color trip

Он проснулся где-то в шесть, может, даже раньше. Сразу направился в ванную, дабы не разлеживаться до состояния каши. Он всегда встает чуть раньше шести. То ли привычка, то ли выжимки вечного графика. Чашка кофе после водных процедур - их всего две за день. Дико сладко, почти приторно, обжигающе горячо… На сборы уходит около получаса, иногда с погрешностью в пять минут. Чуть больше- отклонение, практически непозволительное… Выходит из дома где-то в семь, иногда даже чуть раньше, когда какие-то придатки мыслей разрастаются в черепе и удушают, подобно веревочным канатам. До универа сорок минут пешком, пятнадцать на автобусе. Вообще-то в большинстве случаев добирается он именно пешком, плотно заткнув ушные раковины наушниками, в которых, кажется, уж слишком громко отбиваются звучные ритмы. Громкость наполную - может, чтобы меньше думать, или не думать совсем. Мысли расхлябывают, расслабляют. А легкий утренний воздух и громкие биты стирают мысленные картинки и символы в сознании до идеально чистого, кипельно-белого листа. Сэхун учится на социологическом. Вообще-то в планах была живопись, но ведь не всегда выходит так, как хочется. И теперь, обучаясь на социолога, отдает все возможные силы. Ибо если взялся, доводи до идеала. А мысли…Они отвлекают… Путают, ломают, дробят, рвут и больше не склеивают. Четкий график, четкая планировка… Отступать поздно, бессмысленно и, как-то, слишком эгоистично. А все то, чего хочется, как-нибудь потом. Обратно тоже пешком. Придя, полчаса на еду, полчаса на отдых. А потом бесчисленные страницы конспектов, десятки определений, задач, текстов. Не потому, что этого хочется. А потому, что необходимо строить чертовы жизненные опоры - железные стержни, каменные блоки, бетонные стены. А как иначе? Как потом, если сам не можешь сделать из себя опору? Лишнее время-повод почитать дядек, вроде Вебера или Спенсера, до головной боли, до почти полного онемения глаз и конечностей. Потому что опора строится не из песка и гальки, а из собственных костей, крови и пота. Ложится Сэ не позже двенадцати. В дни чуть более свободные, чем обычно и в выходные он рисует, дабы не потерять какие-никакие навыки. Подобно цветочной пыльце оседают на корочках сознания полуразбитые надежды. Туманящим паром обдает лески стремлений к необходимому истинно для себя, и плавит, плавит, плавит, опьяняя рассудок запахом паленой мнимой реальности. Поэтому Сэхун старается меньше размышлять. Мысли не просто орудие ума. Мысли - инструмент излома, подачка слабости. Лучше брыкаться в сотнях имен, дат, фамилий, теорий, лиц, терминов и понятий, чем утопать в собственных разрушенных детских и юношеских мечтах, несбыточных иллюзиях, мазохистских самоедских рассуждениях о собственной слабости, несостоятельности, неуверенности. Дробить фарфоровую куколку на мелкие осколки, оставляя лишь внутренний штырь - сильный стержень, опору. А потом собственными руками заливать цемент в формы с отверстиями по центру где-то в сантиметр и застывшие один за другим наживлять на стальной прут. Человеческая жизнь- поле для действий самого человека. Мы есть то, что сами сотворили. Мы - та сталь, что отлита собственноручно. Сэхун строит себя крупица за крупицей, камень за камнем. Ведь чтобы было на что опереться, нужно это сотворить, выстроить, закрепить, упрочить. И лишь единожды в неделю он позволяет себе думать, размышлять, жить, делая чертовы 1686 шагов до скалистого побережья, и, сидя там, прямо на камнях, вытянув ноги перед собой. Несколько, кажется, бесконечно длинных, текучих часов, втягивая через тонкие губы слегка прогорклый, но до безумия свежий, живой воздух, заполняя легкие солеными воздушными массами, а внутренности черепа - тихим бессилием и невероятно громким, почти безумным спокойствием. Черкая в блокноте какие-то мысли, строчки, все, что приходит в голову... Пачкая листы мелкими зарисовками, набросками, абстракциями. Иногда слушая музыку. Иногда проходя голыми пятками по воде. Иногда смотря в даль и думая, думая, думая, и ломая… Все внутри…Все подряд… Уже пятую неделю он сидит не в полном одиночестве. Пятую неделю Сэхун не может прожить стабильно свою единственную субботу. Около восьми приходит парень - высокий, тощий, смотрящий слишком дерзко и слишком прямо, без капли стеснения или неловкости. Каждый раз он пихает в себя таблетки со вполне явным предназначением, шурша полиэтиленовой пленкой о тонкий джинс. Именно в эти моменты Сэхун позволяет себе презирать людей чуточку больше. Улыбка на лице парня, что ломает себя раз за разом, фактически по системе, по планировке, не намного, но все же счастливее собственной. И в глазах цвета влажной сажи чуть больше жизни. Хочется впасть в истерику, катаясь по острокаменному берегу и пологим спускам. Потому что зачастую, когда выстраиваешь собственные замки, которые скорей напоминают темницы, утрачиваешь все восприятие жизни. А тот, что сидит позади, возможно и не пробовал строить, крепить, сливать и клеить, вдыхает сейчас в легкие чуть больше и чувствует больше в разы, а то и в десятки раз. Вроде просто уплата за будущее благополучие. Но для Сэхуна - очередной повод для отчуждения и презрения. Не слишком справедливо как-то. -Чувак, ну почему ты всегда делаешь это здесь? В ответ лишь смешок и хрипловато-низкое: - А что? Волной неприязни окатывает с головы до пят. - Мешаешь как бы . -Прости. И снова мерзкая насмешка, прочитанная по тонкой, безумно темной радужке. И какая-то едкость, еле сдерживаемая в трахейной трубке. Сэхун молчит, наверное, где-то час. Парень лежит, закрыв глаза. Его веки дрожат, ровно как и концы длинных пальцев. - Зачем тебе это вообще?- спрашивает Сэхун без интереса, видимо, не рассчитывая, что ему вообще ответят. - Кажется, будто есть что-то цветное. Голос парня слегка сдавленный,глубокий, с хрипотцой. -Чего?- спрашивает Сэ с явной нотой недоумения.- Это как-то глупо. Мало ли сколько грязи извне. Зачем гнить внутренне? Да и садить организм. - Все сложнее,- шепчет парень слегка сбито, чуть мягче, чем ранее, что непонятно даже чем обусловлено. - И что это меняет?- немного грубо, с толикой непринятия. - Знаешь, это вообще-то как-то невежливо,- смеется парень полу в себя, полу наружу. Сэхун смотрит также безучастно, но с легким налетом остервенения где-то на дне медово- теплых глаз. - У меня ахроматопсия,- говорит парень, проговаривая каждый слог,- не то чтобы что-то страшное, но, знаешь, безумно скучное, Чувак. И кончик губ составляет легкую, без намека на едкость ухмылку, а глаза томно закатываются и снова накрываются веками. Сэхун молчит. Сэхун смотрит в воду. Сэхун размышляет.