Линзы

Ganju Glitch – Crystal Day Вкрадчивый шелест стегающей пластиковые стенки душевой кабины воды смолк, и в ванной повисла душная тишина, изредка нарушаемая каким-то невнятно-раздосадованным бормотанием. Фрэнсис криво ухмыльнулся, разливая по двум глубоким кружкам натуральный кенийский кофе – баснословно дорогая роскошь, чьи синтетические и, как следствие, более дешёвые аналоги по-прежнему оставляли желать многажды лучшего. Притчард, родившийся в последнем десятилетии двадцатого века и потому отлично помнящий вкус арабики с высшей, «АА», маркировкой, тривиально не сумел отказать себе в дорогостоящей прихоти и без жалости проводил кровопускания своему отнюдь не скудному счёту ради возможности по утрам баловать обоняние терпким ароматом любимого напитка. В конце концов, ещё лет через десять подобный каприз станет для него недосягаем вне зависимости от финансового положения – зёрна негде выращивать; старинные, если не сказать, древнейшие из оставшихся на планете плантаций расположены на изрытом шахтёрскими карьерами и артиллерийскими кратерами Африканском континенте, да и те планомерно пожирает неотвратимая поступь урбана… Скоро весь земной шар, от Аляски до поглощённой гражданской войной Австралии, разделится, как Китай, на верхние и нижние города – в надстроенных уродливыми несущими каркасами фешенебельных, залитых неоновым сиянием ярусах будут нежиться богачи; бедняки, скатившись в крайнюю степень нищеты, останутся в закатанных бетоном выгребных ямах, а стремительно вымирающая зелень превратится в оранжерейную диковинку. И продолжится так до тех пор, пока наштампованные корпорациями киборги или, как их ныне политкорректно называют телеведущие, «операторы модификаций», не взлетят на воздух, подорвавшись на минах-ловушках, коварно разложенных скользкой сукой-эволюцией, раскатисто ржущей над нелепыми потугами каких-то ограниченных мартышек её приручить. Киберпанк в действии, и Притчард с желчно-злорадной усмешкой надеялся до того момента не дожить. — Потрясный запах, — мрачно отметил Дженсен. Фрэнсис кисло покривился – этот одержимый маньяк стал просто невыносим. За двое суток, что шеф охраны «Шариф Индастриз» околачивался в просторной квартире на Клэрмаунт-авеню, Притчард успел сделать весьма неутешительный вывод: его и без того прихрамывающее чувство юмора бесповоротно испустило дух. От него и год назад ни смеха, ни улыбки без особого распоряжения босса было не добиться, он редко шутил, а на язвительные и намеренно-неприятные колкости Фрэнка реагировал неизменной непроницаемой физиономией. После ранений, операций по усовершенствованию и длительной реабилитации его индивидуальность заковалась в хитиновый панцирь замкнутости и отчуждённости, а вскрывшаяся, словно гнойный нарыв, правда о «Белой спирали» и махинациях Мэган довершила трансформацию Адама Дженсена в занятный образчик матёрого декаданса. Удивляться нечему, но утомительно – много сил и терпения придётся потратить, чтобы его растормошить, и нет никакой гарантии, что получится. — Я и тебе сварил, — ответил Фрэнк, переключая канал. — Взбодрись. — Не помешает. Такое ощущение, что я спал лет пять, как минимум. — Восемнадцать часов всего, — поправил Притчард и, бросив, наконец, надоевший пульт от голопанели, уселся за стол напротив Адама. — Не драматизируй. Он пил восхитительный кофе, поглядывая на Адама поверх кромки пузатой, но изящной глиняной кружки. Наблюдал, как тот неуютно поводит затёкшими плечами и исподволь разминает шейные позвонки – импланты, даже с учётом экстраординарной восприимчивости, проявленной организмом по отношению к груде вживлённых в него микросхем, требовали неусыпного внимания к физической форме и регулярных тренировок, которые Адам, в силу определённых причин, последние несколько дней игнорировал. — Я разговаривал с Дэвидом и выпросил для тебя две недели отпуска, — сообщил он, откусив кусочек