Минус-день

Глава 7. «Инициа́ция (лат. initiatio — совершение таинства, посвящение) — обряд, знаменующий переход индивидуума на новую ступень развития в рамках какой-либо социальной группы или мистического общества. В психологии это процесс личностной самоидентификации (осознание себя взрослым и ответственным), когда человек попадает в условия, требующие самостоятельности (например, необходимость полностью материально обеспечивать самого себя).» Алс. «Все смешалось в доме ОблоМских!» Это я себя так чувствовал после почти недели усиленного обучения с той несчастной двадцаткой псевдоэльфов. Все-таки, даже «бразильская система от Солка» не спасала их шахматный порядок от меня, косорукого. Занимались мы со «сранья и до отрубежа», и, будь я все еще человеком, ласты склеил бы еще в первый день. Потому что, так махать сельскохозяйственным инструментом, пусть и деревянным прототипом… Мы с успехом заменили бы целую артель комбайнов, и только к концу седьмого дня до меня стало постепенно доходить, чему нас тут, собственно, учили. Ну да, я немного «жираф», но ведь и до меня доехало. Все движения, что нам показывал мастер Йода вовсе не относились к боевым. Больше всего они напоминали именно какой-то ритуальный танец, хотя чаще всего я себя чувствовал поваром. Потому что все движения моей косы, ставшие за эту неделю более четкими и плавными, приводили к мысли, будто я чищу огромную картошку, или морковку. Все мы словно добывали нечто из кокона трав, так мне казалось. И это «нечто» должно было оставаться неповрежденным. Ага. Этого я не мог сказать об окружающих меня учениках. Все-таки из строя я выпадал капитально. Мастер старался обучить нас работать парами или тройками, но я с безоговорочным успехом разрушал все его построения, причем, самое обидное, старался все сделать правильно, аж до слез доходило. Но в меня будто бес вселился, то кому-то чуть голову не отстриг, а потом едва прическу не подровнял, вместе с ушами. Но эльфы делением размножаться не желали. Так что, большинство ушастых были заняты вовсе не изучением новых движений, а спасением себя от моей вездесущей косы. Я заметил, что уже со второго дня многие, лишь при взгляде на то, как я инструмент держу, вздрагивали и глаза отводили. Обидно. Тем более, что въедливый коротышка мне «Помпею» не простил, прикапывался к любому моему промаху, отпуская такие едкие комментарии, что шерсть дыбом вставала на голове. Ниже-то так ничего больше не отросло, так «голеньким» и бегал, привык уже. Одно хорошо – ввиду повышенной занятости я больше с Висом и Солком практически не сталкивался, не считая одного раза, когда после местной бани, куда все пару раз в неделю наведывались (турецкие «хамамы» отдыхают!), столкнулся нос к носу с зеленоволосым исчадием. Шел я весь расслабленный, теплый и почти розовенький (надо сказать, что моя кожа постепенно теряла свою перламутровость, сравнявшись цветом с остальными аборигенами), так вот, шел, никого не трогал, предвкушал сладкий сон, как вдруг меня сзади сграбастали чьи-то ручки прямо поперек тушки! От неожиданности чуть не поседел, и пока отбивался от поползновений, Солк мне на ушко с придыханием прошептать успел, что дни до моей инициации считает, и погладил там…куда достал. Не знаю, почему на него так реагирую, меня и тошнит от него и адреналин литрами выделяется, и сердцебиение зашкаливает. Эта сволочь озабоченная всегда знает, как меня из равновесия вывести! Выдравшись из его цепких ручонок, и чуть не покусав с испугу, всю ночь глаз сомкнуть не мог, все ворочался, и впервые в этом странном мире мне пришлось себя удовлетворять, благо водяной покров над кроватью был звуко— и взглядо— непроницаемым. Потом утром стыдно стало. Уж не мальчик, чтоб онанизмом заниматься, да вот что-то за все время пребывания я у аборигенов так ни одной особи женского пола не обнаружил, хотя гормонами от всех так и фонит. Наводит на размышления, не так ли? С ужасом думаю, КАК они тут друг друга удовлетворяют. Ох, что то мне нехорошо… Прорвав