color trip

Он не привык вставать по будильнику и следовать каким бы то ни было планам. Иногда, только проснувшись, он идет на балкон и стоит там, подставляя затекшие после сна конечности прохладным прикосновениям. Иногда он читает, прямо с утра, чаще книги, реже публицистику. Иногда стоит почти целый час под тонкими струями в душевой, позволяя горячим каплям стекать по еще слабым рукам и торсу. Ест он с утра редко, только когда об этом вспоминает. Он вообще довольно часто забывает о тех вещах, что, вроде как, необходимы для физиологического существования. В универ ходит раз через раз, ибо это не то, что сейчас нужно, не то, что в данный момент требуется. В общем-то, на юридический Чанёль поступил лишь оттого, что не знал куда сунуться. Он хотел было на философский, но слегка перегорев, кинулся на ближайшую дорожку, что оказалась весьма не по душе. Домашние серые границы давят на клетки с огромной силой, подобной ядерному заражению от выброса. Каждый участок тела и сознания окрашен в свинцово-пепельный, а череп изнутри практически совсем угольный. Некогда у Чанёля в руках был тяжелый агрегат с массивным объективом, а перед глазами, а затем и на фотокарточках, солнечные лучи цвета янтарной патоки. Асфальт казался не банально серым, а по истине многооттеночным. Терракотовые кирпичные здания, цветные автобусные сидения, глубокое темно-лазурное, с каплей сливового, небо, безграничная зелень… А зимой легкий налет серебристо-алмазного инея на тонких, шероховатых древесных прутьях и россыпь скрипучей пыли цвета лунных бликов, набросанная на толстые стекла. И море ментольных леденцов с каким-то адским красителем, что плотным слоем ложится на ершистую поверхность языка. Только он уже слабо помнит цвет мятных конфет и тающего пушистого снега, вряд ли помнит оттенок ночного неба со звездным напылением. И на экране всего лишь серые, словно рисованные руками смелого антиутописта, картинки, что могли быть яркими, светлыми и живыми. Вот только вид этого светлого, живого, цветного Чанёль помнит только по буквам, что застряли в гортани со времен красочной сказки. И это, пожалуй, давит больше, чем что-либо, и заключает в непознанные ранее рамки серого существования. Чанёль сидит на перилах некрытого балкона, свесив ноги и болтыхая ими, нанося урон спокойствию воздушных потоков. Кто-то снизу с напыщенным волнением и возмущенностью кричит что-то. Но у Еля уши забиты мелодиями из плеера. Да и будучи без наушников, парень едва ли бы обратил внимание на назойливые упреки. Он будто бы выстроил щит от лишних шумов, звуков и голосов. Чанёль выходит из дома чуть позже полудня. Ветер встречает его дружелюбно, с распростертыми объятиями. Середина весны - благодатная теплота и дурманящий аромат зеленой свежести. Только какая разница, если двенадцать месяцев в году видишь примерно одно и то же. Говорят, будто бы, утрачивая какой-то рецептор или что-то вроде, все остальное работает с двойной силой. Но это совсем не тот случай. Как только дававшие жизнь и руководящие ей различные оттенки перестали насыщать своей пестротой все пространство, кажется, и вкус, и цвет, и запах стали какими-то притупленными и незначимыми. Остались лишь тактильные потребности, причем довольно острые. Чанёль всегда любил касаться разных поверхностей, будь то гладкое стекло, шершавая древесина или сыпучий песок, водить пальцами по прохладной водяной глади или по тонким листьям… Касаться чужой кожи собственными рецепторами и впитывать всю ее мягкость, гладкость, осязаемость… Чанёль, наверное, в прошлой жизни - типичный творческий, с тонким гитарным грифом в изящных, но крепких ладонях и с массивным фотоаппаратом в чехле на правом плече… А сейчас он бродит по улицам, цепляя подошвами пыль и весеннюю грязь. А затем в другой конец города, налегая спиной на поручень, мчится на автобусе, сминая все тонкие внутренние ткани ощущений реальности. А затем обратно, на электричке, с характерным сопровождающим звуком, что пробивается даже сквозь чужие голоса, доносящиеся из капелек наушников. А потом бредет к пляжу медленно, плавно, грациозно, будто пытаясь растянуть каждую секунду, ну или попросту потянуть время. Подойдя к покатому берегу, плюхается прямо на землю и достает пакетик из кармана новых джинсов. Парень с каким-то слишком неживым взглядом и до безумия выжженными прядями кидает что-то вроде: «…почему ты все время делаешь это здесь?» Нет желания объяснять внятно и доходчиво, поэтому Чанёль бросает лишь: -…ахроматопсия. Парень залипает на несколько минут, а затем, повернувшись в пол-оборота, спрашивает что-то вроде: -Что это? Ответом ему служит низкое: - Цветовая слепота. Теперь уже полная. Парень запускает пальцы в волосы и слегка тормошит их. - Ты не различаешь цвета,- отстраненно и слишком утвердительно… -Нет, просто вижу все только в смешении черного и белого. Парень долго смотрит как-то невероятно сквозь, будто бы и чанёлевского тела здесь нет вовсе. -Знаешь, это ведь не значит, что ты должен разрушать то, что имеешь,- слегка безучастно продолжает блондин,- Мне нравится черно-белая гамма. Она завораживает. Ты когда-нибудь видел рисунки углем? Чанёль, открывая глаза, старается улыбнуться. -Не черно-белый голливудский… Серый…Практически оруэлловский…Разруха и небытие… -парень укладывает длинное тело на камни, подкладывая руки под голову.- Знаешь, мне вообще-то кажется, что я вижу цвета под этими штуками, парень потрясывает в руке пакет, обдавая ушные раковины неприятным звуком. Сэхун молчит. А, в общем, что тут скажешь?