сэндвича. — Спасибо. Выходные лишними не будут, — равнодушно откликнулся Дженсен. — В клинике появиться, документы разобрать, — он неуловимо нахмурился. — Квартиру в порядок привести… — Не-а, — нахально перебил Фрэнсис. — В Чайрон ты точно не сунешься – по крайней мере, на то время, пока хернёй страдать не прекратишь. У тебя мозги спекаются, — он отставил в сторону тарелку и выщелкнул из пачки «Royal» сигарету. Прикурил, выдохнув сизый дым к потолку. — Одному тебе оставаться противопоказано, так что – извини, но если твой план заключается в том, чтобы вернуться к себе и через пару-тройку дней снова слететь с катушек, что абсолютно неизбежно, то я лучше сдам тебя психологам, как босс и настаивал. А если!.. — он несильно хлопнул ладонью по столешнице, заметив, что Дженсен напряжённо подобрался и, по традиции свив руки замком, вознамерился спорить. — Ты попытаешься мне ездить по ушам, что никто якобы не имеет права навязывать тебе лечение, я напомню, что твой контракт составлен на десять лет, и в нём предусмотрена такая неустойка, что даже если ты продашь свою задницу в гарем какого-нибудь богатого извращенца, тебе один хрен не хватит денег, чтобы её покрыть. — И какие у меня альтернативы? — хищно прищурился Дженсен. Волнующий, с порочной хрипотцой баритон его вибрировал раздражением. — Мой диван в твоём распоряжении. Наслаждайся, — едко припечатал Фрэнсис. Правый уголок рта Адама чуть дёрнулся вверх. — Что-то я не вижу разницы между гаремом богатого извращенца и этим предложением, — с предельной серьёзностью ответил он. Притчард оторопел на секунду, тщательно анализируя его слова. Эвристически разбирал каждую фонему, вертел так и сяк, оценивал степень вероятности того, что ему не почудилось и, когда убедился, что не ошибается, принимая плод воспалённого воображения за желаемое, прыснул, чтобы кратким мигом спустя искренне расхохотаться. — Шутки твои по-прежнему унылы, но их наличие доказывает явный реанимирующий эффект, — отсмеявшись, подытожил он. — Кто сказал, что это шутка? — обескураженно вскинул бровь Дженсен, но на губах его переливалась слабым отблеском блёклая, практически незаметная постороннему, но Фрэнку – отчётливо и ясно – тень улыбки. — Только одно правило, Хэллбой, — предупредил Притчард, возвращаясь к остывшему кофе. — В моём доме ты забываешь о своих долбаных линзах. — Договорились, — согласился тот после короткой заминки. Фрэнсис вслепую выстучал по компактному терминалу домашнего искусственного интеллекта короткий код доступа, запирая двери, небрежно бросил на пуф насквозь вымоченную осенним ливнем куртку и устроил на полке основательно надоевший лэптоп – он бы год жизни отдал, лишь бы хоть ненадолго забыть о компьютерах, виртуальном измерении и кибернетических модификациях. Работа вымотала его, высосала досуха, истощила до джоуля. После «Панхейского инцидента», завершившего войну технологий и про-гуманистов, проблемы корпораций сосредоточились в первую очередь на промышленном шпионаже, а вся информационная безопасность как никогда процветающей «Шариф Индастриз» находилась в ведомстве Притчарда – гения в своей области и беспросветного трудоголика, но трудоголика с примитивными физиологическими слабостями вроде сна и еды, удовлетворить которые кроме как естественными способами пока не в состоянии и самые талантливые учёные и инженеры. К несчастью, ситуация в офисе складывалась так, что ни о естественных, ни о неестественных способах поесть и выспаться до настоящего момента никто из подчинённых Фрэнсиса, равно как и сам Фрэнсис, и заикаться не осмеливался: какая-то хитровыдолбанная группа хакеров с достойными уважения упорством и мастерством ковыряла сервера «Шариф Индастриз», намереваясь стянуть свежие наработки лаборатории биоинженерии. Программисты едва успевали латать дыры, одна за другой возникающие в защите. Когда вирусная волна, запущенная в сеть в качестве маскировки, пошла