перегородку ранним утром, пока все еще спали, сполз вниз, весь разбитый и утонул в жарком взгляде Койса. Шестым чувством осознал, что мой спаситель доморощенный ВСЕ мои манипуляции утренние если и не видел, то прочувствовал или предугадал? Бли-и-ин! Под этими серебристыми сверкающими глазами я покраснел ВЕСЬ, до кончиков волос, наверное. Вот уж не знал, что мой новый организм на такое способен. — С добрым утром! Вхус чесал? – благожелательно осведомился мой индеец. А я, не кстати вспомнив значение этого слова (та статуйная запчасть, в которую я вцепился в свой первый день в храме), был готов провалиться сквозь пол и ниже, только кто ж пустит? Пока я воздух в легкие запихивал насильно, Койс по-хозяйски поправил на мне сбитую приземлением тряпочку-сари, и белозубо просиял. — Если хочешь, могу помочь с этим. О! Вот уж чего я точно не хочу, так это ТАКОЙ помощи… По-видимому, прочтя на моем лице ответ, Койс вздохнул и кивнув своим мыслям, успокоил: — Ну, ничего, все равно скоро инициация… Да, теперь мне значительно легче… Ну просто камень с души, воз с сердца, шомпол в зад… Ой, это не из той оперы! Короче, на утреннюю разминку я приполз уже никакой от нервозности и тревоги. Пострадавших сегодня точно прибавится. То-то у нас теперь такие «шахматы» перекошенные. Псевдоэльфы, словно почуяв грозящие им неприятности, сегодня от меня шарахались с удвоенным усердием. Даже наш вождь близко не подходил. Зато к вечеру, немного умаявшись, я, наконец, успокоился. Ненадолго. Так как мастер Йо нас собрал и провозгласил, что мы уже готовы к принятию инициации, и завтра с утра он нас ждет в храме Кими, дабы ввести нашу группу в стройные ряды служащих Кими. И гордо так нас своим тигрячьим взором окинул, лапоть ушастый. Осчастливил. Значит уже завтра… Стану я… блин, кем? Геем? А то все так плотоядно на мою ж*пу облизываются и предвкушают эту долбанную инициацию, что про другое я просто думать не в состоянии. Черт, и сбежать то некуда, за все время так и не сподобился ничего об этом мире узнать толком, косой махал, дурень и жизни радовался. Дорадовался. Завтра «инициируют» и прощай, мой гетеросексуальный образ! И чего они все так на меня реагируют? Я что, какой-то особенный? Новеньких – вон сколько, почти 20 штук, так почему я? Из-за цвета волос, что ли? Темненьких тут, кроме меня не видел, все остальные – как радуга, от ультафиолета до инфракрасного, а вот каштановых волос, а тем более черных – ни у кого на макушке не видел. Так и покрасить можно, что им свет клином на мне сошелся? Весь остаток вечера, сначала в столовой, потом уже у озера, я пытался добиться от Койса внятных объяснений, как у них тут процесс инициализации протекает, но спустя пару часов, у меня создалось впечатление, что я об стенку башкой бьюсь, причем без каких-либо последствий для первой и с явным тупизмом для последней. Короче, Койс изворачивался как угорь, и так меня запутал, что ту ночь я опять глаз не сомкнул. Черт, надо было или бежать вчера, или местной валерьяночки попросить, думал я, вывихивая челюсти в зевке, и тупо переставляя когтистые лапки по дороге к храму рано утром. Поесть нам так и не дали, потому мой путь сопровождался утробным завыванием оскорбленного желудка. Койс, конвоирующий меня к храму, странно косился и прядал ушками, в которых по случаю торжества, звенели симпатичные серебряные серьги, состоящие из цепочек с шипастыми звеньями, заканчивающиеся скелетными кистями рук, таких маленьких, что наводило меня на мысль о трупиках фей. Даже у человеческих младенчиков таких маленьких рук не бывает. Но по мере приближения к черной громаде храма, все посторонние мысли из моей головы как ветром выдуло. Даже знобить стало с нервов. Мой сопровождающий, будто почуяв, прихватил для верности мой локоть и сосредоточенно поволок меня внутрь, в черный проем, тем самым отсекая всякие нехорошие мысли о побеге. Как говорил мой бывший шеф: «позняк метаться, птичку съели». В этот раз мы направлялись в совершенно незнакомую мне часть храма, прошли