Линзы

Michael McCann – Icarus [Deus Ex: Human Revolution OST] Первое, что услышал Фрэнсис, попав в просторный холл навзничь разгромлённой студии, охранную систему которой, не особенно утруждаясь, хакнул не далее как пару минут назад – скрежещущий грохот, с мелодичностью бензопилы, скоблящей грифельную доску, исполненный, насколько понял поморщившийся технарь, рассыпающейся в мелкую крошку мраморной раковиной и постанывающим от переломов пластиком душевой кабины. Притчард не использовал щедро дарованные природой семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что Адам, причина воцарившегося в фешенебельной квартире хаоса, в ванной… Где же ещё, в конце концов, ему быть, в гостиной-то уже всё расколочено. Ни единого целого предмета, чёрт побери, не осталось: коробки, что глава службы безопасности «Шариф Индастриз» за минувшие полгода так и не удосужился разобрать, выпотрошены и смяты, по кухонной стойке разметалось нечто, отдалённо напоминающее останки посуды, цилиндрическая кофемашина – бешеных денег, между прочим, стоила! – скомкана в, как минимум, три слоя. Несчастный ковёр из натуральной шерсти разодран в ошмётки, голографическая панель, время от времени то попискивая, то скатываясь в хрип, жалко бормочет что-то невнятное: взбешённый хозяин – Фрэнк бы поспорил на всё своё движимое и недвижимое имущество – в слепом неистовстве от души саданул по аккуратному белому диску голосистемы. Спинка стильного дивана, когда-то обрамлённая изящной резьбой, продавлена мощными пинками, старинный телескоп сброшен со штатива, а в центре безобразного пейзажа лежал перевёрнутый журнальный столик, в потолок ощерившийся крупными осколками-пиками. В углу у окна валялась рамка для фотографий, а вокруг по истоптанному ковролину разлетелись множество крошечных обрывков. Кто был запечатлён на снимке, сообразить несложно. Притчард и не ожидал, что обнаружит что-то иное – госпожа тер Хорст, администратор комплекса Чайрон-билдинг, захлёбываясь в истерике, часа четыре названивала Афине Маргулис и с жутким акцентом повторяла, что мистер Дженсен по возвращении из «длительной командировки» заперся у себя, и беседовать с персоналом наотрез отказывается, а охранники кондоминиума с удивительным благоразумием к нему соваться, естественно, трусят. Фрэнк и сам бы ни за что сюда не полез на их месте, но… больше некому, как бы абсурдно ни звучало. Ни пафосная болтовня, какой бы искренней она ни оказалась, ни модули социальной коррекции должного результата не принесут – и слава небу, если не спровоцируют Адама, и без того в данный момент здравомыслием похвалиться не способного. Действовать силой – воплощённый суицид: человек, в одиночку штурмовавший напичканный бойцами, ловушками и механизированными средствами обороны Тай-Юн-Медикал, центральный порт Янцзы и, электромагнитным импульсом лишённый почти всех аугментаций, секретную базу Беллтауэр, перещёлкает неопытных секьюрити, разве что неудачливых воришек встречавших, как семечки, особенно учитывая то, в каком он состоянии. Шариф порывался отправить к Адаму бригаду медиков, потом всерьёз подумывал про какого-то психолога… а Фрэнсис скептически фыркал, осознавая, что Дженсену, кроме самого Дженсена, помочь не сумеет никто. — Адам? — вкрадчиво произнёс Притчард, остановившись в арочном проёме, ведущем в небольшую спальню, ныне, впрочем, больше похожую на воронку от прямого попадания артиллерийского снаряда. — Это Фрэнсис, ты… не набрасывайся на меня, о’кей? С твоими клинками я предпочитаю общаться по переписке, — нервно пошутил он. Ему немногое удалось рассмотреть, слишком протяжную дистанцию он подобрал для безопасного расстояния. Адам, судя по всему, сидел на стилизованном под кафель полу, упираясь подошвами изнахраченных сапог в потрескавшуюся, с внушительным сколом чашу унитаза. Из ванной в ответ прилетел обесцвеченный усталостью баритон: — Убирайся к чёрту. Фрэнсис, как ни странно, понял, что убивать его не будут – Дженсен не тратит энергию на пустые слова – или не сейчас, по крайней мере. Он заметил, что Адам, с неуклюжей неловкостью опираясь на косяк, поднялся, и сделал шаг вперёд. Следом ещё один – настороженный и подспудно-нежеланный; дьявол бы вас побрал, не смейтесь над ним – Притчард, успешный тридцатишестилетний спец по информационной безопасности, вполне сложившийся индивидуум со своеобразными, но заслуживающими уважения философией и мировосприятием, ощущал себя пятилетним пацаном, сброшенным в яму, наполненную ядовитыми змеями. Один лишний вздох, несвоевременный звук или банальный чих – и от Фрэнсиса Притчарда останутся только файлы с досье да воспоминания. Адам умеет убивать. Адам любит убивать, и чем