color trip

Vacant – Let Go Любая система имеет свои предрассудки (а если и есть те, что их не имеют, то большинство людей ими совсем не пользуется). А что уж говорить о жизненных порядках, что изначально выстроены на перегибах и предрассудках. Издавна известно, что все заведомо неправильное рано или поздно трещит по швам. В какой-то момент ломаются и сэхуновы установки, а мерки плавно перетекают в разряд невыполнимого. Только сам Сэхун упрямо бежит, падая и стирая ладони в мясо, лишь бы не разгребать внутренние околесицы. И тем самым окружает себя неразрешимым все больше, скручивая винты и гайки сильнее в оковах. Вот уже вторую неделю вместо положенных двух-четыре чашки кофе, две из которых -крепкий, без молока и сахара. На сон не больше шести часов. Ведь чтобы спать больше, надо и быть чем-то большим, чем просто студентик, с целью аля будущее в шоколаде, яро презирающим все вокруг и панически боящийся, что медовые капли глаз окрасятся в истинный- цвет сырой земли, грязи, и покажут наконец всем, что есть этот О Сэхун. Чуть больше таблиц, чуть больше схем. Чуть больше синей пасты и мягкой сточенной стружки, с серой грифельной крошкой, на листах 27*18, в мелкую клетку. Без лишних почему и потому что. Лишь больше, больше, больше. Лишь наизнос. А каждую субботу все те же 1686 шагов по ровной дороге, в полной тишине, что разрушается лишь изредка вскриками птиц или скрежетом резины об асфальт проезжающих мимо автомобилей. А затем несколько часов наедине с шумной стихией и парнем, с которым, как ему кажется, идет игра сил и возможностей. *** Темные пряди разлетаются в разные стороны от прохладных дуновений. Лицо поднимается к небу, обнажая перед ним черные бездны глаз, опустевшие, почти полностью пустые. Медленные, плавные движения ног, но при этом довольно широкие, крупные, пугающие. Разрывающий городской шум-потому что плеер дома, на полке, в коридоре. Где-то рядом с чашкой недопитого чая и полной пепельницей соседа по комнате. Сегодня Чанёль даже забывает провернуть ключ в замке, уходя лишь хлопнув тяжелой дверью. Прятать в небольшой комнатке общежития все равно нечего. Все, что можно было украсть -украдено. А из личного там только, разве что, фотоаппарат, который теперь уже и не жалко. На этой неделе Чанёль позволит себе выпить две таблетки, вместо одной. Бешеный стук, подобный страшному камнепаду - он думает это рушатся скалы, и с каждым камешком отколупывается кусочек собственной жизни. Громкий плеск , звон, лязг, будто летит и бьется фужер с дорогим Шардоне - он думает это волны разбиваются о крупные камни, забирая с собой песчинки и мелкую гальку, а вместе с тем ,обломки его ребер и рваные куски кожи. А ветер все также шелестит весенней зеленой листвой и носит легкую пыль, вздымая ее куда-то в небо, к невесомым сахарным облакам, что готовы в любой момент извергнуться леденящей влагой и смыть все человеческое, будто бы его и вовсе не было. Чанеля невыносимо тянет к неровной асфальтной поверхности. Вот так бы грохнуться навзничь, прямо лицом, что обтянуто белой кожей, и ладонями в острые камни, до цветных отпечатков. И лежать бы так несколько суток, да так, чтобы никто не видел, и каблуками ботинок, сапог, туфель вгрызался прямо в мякоть тела (Хотя о какой мякоти речь? Он ведь даже не помнит когда последний раз прилично ел). Он в последнее время смотрит в небо уж слишком часто. А в последние дни он будто видит там тонкий силуэт- он думает это тот парень с набережной, что выглядит более жалко, чем он сам. Наверное, просто действие этой дряни слишком длительно. Чанель вдруг вспоминает, что такое стыд, осознавая, что даже видя проблему, он ничего решить не может. Ему действительно хотелось бы хоть чем-то помочь парню. Только бы ему самому кто помог. *** Они знакомы уже три месяца. С каждой неделей взгляд напротив кажется все больше чем-то обыденным и значимым. Что-то вроде пролитого солнцем света, которого обычно и вовсе не замечаешь, но и жить без него, вроде как, не положено. В выямке приоткрытых пухлых чанелевских губ под триллион застывших букв, что разобьются с треском о землю, выдохи он сильно и чувственно. Сэхуну хочется его то ли топить, да так, чтоб длинное тело погрязло в густой жиже ниже его самого на целую голову, то ли тянуть пока есть хоть какие-то силы полуистлевшей жизни в теле. Но больше всего хочется подойти, склонить голову на бок и тихо, почти шёпотом, предложить: « Может вместе поищем способ исчезнуть?». В глазах, покрытых охро-янтарной пленкой, что видится Чанёлю лишь черно-белой, кинематографической, всего лишь куски реальности, которые размолятся в мелкие гранулы всего через какой-то год. А на щеках от ветра тонкая кожа краснеет и дает трещины. Скоро потрескается и сам Сэхун. Чанёль подходит сзади, кладя ладони на хрупкие плечи, и ведет кривую от их основания до кончиков пальцев. Сэхун не оборачивается. Чанёль вдыхает терпкий аромат с чужих высушенных до предела волос, а выдыхает куда-то в шею. По чужой коже проходит волна мелких выступов, бугорков. -Пойдем ко мне,- врядли похожее на приглашение или просьбу.