на спад, Фрэнк с облегчением откинулся от голографической клавиатуры, сжевал, пару раз закусив обёртку, батончик «Кибер-Про» и, раздав поручения, радостно свалил домой. Теперь отдел и без высочайшего руководства справится, а от него, выжатого, как лимон, толку никакого. Из кухни или, если быть точными, из водружённой на кухонную тумбу внушительной сковороды, неплотно накрытой вакуумной крышкой, по холлу растекался волнующий аромат запечённого мяса. Дженсен готовил – звезда «Шариф Индастриз», как его язвительно окрестил Фрэнсис, после очередного вылета в Шанхай взял два дня выходных: острой потребности в его присутствии в офисе нет, местонахождение атакующих умельцев пока не установлено, а с рутиной и документацией и заместитель прекрасно разберётся, вот Дэвид и расщедрился… Да и выбор у него, собственно, небогатый был, учитывая, что последние несколько месяцев начальник службы безопасности вкалывал, как раб на плантациях, стремясь за опасными и почти всегда противозаконными служебными обязанностями отгородиться от расточительно отваленного ему судьбой дерьма. На поле боя ему комфортнее, чем в социуме. Он, по существу, один стоит всего штата секьюрити. Тащить куда-то на край света отряды, оплачивая расходы на содержание, обмундирование, вооружение и транспорт, нерационально, когда проще натравить на врага уникального киборга, специалиста по тактической разведке и саботажу, в своё дело всей душой влюблённого не за солидные чеки, а за густой запах пролитой крови. Он мастерски использует дарованные усовершенствованиями преимущества. Иногда… заигрывается. Чересчур увлекается по ходу задания, погружается в кристально прозрачную реальность убийства, где нет никаких ограничений и правил, кроме собственной совести – и Фрэнсис безошибочно угадывает, что творится в переплетении его нейронов в подобные мгновения. Безусловно, не от самого Адама – достаточно незримой нити инфолинка, показаний «стража здоровья», бесстрастно выводящего на монитор Притчарда чётко выверенную систолическую линию и ритм ровного, как щелчки метронома, дыхания. По ним, по сухим числам и ломаным графикам, Фрэнк мог бы сообщить, о чём думает Адам Дженсен. Шариф, тактично скрывая неизбежное удивление, промолчал, узнав, что Притчард и Дженсен, некогда с потрясающим упоением друг друга на дух не переносившие, ныне практически круглосуточно находятся на площади шестидесяти квадратных метров, не иначе, как каким-то чудом по сию пору не снеся к чёртовой бабушке всё здание. Он иногда осторожно, не переступая границ личного пространства, интересовался, как Дженсен; у Дэвида, чьё расписание значительно освободилось после того, как отпала критическая необходимость в финансировании и мелких контрактах, появилось время всерьёз задуматься над тем, что шеф его охраны, чьим стараниям благодаря «Шариф Индастриз» и выбралась из долгого кризисного штопора, перенёс стремительную череду жутких потрясений и в итоге слегка… сорвался с тормозов. Фрэнсис подробностями не изобиловал – справляется, приходит в себя, работает. Детали того, что происходило между ними за закрытыми дверями его квартиры, не вырвали бы с его уст и пытками. Посторонним незачем знать, что изредка, когда позволяет плотно законопаченный рабочий график, Дженсен готовит для них ужин: что-нибудь незамысловатое, но неизменно-вкусное, собранное ералашем из всякой всячины, приправленной пряными травами. Не для чужого любопытства тот пылкий энтузиазм, с которым Адам корпит над старыми, на винтики и шестерёнки разобранными часами, что он давным-давно пытается собрать. Никого, нахрен, не касается, что порой ночами у Фрэнсиса с трудом получается разбудить ворочающегося по узкому для него дивану Адама, потому что во сне его преследуют липкие кошмары, и он, утопая в паутине блёклых слепков прошлого, захлёбываясь мутными сточными образами, кричит подчас столь истошно, что севший баритон