хуже ему, не имеет значения физически или морально, тем с большим мастерством, с большей алчностью он отнимает чужую жизнь. Он грёбаный берсерк, и Фрэнк, в принципе, крыса канцелярская, как ему подобных гениальных ботаников называли в эпоху бумаги, совершенно не умеющий за себя постоять в мире реальном, а не киберизмерении, умирать, если начистоту, не торопился. Каждый нерв его тела, каждый инстинкт настойчиво нашёптывали обладателю о том, что ему здесь весьма не рады, а значит, лучше бы убираться подобру-поздорову и поскорее, а Фрэнк отмахивался, с какой-то сумасшедшей бравадой решив, что если не сегодня – то никогда. Что ему терять? Он прокрался в клетку с разъярённым хищником, бросающимся на стены, буйствующим в алом гневе. Заходящимся в пронизывающем город неслышном вое – лишь небоскрёб Чайрон вибрирует его страданием и давит на людей, душит их неясным страхом одиночества. Как легко его уничтожить, кто бы поверил – его, удачливого сукина сына, смерти которого жаждали сотни врагов, победила женщина и чисто по-женски: беспощадным ударом, нанесённым в самое уязвимое место. В сердце. Зверь мечется и рычит, грызёт прутья и без труда истребит всё живое на многие-многие мили… но рана глубока, и там, в самом её эпицентре, нарастает и множится чёрная агония. Отравляет его, «ангела смерти», самым смертоносным орудием – предательством. Фрэнсис смотрел, как мимические мускулы Адама на мгновение презрительно дёрнулись, заколебался, раздумывая – так Адам реагирует на его беспардонное вторжение или их просто свело мучительной судорогой. Неуловимо жужжа десятками крошечных сервомоторов, верхние конечности свились в замок на испещрённой изобилием шрамов груди – на секунду вздрогнул коммутативный мост, пропущенный вдоль ключиц для страховки плечевых суставов, подвергнутых дополнительной нагрузке; микрохирурги и инженеры приложили массу стараний, чтобы скелет напичканного современнейшими модификациями организма выдерживал немалый вес и чудовищную мощь встроенных в исковерканную ранениями плоть усовершенствований. Дженсен не похож на человека. Звучит сурово и жестоко, но прямолинейно, с честностью, превратившейся в одно из главных достоинств Притчарда и основу их с Дженсеном отношений, как-то сразу не заладившихся… Глупо и, по совести, слегка стыдно, но когда-то Фрэнк использовал малейшую возможность, чтобы насолить Адаму, испортить его репутацию в глазах Дэвида – без саботажа или намеренной подставы, он ведь лишь хотел, чтобы тот уволился из «Шариф Индастриз» к такой-то матери. Тогда он и сам бы не нашёл причин своего поведения, а теперь именно те дурацкие причины заставили его заявиться в район стихийного шторма, чтобы напряжённо взирать на раздавленного мерзкой истиной бытия мужчину. Вслушиваться, как шелестит сложнейшее переплетение проводов и титановых сочленений. Осязать, как сквозь тонкие мембраны в лёгкие нагнетаются и исторгаются в атмосферу, касаясь его щеки и шеи, рваные выдохи. Адам ненавидит себя таким. Обнимает неспособными чувствовать тепло ладонями защищённые пластилексом плечи и, поигрывая желваками, отворачивается от незваного гостя, вмешавшегося в его не предназначенную для чужого любопытства боль. — Убери линзы, пожалуйста, — попросил Фрэнк. — Хочу видеть глаза. С тех пор, как Адам впервые после госпиталя и реабилитации вошёл в здание «Шариф Индастриз» в день заварушки на фабрике, он никогда ни перед кем не показывался без одноразовых, оттенка тёмного чая линз, оформленных под солнцезащитные очки. Словно прятался за ними. Отсекал мир от себя или себя от мира – никто не рисковал у него поинтересоваться, как не интересовался и тем, почему в его квартире второй раз за последние три месяца меняют зеркало. — Под ними нет глаз, — огрызнулся Адам. — Нихрена там больше нет, кроме чёртовых железяк. Во мне вообще больше нихрена нет, кроме этого ёбаного металла! — взорвался он и резко развернулся, предсказуемо наткнувшись взглядом на пресловутое многострадальное зеркало. Он не размахнулся. Он едва ли прилагал усилия – кулак его непринуждённо притронулся к глянцевой поверхности, погладил практически, но оказалось достаточно, чтобы сияющая крошка сплошным каскадом стекла вниз, рассыпаясь по обломкам раковины и полу. — Ты ошибаешься… — Нет! — рявкнул Дженсен. Снова грохот. Тяжёлые, щедро сдобренные неконтролируемой ненавистью удары врубались в стену, в размозжённые обломки штукатурки, каких-то флаконов из-под лекарств, личных принадлежностей и свёрнутый с пазов кран. — Зачем теперь все это нужно? — он перевёл на Фрэнсиса нечитаемый, непонятный из-за его долбаных затемнённых линз взор. — Нахрена, я тебя спросил?! — Никто тебе не ответит. Ты сам