несколько лестниц, и по ощущениям, находились где-то на 6-7 этаже. Молча пыхтя в темноте переходов, старательно обходя углы и вездесущие урны с пеплом, я терялся в догадках, но никак не смог себе объяснить – нафига я все это терплю. Несмотря на страшные зубы и окружающую долину хищную растительность, ничего меня, в общем-то, не сдерживало от побега, но я упорно оставался в долине, словно зачарованный. Размышлял, крутил так и этак, и только стукнувшись ногой об косяк и зашипев от боли, наконец, сообразил, что больше всего меня удерживало от побега собственное неуемное любопытство. Которое, как известно, сгубило кошку, понял я, когда мы вывалились в огромный, ярко освещенный зал, уже заполненный моими сокурсниками группы «молодой колхозник». За спиной у каждого из новичков стоял невозмутимый псевдоэльф, увешанный скелетиками, перьями и прочей бижутерией, производства местного народного творчества. Койс направился к концу шеренги и, подпихнув меня на место, замер за моей спиной. Украдкой от нечего делать я стал рассматривать зал, узкие окна, прорезанные в черном камне стен так часто друг от друга, что казались воздушной решеткой, пропускали восходящее солнце внутрь без ограничений, так что весь зал переливался, залитый ярким золотистым светом. Окна были прорезаны с трех сторон, а вот четвертая стена, украшенная затейливым каменным панно, как бы терялась в тени, создавая впечатление, что лучи света ее обтекают, не задевая тени. Под ней из пола вырастала огромная каменная плита, типа «стол-жертвенник». Напрягая глаза, я старательно пытался уловить мотив узора, но «соскальзывал», потому просто плюнул мысленно, и перенес взгляд на стену напротив нашей шеренги. Сквозь узкие окна просвечивали горы, напоенные светом, парящие над туманными подушками облаков. Сразу вспомнились картины Рериха, и хоть я и не являлся его безоговорочным ценителем, но навскидку вспомнил пару-тройку его пейзажей. Внезапно шеренга чуть дрогнула, когда в маленькую незаметную дверь в зал вплыло ЭТО. Проморгавшись, я с трудом опознал в расфуфыренном мелком пернатом нашего любимого мастера Йо. Серебряные перья полностью скрыли его патлы, а серо-зеленую тряпочку заменило роскошное сари из густо-черной материи, почти полностью покрытой серебристой вышивкой с мотивами костляво-растительного происхождения. Сопровождали его четверо эльфов-мутантов, издалека смахивающие на терминаторов, в полностью черном одеянии, с одинаковыми пепельными волосами. Осанке мелкого босса могла позавидовать и сама английская королева, нет, ну каков перец-то! Остановившись перед строем, вождь окинул нас пронзительным взором, поселив пару мурашек, и толкнул проникновенную речь. — Все вы прошли обучение, и были признаны годными к службе Великой матери Кими. Щедростью ее вам всем дарована была вторая жизнь, потому, служите ей честно, беспрекословно и воздастся вам от трудов ваших! Что-то у меня такое чувство, что я в Храме Христа-Спасителя, на Рождественском богослужении, блин… Вздохнув, я перенес вес с одной ноги на другую, за что был буквально пригвожден к месту жгучим тигрячьим взором. Ой, не надо было привлекать внимания! — Здесь и сейчас будет проведена ваша инициация, затем вместе со своими кураторами вы отправитесь на свою первую работу! Ой, бля, чего это эти мордовороты ко мне поперли?! Надеюсь, моя первая работа не в местном борделе будет?... Но, выкинутый из строя предательским тычком сзади, я лишь пискнуть успел: — И ты, Койс?!... Меня подхватили под ручки и ножки четверо пришедших с пернатым гадом терминаторов и поволокли к стенке с панно, где неаккуратно брякнули прямо на ледяной камень жертвенника. Пока я судорожно матерился и бился в их граблях, из камня выдвинулись вверх четыре столба, к которым меня и приковали, изобразив из моей дрыгающейся тушки георгиевский крест. Потом, весьма невежливо с меня содрали тряпочку, обнажив перед всей толпой, и старый гад, воздев свой костяной посох к высокому потолку, начал скакать вокруг жертвенника, подвывая