добела раскалённым прутом протыкает барабанные перепонки. И тот исключительный вечер, когда они, несуразные соседи по двухкомнатной студии, бросались друг в друга найденными в углу спальни носками, скатанными в невнятный клубок – грязными, разумеется, и, разумеется, принадлежащими Фрэнсису, потому что Адам на своих технологичных протезах носков попросту не носит – предназначен только им, и никому другому. Они в синхронной тождественности игнорировали тот день, когда Фрэнк забрал Адама из его разгромленной квартиры. Не обсуждали признание Фрэнка или чувства, что он испытывал к Дженсену. Нет, Дженсен не делал вид, будто ничего в таком роде не происходило никогда, напротив – в его поведение влилась некая… тщательно завуалированная мягкость на грани чуткости. Он скрупулёзно обдумывал то, что говорит и как говорит – окружающие, естественно, не придали тому значения, потому что на фоне разительных перемен, коснувшихся их коллегу и для многих друга, настолько незначительная мелочь элементарно смазывалась и выцветала, но Притчард угадывал, интуицией впитывал, что Адам не желает его уязвить. Брякнуть чего-нибудь, что его задело бы или оттолкнуло. Фрэнсис не настаивал на откровенности и не торопил события – его, в конце концов, всё устраивало и таким, каким есть. Человек, на чью взаимность он никогда не позволял себе надеяться, делил с ним много больше, чем жилплощадь или тарелки – делил упакованную, утрамбованную и списанную в утиль истину, тотально скрытую от всех – и разве этого мало для того, кто считал себя обречённым на череду постылых случайных связей с теми, чьи имена наутро испаряются из извилин навечно, оставляя лишь привкус гнусной горечи в горле? Дженсен, замерев, как каменное изваяние, сидел напротив головизора. Жадно курил, время от времени стряхивая в миниатюрную пепельницу столбик серого пепла, и бездумно смотрел куда-то сквозь мелькающую кадрами голопанель с изображением Элизы Кассан, в очередной раз методично потрошившей какого-то гостя студии из числа вымирающей про-гуманистской фракции. Притчард не стал его отвлекать – прошёл в ванную и, небрежно облившись пенным гелем, принял прохладный душ, упруго хлещущий по жилистому телу освежающими струями. С пресной физиономией посомневался, поддаться лени или привычке, и в итоге привычка победила – пришлось бриться – просушил и собрал полудлинные каштановые волосы в неизменный строгий хвост, переоделся в домашние шмотки. Почувствовал себя на пятнадцать лет моложе, как, впрочем, всегда после «ритуального омовения», превратившегося в настоящий ритуал, завершающий подобные рабочие марафоны. Понял, что, невзирая на то, что непреодолимое желание сбросить на проклятую планету ядерную боеголовку развеялось, и маятник настроения качнулся в сторону позитива, на ужин заряда его подстёгнутых купанием батареек определённо не хватит – позже, через час, наверное, когда утомление немного отпустит, а сейчас единственное, чего он жаждал: свалиться в манящие объятия ортопедической мебели и расслабиться. Адам, мнилось, и не пошевелился, пока Фрэнк шарахался – вернувшись в гостиную, Фрэнсис нашёл его в том же положении, занятого философски-отрешённым созерцанием великого Абсолюта за пеленой вселенной, только сигарета в механической кисти дымится новая. Фрэнсис устроился рядом. Посомневался и вдруг, смело дотянувшись, забрал у него «Royal», чтобы немедленно затянуться – то ли действительно соскучился по едкому забористому никотину, то ли стремился поймать запечатлённый на фильтре поцелуй, он бы и сам не дал внятного ответа. Пара минут истлела, прежде чем он осмыслил, что поверх его правой руки лежит, поглаживая гладкой пластилексовой подушечкой большого пальца крупные костяшки, прохладная ладонь, а осмыслив, ошеломлённо замер, словно оцепенел в колкой статичности, чтобы не смахнуть хрупкое очарование случайной ласки – ненамеренной, бесспорно, но