Просто утверждение, просто сухой факт. Чанель всматривается в чужой затылок. -Ну пойдем. И черт его знает, кто действительно это все начал. Рассекая пространство двумя парами ног одновременно, все больше вязнут они в сумраке и неясности . А хитрый ветер дует все также как и прежде, будто бы так всегда было, есть и будет. Чанель держит Сэ под локоть -боится, что иначе тот растворится в эфемерной теплоте, выдуманной улицей. Сэхун ухмыляется беспричинно, беспочвенно. Кожица в уголках губ все также сохнет и трескается. Белые пряди в лучах солнца совсем бесцветные. Янтарь глаз теперь прозрачно- льняной с золотым напыление у зрачка. В просторной сэхуновской комнате до безумия душно, а в нос моментально ударяет маслянистый, вязкий ладан. По углам - индийские благовония. В комнате слишком чисто и слишком пусто. Светлые стены и бледный паркет. Из мебели лишь светлый шкаф -на вид липа, небольшой стол со стеклянной столешницей, а на нем ноутбук и стопка тетрадей. Окна плотно закрыты. Полное ощущение, что тебя душат, обхватив шею массивными руками и сдавливая. Тошно. -Тебе не тяжело здесь?- хрипло откашливаясь, спрашивает брюнет. -Мама говорит, что эти палки успокаивают. Она принесла их пару месяцев назад вроде. -Они даже так, не зажженные, душат. Мы можем открыть окно? -Да я и зажигал то их всего раз. Тонкие пальцы скользят по раме, опуская ручку на 90 градусов. Струи прохлады сочатся в комнату и сливаются воедино с терпким дурманящим ароматом, опьяняя рассудок. Сэхун стоит у окна, когда чужие руки ложатся на его бедра, а пухлые губы замирают у основания шеи, шумно выдыхая. Сэхун бездействует. Чанель целует медленно, томно, влажно, в плечо, предварительно отодвинув кончиком носа плотную ткань. Сэ тяжело дышит и разворачивается лицом. Его длинные пальцы забираются под чужой свитер и блуждают по взмокшей коже. Чанель целует Сэхуна осторожно, плавно, как-то нежно, проводя языком по очертаниям губ, будто бы пытаясь их увлажнить . И рваные стоны несколько часов в чужие ключицы не заглушат безумия, сегодня общего, одного на двоих. И умелый язык не вымоет налета отчаяния с чужого живота, чуть ниже пупка. Залежи сэхуновских костей и мышц будут реагировать моментально, болезненно отдаваясь во всех частях. И от этого отчего-то приятней и как-то спокойней. Сам же он намеренно царапнет чужую спину и сожмет чужую талию до бардовых разводов. А пока Чанель будет осторожно касаться чужих бедер и мягко, почти жеманно, сжимать их, Сэхун прощупает его ребра с внутренней стороны и, надавив сразу двумя пальцами, спросит: -Больно? Чанель выдохнет громко, с хрипом, почти со стоном. -Да какая разница. -И правда. А когда все закончится, Чанель снимет с руки часы, которые почему-то не снял прежде, и наденет их на сэхуновское тонкое запястье. Сам же ляжет на чужую грудную клетку, обессилев, и выдохнет: - Отсчитывай минуту. С гулким стуком разлетятся стаи у Сэхуна под ребрами и с новой силой будут биться о костные перегородки. - Девяносто. Ты же знаешь, что это не совсем нормально?! - Адреналин, все такое. - Мы лежим уже минут пятнадцать спокойно. Пора бы ему уже успокоится. Думаю, тебе нужно пить меньше кофе. Сэхун посмотрит с недовольством, а потом прикроет веки спросит: -Почему мы имеем всё, и все равно ни черта не живем, бежим от жизни намеренно? Чанель проведет пальцами по серым (для него) прядям. -Как думаешь, все будет лучше? Что-нибудь изменится, Чанель? -Ты и сам знаешь, что в любой момент можешь перекрутить все на все сто восемьдесят, переиграть все. Только вряд ли ты этого захочешь. Ты живешь так, как живешь. И скорее всего по-другому просто не выживешь. Ты дышишь этим, этим чувствуешь. А, может, и не чувствуешь совсем. Но так ведь проще? Чанель коснется губами чужой щеки и сомкнет веки. В уголках сэхуновских глаз заблестит влага- наверное, он долго не моргал.