заунывный мотивчик, прерываемый моими проклятиями на родном русском, за неимением местного эквивалента. Надо сказать, дуэт у нас получился просто отпадный, даже Койс, предатель блондинистый, поближе подобрался, наверное, слова заучивал. Но нечаянно скосив глаза на панно, я поперхнулся словами. Изображение, вторя словам заунывной песни мастера Йо, пульсировало и проступало все резче, и чем лучше я его видел, тем страшнее мне становилось. Созданное из мозаичных кусков камня всех оттенков от белого до черного, через радугу серой палитры, на стене, чудом избегавшей солнечных лучей, проступило изображение огромной воронки, словно сотканной из гравюр Дюрера к знаменитой трагедии Данте Алигьери. Костяки и люди, жестоко перекрученные, изломанные и вывернутые, своими телами создали огромную спираль, уходящую вглубь камня, и сейчас, прямо на моих глазах, эта спираль разворачивалась, похрустывая и открывая в самом центре огромный провал – как глаз бури в центре урагана. Оттуда веяло просто нереальным холодом, и мое обнаженное тело сотрясалось от его дыхания. Чувствуя, что ничего хорошего мне «оттуда» не светит, я забился с удвоенными усилиями, а когда из зева жуткого «скелетоворота» выпростался огромный дымный пузырь, вот-вот грозящий лопнуть в дюйме от моей тушки, я зажмурился и, теряя последние капли мужества, завизжал от ужаса так, что у самого в ушах зазвенело. Когда воздух в легких закончился, я приготовился набрать новую порцию для следующей арии, но притормозил, поняв, что похрустывание и треск, доносящийся до меня со стены, равно как и песнопения гадского вождя стихли. И в этой звенящей тишине послышался мелодичный женский голос, спокойный, как удав после обеда: — Чего орем? Рядом со мной раздалось суетливое покашливание и голос мастера Йо подобострастно ответил: — От переизбытка чувств, Владетельница! — Да?... – протянул недоверчиво первый голос, словно бархатом окутывая меня, — А мне кажется, от ужаса, вон — даже колокольчики поджал, голосистый. — Кхе… — пробулькал старпер ушастый, а я от негодования и моментально обрушившейся на меня волны стыда вытаращился, столкнувшись с ласковым взглядом черных, бездонных глаз. Рядом со мной и мастером стояла невысокая изумительно красивая молодая женщина, ее бледная кожа светилась в лучах солнца, переливаясь, словно припорошенная серебристой пудрой. Длинные, почти до пола густые черные локоны, изящно спадали по складкам дымчато-серого вышитого просторного платья, обрамляя нежное узкое личико с точеными чертами, стрельчатыми соболиными бровями и яркими огромными глазами, в которых то и дело пробегали искры смеха. — Ну что, — усмехнулась красавица, — налюбовался? Елки зеленые! Так замечтался, что и забыл совсем, что висю тут на манер шашлыка, в костюме Адама на потеху всей честной публике…Ну, мастер, волк в овечьей шкуре, я тебе еще припомню это унижение! Ярость, клокотавшая внутри, помноженная на ошеломительную улыбку незнакомки, заставила меня совсем голову потерять, потому я и не успел свой длинный язык прикусить. — А ты? Налюбовалась? Может, отвяжешь уже? – и я глухо звякнул цепями. Сдавленный вздох пронесся по зале, наподобие порыва ветра. Казалось, даже солнечные лучи заколыхались. А незнакомка звонко рассмеялась и проронила мелкому гаду: — Спасибо, мастер, повеселил! – А потом, положив мне на живот маленькую узкую ладонь, тяжелую и холодную, словно камень, спросила: — Ну, голосистый, послужишь мне? А я уже ничего не слышал, только ее ладошку всей кожей чувствовал, ниже сдвинутую, она уже не была ледяной, нагрелась, а от ее тепла загорела и моя кожа. Все-таки отсутствие женщин сказалось, мрачно констатировал я, ощущая нешуточное возбуждение. — Да, — прохрипел мгновенно пересохшим горлом, лишь бы ее ладошку убрать. Черт! Не хватало еще совсем опозориться, со стояком на глазах у всего колхозного спецподразделения! — Вот и ладушки! – Осчастливила меня эта… — Йо, освободи малыша, он согласен. Наконец она убрала руку, и, склонившись надо мной, ласково