пронизывающей сердце щемящей искренностью раскованной безусловности. Он бы так весь отпущенный генетикой срок провёл, именно так, и никак иначе: в инертности, сводящей мышцы диссонансной судорогой, смежив веки над подёрнувшимися пеленой вкрадчивого тумана глазами, задыхаясь в умиротворяюще-жестокой сейше проникновенных эмоций… не грохни голопанель взрывами Австралийской гражданской войны. В тот миг Фрэнк возненавидел телевидение, как адское изобретение, потому что Адам встрепенулся и насторожился, напрягая каждый мускул. Брови его свелись к переносице, взгляд цепко просканировал помещение в поиске противника, а на скулах проступили агрессивные желваки. И те пальцы, что терцией прежде тешили нежную кожу, стиснулись в крошащий кулак, дробя тонкие кости. — Адам, мне больно… — негромко прошипел Фрэнсис. — Адам! Дженсен перевёл на него озадаченно-недоумённый взор и, посмотрев вниз, на шероховатую обивку, заметил, что буквально ломает ему запястье. То, что произошло дальше, Притчард поначалу отказывался однозначно интерпретировать: Адам, кажется… испугался. Он поспешно, излишне поспешно отдёрнул конечность и отшатнулся влево, к подлокотнику. Застыл на мимолётный миг и принялся извиняться. Говорил, что ему очень жаль, и какой он идиот, и что он обязательно всё исправит – слова лились сплошным потоком, Притчард едва успевал вникнуть в смысл и сопоставить с тем выражением самоуничижительно-гневного страха, что исказило черты его лица. Заткнулся он столь же неожиданно и двинулся вперёд, намереваясь встать и, как прозорливо предположил Притчард, слинять – куда угодно и, желательно, максимально далеко. И Фрэнк ему такого шанса не дал. Дёрнул за локоть, не позволив подняться. Прильнул к широкой груди, затянутой тёмной тканью футболки, и накрыл испещрённые ранками, потрескавшиеся и чуть пересохшие губы властным поцелуем – и целовал до одури, шалея от собственной бесшабашной безрассудности, спорил с захмелевшим рассудком, доказывая, что совершает огромную ошибку, но остановиться не был способен, потому что молниеносно слетал с катушек. Он упивался своей дерзостной опрометчивостью, столь блаженной, столь ядовито-сладостной, что в ушах гулко стучало сорвавшееся в нитевидный пульс сердце. Он с триумфом пил аромат табака и мятного чая, вдыхал в лёгкие тонкий купаж геля для душа и непреложного железа. Отравлялся восторгом алчно вбираемой мягкости, почти покорности; Адам отвечал, не сопротивляясь, будто вручив ему штурвал происходящего, не проявлял инициативы, но и не отталкивал, провоцировал Фрэнсиса на новые эксцентричные эксперименты безропотной уступчивостью. Послушно запрокинул голову, когда Фрэнк, беспорядочно ероша жестковатые тёмные пряди на затылке, несильно потянул за них, открывая беззащитную шею. Чаще, сбивая мерный ритм, дышал в унисон юрко скользящему по дёснам к уздечке кончику языка; не таил удовольствия и не изображал притворного протеста – да если бы и попытался, вышло бы насквозь фальшиво, потому что Фрэнк с искренним изумлением наблюдал, как он, феноменальный синтез плоти и титана, грёбаная машина смерти, с томной ленцой прикрывает обрамлённые дужкой линз веки и прогибается назад, подставляя под хаотично-лихорадочный тактильный контакт пропечатывающийся совершенным рельефом живот. Невесомое прикосновение от узкой талии Фрэнсиса взметнулось вверх по спине, выжигая пылающий след, огладило лопатки. Аккуратно и бережно обозначилось по позвонкам, перетекло на плечо и вонзилось неумолимой кибернетической хваткой, вынудив его вздрогнуть и всхлипнуть от беспощадной боли. Конечно, планковской единицей позже он, мысленно обложив себя самыми грязными матами на двух североамериканских и одном китайском наречии, пожалел, что в принципе издал какой-то звук, потому что Адам порывисто отпрянул назад и хрипловато проронил: — Нет. — Какого чёрта? — с капризным негодованием возмутился Фрэнсис. Дженсен долго