всё же радовало: парень не допрашивал и не ругал её. Они просто сидели в тишине мертвой комнаты и смотрели друг на друга так, словно никогда в жизни не видели людей, словно оба были с разных планет и жадно поглощали друг друга взглядами, пытаясь изучить наглядно. – Моя кофта… – сказала вдруг О’Хара свои первые слова после того, что произошло. – О, ну конечно, – Мэттью был так шокирован, что, закинув кофточку девушки на плечо, совсем забыл о ней. – Я ведь искал тебя, чтобы вернуть её. И подумал, что ты могла бы вернуться в эту кладовую... А я не верил, что случайности не случайны… – Я швырнула тебе в лицо свою жизнь, – вскинув брови, Мойра застывшим взглядом уставилась на свою вещь, которую парень тут же стянул со своего плеча и накинул на плечи девушки. Затем он удивленно улыбнулся, встав с колен. – Так со мной ещё никто не поступал! Как ты могла вообще? – издав смешок, Мэтт тут же закусил язык, боясь, что взболтнёт лишнего. О’Хара поняла, что такой легкости не чувствовала долгое время, даже разговоры по душам с Вайлет всё равно помогали не надолго. Но теперь ей вдруг захотелось искренне улыбнуться, чувствуя себя ещё более сумасшедшей, чем когда-либо. Она ведь только что чуть не свела счёты с жизнью, а сама хихикает, словно это было очередной игрой, в которой она в какой-то степени выиграла... Было до ужаса странно то, что творилось в её душе, и даже если она понимала, что это такое, то не верила. Но эти глаза… – Какого чёрта ты смеешься? – не сумев скрыть улыбку, Мойра пыталась изобразить возмущение, но получилось плохо. – Это правда было смешно, – поняв, что девушка не задета, Мэттью улыбнулся ещё шире. – Швырнула свою жизнь мне в лицо. Надо же так сравнить! – закрыв лицо руками, парень тут же отнял их и потряс в воздухе, словно снимая напряжение. – Ты просто... У меня нет слов. Ты собралась резаться стеклом? Серьёзно? Дела в этой больнице обстоят ещё хуже, чем я думал. – О, да пошел ты, – обиженно надув губы, О’Хара с усмешкой покачала головой. – У меня бы всё получилось, если бы не ты. – Ну, конечно, – скептически взглянув на собеседницу, молодой человек прищурился и вдруг стал серьёзным. – Ты… Ты ведь уже делала это… – Три раза, – прошептала Мойра, сглотнув. Она вдруг испугалась, что такая цифра докажет её невменяемость этому юноше. – Неужели ты хочешь продолжать пытаться? Что может тебя остановить? Уставившись на Мэтта, девушка задержала дыхание. – Уже остановил… Ты. – Действительно остановить, а не прервать в последний момент. Мойра отвернулась, стеклянными глазами водя по комнате. Она не хотела думать, что-то объяснять, он вряд ли поймёт, да и это заняло бы слишком много времени. Это заняло порядочное количество страниц в данной главе. – Ты же понимаешь, если бы кто-то другой нашел тебя за этим делом, тебе бы продлили лечение. Или что у вас здесь делают в таком случае? «Тебе лучше вообще не знать, что здесь делают…» – Слушай… Не нужно так больше, ладно? Всё изменится. – Откуда ты знаешь? – мрачно спросила девушка. – Черт, я не умею успокаивать, просто пытаюсь сказать что-то хорошее. Давай договоримся. Я позвоню. Сегодня перед сном. И ты звони, если совсем плохо. – С чего бы вдруг я буду жаловаться тебе на жизнь? У тебя нет своих проблем? Хочешь ещё и мои взвалить на свои плечи? – Хочу, – пристально смотря на Мойру своими серыми глазами, Мэтт подошел ближе. – Если так тебе будет лучше, хочу. – Ты странный. – Нет, дело не в этом, – улыбнулся парень. – Тогда в чём? – Я очень за тебя испугался, никогда в жизни ещё так не боялся за кого-то. Не каждый день приходится спасать... девушек из передряг, – произнёс парень, закусив губу. – Наверное, я должна сказать "спасибо", – отвернувшись, О'Хара встала и прошла вдоль стопок с книгами. – Ты что, не веришь? – молодой человек вздохнул. – Хэй, ты чего? Догнав Мойру, Мэттью пытался заглянуть в её глаза, но она