провела по волосам. — Красивый получился! Не забывай меня, голосистый, — она нежно чмокнула меня прямо в поджатый живот, чуть пониже пупка и повыше…стояка… Ее густые локоны скользнули по моей коже электрическими разрядами и она исчезла, растаяв в воздухе прямо перед моим ошеломленным взглядом. Фух! Шумно выдохнув до сих пор задерживаемый воздух, я понял, что столбы вместе с моей тушкой опускаются на каменную столешницу. Моментально подскочившие эльфийские мордовороты сняли с меня цепи, и я сел на плиту, свесив ноги и негодующе сверля мелкого пернатого взглядом. Но свершиться мести праведной не дал Койс, поднесший мне ярко-мышастое сари. Взяв его за предложенную руку, я кое-как соскребся с холодного камня, сверкая стояком и, внезапно, почувствовав небольшое жжение, скосил глаза на свой бедный живот. И офигел так, что и стояк пропал! На моих бедрах вокруг всей тушки сияла татуировка, изображавшая древко, увитое ветвью с листьями. В районе пупка, древко переходило в сверкающее хищное лезвие косы, уходящее по моему животу вниз, заканчиваясь в районе… ну, того места, где, собственно и моя плоть. Мляяя! Красота по всей длине… А в том месте, где брюнетка меня поцеловала, где-то в районе середины лезвия, на тонкой веточке блистала небольшая голубоватая розочка. Капец. Еще бы указатель намалевала – «все геи планеты – сюда!». Пока я тупил, Койс заботливо замотал меня новым сари, и, обхватив за плечи, увлек обратно в строй. Краем сознания я заметил, какими завистливыми глазами меня провожали не только новички, но и их кураторы. Но все еще не прошедший шок, не давал сосредоточиться. Как в тумане, перед моими глазами проходили по одному соискатели, их распинали на столбах, из дымного «глаза бури» появлялся тонкий, еле заметный туман, окутывавший прикованных и исчезал, оставляя за собой подобные моей татуировки. Вот только розочка… больше никого таким украшением не одарили. Наконец, псевдоэльфы закончились. И перед заново выстроенной шеренгой выступил наш отец родной, голубь сизокрылый, чтоб ему ни дна, ни покрышки. — Вот и свершилось! Теперь вы – истинные дети Кими! И, явив нам сегодня свой пресветлый лик, Она выделила одного из вас, проявив невиданную щедрость. Дальше я его лепет не слушал, слегка прибалдев. Так значит, эта дева – сама Кими! Ошизеть! Ихняя богиня во плоти меня в пузо поцеловала! Голова моя слегка закружилась от переизбытка ощущений, словно я еще чувствовал ЕЕ губы у себя на …розе. Это за какие же такие вокальные способности меня отметили? Тем временем пенек пернатый все еще вещал, я даже краем уха пытался вникнуть. — …Эти изображения – есть суть вашего нового воплощения, всегда с вами, всегда под рукой… Эпс, это он о чем? О татуировке, что ль? Это теперь у меня персональная коса, да еще и с розой будет? -…Сосредоточьтесь и вызовите свои косы! А как? Что я прослушал? Оглянувшись на остальных, выставил правую руку чуть вперед, как и они, представил у себя в ладони теплое дерево отшлифованной тяжелой рукояти, и даже вздрогнул, когда в моей руке возникла коса из темного гладкого дерева, со сверкающим жутковатым лезвием, больше похожим на изнасилованную алебарду, с синеватого металла которой на мозаичный пол сфланировало несколько светло-голубых лепестков. Обалдеть! Они еще и пахли так одуряющее, что я чуть не расчихался… Но подавил чих, почуяв на себе завистливые взгляды. Ох, не к добру мне такой «довесочек» на тату… Задним местом чую предстоящие неприятности. Тем более, что коса у меня оказалась на порядок богаче, чем у всех остальных новобранцев, и металл, на дамасскую сталь похож – с переливчатым узором. Вождь меж тем разорялся, что дескать, до первой благодарности нам остаются старые имена, а вот потом…когда мы «покажем себя во всей красе» — присвоят нам персональные имена. А сейчас мы дружненько топаем в столовую, набиваем брюхо и отправляемся с нашими кураторами на первое задание. И еще раз нас всех поздравил. Все, теперь я – «косяк Ее Величества Кими!», или правильно будет «косец»?