молчал, погружая комнату в плотную тишину – снова выискивал ёмкие и правильные выражения, строил фразы и подбирал интонации, и вместе с тем замыкался, сволакивал выплеснувшуюся из-под рёбер откровенность, соскребал до капли, чтобы, спрессовав её в компактный комок, пропихнуть сквозь покарябанную тупыми углами глотку обратно в солнечное сплетение. Притчард видел, как нервно дёрнулся, прокатившись вниз и вверх, острый кадык, и усердно гасил порыв встряхнуть Адама размашистой пощёчиной, чтобы он не запихивал себя обратно в цепи гулкой изоляции!.. но он, вторя беззвучию, ждал. — Я тебя переломаю, — тихо объяснил Адам. Фрэнк нерешительно притронулся к его виску, задумчиво прищурился и, вдруг ласково, с флёром покровительственной снисходительности потрепал густые чёрные волосы. Поелозил по коленям Дженсена, устраиваясь удобнее, прильнул лбом к его лбу, взирая, как когда-то, казалось, так неисчислимо давно, сверху вниз в серо-металлическую радужку, чьи пластины раздвинуты необычно-огромным, идеально круглым зрачком – ни единого изъяна. Природе столь равномерная математическая точность не доступна. — После реабилитации у тебя никого не было, — констатировал он, ругая свою знаменитую проницательность за то, что на сей раз она его подвела. — Нет, — покачал головой Адам и, скрипнув зубами, с лютой ненавистью посмотрел на протезы, раскинутые по разные стороны от Фрэнка на безопасном расстоянии, словно они, обладающие независимой от него волей, могут сотворить нечто ужасное. — Не до того было, я же считал… — «что потерял любимую женщину», — мысленно продолжил Фрэнсис. — Руки не слушаются, когда я… теряю над собой контроль, — смутился он. — Дженсен, я не биоинженер, и знаний по психологии синтеза у меня немного, — извиняющимся тоном протянул Фрэнсис. — Я могу только строить гипотезы – и заключаются они в том, что ты отвергаешь импланты, а они требуют полного слияния с моторикой. Ты отказываешься взаимодействовать с ними, как с частью организма, на уровне рассудка. Тебя сконструировали в лаборатории специально как будущего оператора модификаций. Тебя лишили права выбора после ранений, — он замялся, не осмеливаясь продолжать. — В бою всё иначе, — бесцветно произнёс Дженсен, не возражая и не соглашаясь. Он не более чем озвучил подробности, не имея интенций спорить, в особенности, учитывая тот факт, что спорить бессмысленно, когда есть лишь куча вопросов и ни единого внятного ответа. — Не смешивай жёлтое с деревянным, — мягко упрекнул Притчард. — В бою киберпротезы твоё оружие – и очень эффективное оружие, которым ты, как опытный боец, умело пользуешься, но… — он позволил себе улыбнуться, — ты же не размешиваешь сахар дулом винтовки. У тех, кто бьёт других людей палкой, есть чёткая граница между палкой и рукой. У тебя её пока нет, но, Адам, потому что времени прошло слишком мало, а дерьма случилось слишком много, — он нахмурился и, наплевав на осторожность и реверансы, решил говорить без обиняков, как и следовало человеку, славящемуся своей прямолинейностью. — Признай, что ты в ужасе. Дай себе возможность всё взвесить и смириться со своей трансформацией, переступить через неё. Осознать, что нет и не будет причин, оправдавших бы произошедшее, как нет причин заживо себя закапывать. Принять, что никаких причин для твоего существования и не нужно. Послушай, — Фрэнсис положил ладонь поверх прохладных пальцев. — Мне наплевать, из чего и для чего сделаны твои руки. — Я знаю, — немедленно отозвался Адам с обволакивающей смятенным доверием экспрессией. — Поступай так, как считаешь правильным. Так, как будет лучше для тебя – ты, поверь, заслужил немного эгоизма. — А ты? — растерянно спросил Дженсен. — Как ты считаешь? Фрэнсис ответил не сразу, а когда соизволил, на губах его играла преисполненная энигматичного самодовольства улыбка. — Я уже сделал то, что считал правильным, Адам. Теперь мне остаётся только ждать.