решаешь, как относиться к тому, что с тобой произошло, — покачал головой Притчард. — Я терпел во имя Мэган, смирялся, заставлял себя, пытался использовать во благо – для неё! А она постоянно лгала мне, спала со мной и лгала… дешёвка, — Адам болезненно скривился и стиснул челюсти, а в нижнюю губу, вспарывая слизистую до крови, вонзилась кромка ровных зубов. Он длинно выдохнул и утомлённо сполз на пол. — Знаешь, я почти отпустил. Принял, что она умерла, да и какой у меня выбор был? — горько усмехнулся Дженсен. — Считал, время лечит, и когда-нибудь я смогу наслаждаться будущим, которое она так старалась приблизить. Я не просил, — он стиснул механический кулак, — этого, но… думал, что если так судьба раскидала, смысл на стены лезть, когда столько перспектив – только отомстить для начала тем, кто её убил, потому что должен, потому что не имею права не отомстить! — он вдруг рассмеялся, и сквозь болезненный хохот его явственно сквозила тоска. — Вся жизнь в задницу, блядь, — смачно припечатал Адам. — И как теперь? Ради чего?! Фрэнсис не раздумывал. Он наплевал на радужно поблёскивающее стекло на полу, на реальный шанс порезаться и на то, что, собственно, делает. Опустился рядом с Адамом, нависал над ним, глядя сверху вниз, на него, вынужденного откинуться затылком на обшарпанную стену, чтобы поддерживать зрительный контакт. — Ради меня, — чётко вымолвил Фрэнк, вкладывая в эту крамольно-сакральную фразу недвусмысленный подтекст. Даже через кристопластик линз он увидел, как часто мелькают густые ресницы Адама. Модифицированный зрачок начальника службы безопасности, расширяясь, раздвинул пластины металлически-серой радужки, внимательно считывая визуальные образы – Притчарду мнилось, что он буквально слышит, как уникальные высокочастотные процессоры обрабатывают первичную информацию и, скомпоновав её в темпоральные пакеты, по тонким нанонитям, свитым с глазным нервом, передают непосредственно в мозг. Рот Дженсена чуть приоткрылся от удивления, и костяшки правой кисти бездумно проехались по подбородку – эту тупую бородку Фрэнсис, наверное, с первой минуты знакомства мечтал обстричь. — Эм… я не знал, что ты гей, — негромко, с несколько туповатыми интонациями проронил Адам. — Маленькая такая гомофобия, ага? — с сарказмом парировал Притчард, состроив пренебрежительно-надменную гримаску. — Нет, — обескураженно покачал головой Дженсен. Фрэнсис помедлил с полминуты, но безрассудно счёл, что хуже уже не станет определённо – пик миновал; пароль произнесён, отзыв получен, полёт нормальный, турбулентности не замечено. Конечно, как показала практика, до Дженсена как до жирафа доходит, эмоциональная реакция выявляется с запозданием, но с Эмпайр-Стейт-билдинг Фрэнк чихал на его проблемы аккомодации к обстоятельствам. К чёрту сомнения, страхи, смущение и прочую социальную муть, подождёт до завтра. А сейчас он, аккуратно дотянувшись, нажал подушечкой указательного пальца на расположенную у виска кнопку вживлённой в лицевые кости дужки, и проклятые линзы, скукожившись тонкой полоской, наконец спрятались. — Вот и чудесно. Поднимайся, — велел он. Смутился. — Поехали ко мне. — Вот так сразу? — изумлённо вскинул бровь Адам. — И не мечтай, — фыркнул Фрэнк, впрыгивая в родную и комфортную маску язвительного засранца. — Отоспишься на диване в гостиной, у тебя тут как танк Шермана прокатился. Страх, терзавший его на протяжении всего дня, схлынул подобно горной лавине. Он сказал Адаму то, что давно бы должен был сказать, и не из-за каких-то претензий на взаимность – ради той честности, что вылепила их дружескую и профессиональную связь, а Дженсен… повёл себя совершенно иначе, категорично не так, как предполагалось. Нет, Притчард не жаловался, учитывая то, что ожидал он, просчитывая последствия с завидным рационализмом, если не безжалостного избиения, то матерной тирады, да и признался скорее под влиянием момента, зная наверняка, что нечто в таком духе безусловно заставит уничтоженного предательством мужчину встряхнуться, отвлечься и сосредоточиться на подброшенной пище для размышлений. Адам встряхнулся, да. И… дал ему надежду. Ложную, не исключено, лишь призрачную – что с него взять, в конце концов, он же не в себе. После очнётся, подумает, взвесит произошедшее, примет самостоятельное, не навязанное ни одиночеством, ни уязвлённой гордостью решение. А сегодня переночует в квартире Фрэнка, на том самом роскошном и суперудобном диване, который Фрэнк любит больше своей широкой двуспальной кровати. Какая мелочь, все-таки, способна радовать безнадёжно влюблённого чудика. — Фрэнсис, — окликнул Дженсен, устало навалившись плечом на переборку кабины лифта. — Чего ещё? — Спасибо.