отворачивалась. Наконец, снова взяв девушку за плечи, он увидел, в чем дело. Она ведь только что успокоилась, но по щеке её опять текла слеза, она быстро смахнула её, не желая показывать свою слабость, хотя, было уже поздно, после всего, что этот парень видел. – Хэй, не плачь, прошу тебя, не могу видеть, как девушка плачет, я даже не знаю, как тебя успокоить, – аккуратно убрав одну руку с плеча О'Хары, Мэтт нерешительно приблизил её к щеке девушки, чтобы утереть слезы, которые потекли только с большей интенсивностью. – Мне не нужна твоя жалость, не нужно вешать на себя этот груз только лишь из-за того, что я снова что-то захочу с собой сделать. – Кто сказал, что я хочу общаться с тобой из жалости? Может быть, здесь что-то большее... Девушка повернула к нему голову, рассматривая его лицо. Такого не бывает, это просто невозможно. Её всегда использовали как красивую куклу, и кто может гарантировать, что этот парень не такой же? – Только не надо говорить, что это то, о чём я думаю, – Мэттью мягко и смущенно улыбнулся, решив промолчать. – Какая глупость… Я тебя даже не знаю… Так себя ведут только маленькие наивные дети, – сказала Мойра, выразив мысли в слух. – А чем мы от них отличаемся? – усмехнулся Мэтт. Всё, произошедшее за последние пару часов и все мысли донимающие девушку без какой-либо надежды на остановку, отошли на задний план. Эти серые глаза, этот добрый, нет, вовсе не острый, как показалось в начале, взгляд, внушал призрачную надежду, в которую всё равно не хотелось верить. Но что, если в жизни и правда может случиться что-то хорошее, просто мы слишком привыкли к черным полосам, и упиваемся ими досыта, не замечая, что светлые вот-вот подберутся ближе? – Ты как будто вышел из сна, который столько раз мне снился, но всегда казался несбыточным, – не ответив на риторический вопрос молодого человека, девушка всё ещё никак не могла остановить поток слёз, которые неконтролируемо лились из глаз. – Почему из сна? – Там было тепло… – еле слышно ответила Мойра дрожащим голосом и опустила лицо, закрываясь ладонями. Плечи её затряслись, а стыд и смущение только подстегивали плакать сильнее, она не могла поверить, что вот так просто стоит перед чужим человеком, не в силах спрятать эмоции. Но на это у неё просто не осталось сил. Мэттью, не зная, что можно придумать, просто обхватил девушку руками, прижимая к себе, чтобы ей стало так же тепло, как в её загадочном сне. И, кажется, это помогло... 19:18 Выходя из столовой после ужина, Мойра настолько была погружена в свои разрозненные мысли, что совсем забыла о том, где находится и что у неё здесь есть знакомые. Столкнувшись с Вайлет у самого входа, она попыталась принять более или менее бодрый вид. Казалось, она не видела подругу целую вечность. – Где ты была весь день? – улыбнулась Вайлет, разглядывая Мойру. – О, это слишком долгая история… – проговорила она в ответ, и провела тыльной стороной ладони по лбу, словно смахивая усталость. – Что случилось? – Ничего плохого, не переживай, – усмехнулась О’Хара, а в голове её пронеслись кадры прожитого дня, все её мысли, подозрения и… новые знакомства. – Но я в смятении, – и это была правда. – Мойра, – Хармон явно ждала подробностей, но её светящееся лицо говорило Мойре о том, что лучше сейчас не грузить её лишней информацией. – Я же говорю, долгая история, давай завтра после процедур погуляем, и я всё поведаю, хорошо? – Договорились. Договорились… Но Мойра, конечно же, не поведает ей всё. Это ради их общей безопасности. Девушка была уверена в своих намерениях держать Вай подальше от всего этого. Если только Лэнгдон не втянет её, куда не надо. Завтра будет новый день. Он всё-таки будет… И теперь, когда кто-то живой и реальный, находящийся за пределами больницы, обещает придти к Мойре снова, страхи сами по себе становятся прозрачнее, ведь не всё потеряно. В это трудно было поверить, но... Она ещё споёт.