Линзы

Daughter – Youth (Isoform Remix) Sleeping At Last – Indian Michael McCann – Watchtower Нехотя раскрыв глаза, Фрэнсис приподнялся на локте и мазнул затуманенным дремотной вялостью взором по мерцающему заставкой экрану лэптопа. По сплошному чёрному полю, выписывая замысловатые геометрические фигуры, танцевали две разделённые двоеточием пары цифр, отсчитывающие без четверти шесть утра по стандартному североамериканскому. Простонав что-то негодующе-разочарованное, Фрэнк дотянулся до клавиши деактивации, отключил равнодушную к его страданиям технику и перекатился на живот, намереваясь вновь отрубиться – до начала рабочего дня ещё три часа, и полтора из них измученный хроническим недосыпом технарь намеревался провести с пользой. Плотная, приятной текстуры перкаль благоухала лавандой – каштановые пряди, разметавшиеся по плоской подушке, пропитались её тонким ароматом – упругая постель расслабляюще обнимала налитые ватной слабостью конечности, и уютная тишина шелестела хмельному сознанию ускользающие от рассудка сказки; Фрэнсис балансировал в узкой буферной зоне меж зыбкой реальностью и грёзами, и потому донёсшийся из-за стены звук частых шагов, достигнув мозга, исказился в множащийся на протяжное эхо топот. Притчард немедленно догадался, какого чёрта вскочил ни свет, ни заря, и с кислой миной встал с кровати, чтобы, стегнув по обнажённому животу резинкой пижамных штанов, накинуть на узкие плечи футболку, выйти в смежную комнату и спросить, наконец, что за причины заставляют его неугомонного соседа разводить кипучую деятельность в такую рань. Адам не заметил, что в дверном проёме, разделяющем тёмный провал спальни и затянутую интимным полумраком гостиную, нарисовался хмурый Фрэнсис. Он, пытаясь ступать осторожно и тихо – со стороны его неуклюжие старания, к слову, смотрелись довольно забавно – вытащил из нижних ящиков телевизионной тумбы, приспособленных под его нехитрые пожитки и гардероб, пару комплектов вирусных программ и коробку с патронами и, замешкавшись на мгновение, добавил к ним два блока AUD. Закрыл дверцы, придерживая их так, будто они могли случайно скрипнуть, и подхватил валяющееся на полке влажное полотенце, которое немедленно утащил в ванную; он, к вящему удивлению Фрэнсиса, отличался редкостной аккуратностью в плане быта – не раскидывал шмотки, не оставлял, в отличие от самого Фрэнка, чашки с недопитым кофе или тарелки с понадкусанными бутербродами на всех доступных поверхностях, не терпел грязной посуды. Несколько странно, учитывая тот свинарник, что он развёл в квартире в Чайрон-билдинг… Вернувшись, Дженсен принялся переодеваться, и Фрэнк на секунду пожалел, что не спит, ибо зрелище неторопливо раздевающегося и следом облачающегося в традиционные серые джинсы Адама вызывало в нём почти непреодолимое желание размозжить себе голову о косяк. Протезы не портили внешность Адама. Совершенно. Ни синтетическая чернота имплантов, ни имитирующие мускулы крепления, паутиной оплётшие плечи и бёдра, не могли отнять у него магнетической привлекательности, а в какой-то мере даже подчёркивали её. Оттеняли чёткий рельеф пресса и акцентировали узкую талию, приковывали внимание к объёмной грудной клетке. Кибернетические конечности, как бы кощунственно для кого бы там ни звучало, выглядели естественной частью его тела, его гармоничным дополнением, и он оперировал ими настолько непринуждённо, словно таким и родился. В определённой степени, так и есть: ДНК Дженсена – результат кропотливой работы лучших умов «Белой спирали», и его физиологический конструкт изначально предназначен к биосинтезу. Может быть, именно поэтому Фрэнсис, прикусывая пересохшие губы, таращился на него, как измождённый жаждой пустынный путник на стакан холодной колодезной воды. — Собираешься куда-то? — он заставил себя встряхнуться и отвлечься на разговор. Дженсен замер, посмотрел на Фрэнка и отрешённо кивнул. Натянул на поигрывающий мышцами торс приглушённых тонов пуловер, подхватил с журнального столика биометрический паспорт «Шариф Индастриз» и, сунув его в задний карман, ловко затянул ремни компактного набедренного ранца, куда покидал заранее сложенное в ровные стопки барахло. — К ланчу я должен быть в Пекине, — вымолвил он задумчиво и, бегло оглядев гостиную на предмет чего-нибудь забытого, двинулся в холл. — Боевой вылет? — настороженно поинтересовался Притчард. — Ночью со мной связался ван Брюгген, — ответил Адам, вынимая из хранилища револьвер. — У него появилась какая-то важная информация по «Аллен Инкорпорейтед». Насколько я понял, — он пренебрежительно фыркнул. — С Ари в принципе ничего утверждать нельзя. — Спятил? — спросил Фрэнсис; остатки предрассветной сонливости развеяло, как пороховую дымку порывом ветра. Помимо того, что имя Мельника, некогда доставившего главе информационной безопасности немало проблем – достойный противник – подействовало на него, как красная тряпка на быка, к вполне справедливому возмущению подмешивалась изрядная доля тошнотворного беспокойства. Фрэнк ненавидел это ощущение, хоть и вынужден был смиряться: нервозное волнение, густо перемешанное с тотальным бессилием, всыпающим за шиворот царапающие, как горсть двухпенсовых гвоздей, мурашки. — Тебя едва заштопать успели, — упрекнул он. Во вторник Адам вернулся с задания, как предполагалось, плёвого и неопасного, изрядно помятый, если не выразиться на лоскуты порезанный – пара взрывов, пара приветливых турелей и озверевший мехоид на закуску. Фрэнк, если честно, и не помнил, когда прежде ещё испытывал такой страх. Даже чёртова операция на Райфлмэн-Бэнк, когда тот «хрен меня знает» куда пропал со всех частот на четыре закрученных в лемнискату дня, не добавила Притчарду столько седых волос, сколько вид залитого подсыхающей кровью Адама, с трудом выползшего из салона вертушки на бетонное покрытие посадочной площадки. Собственно, не настолько всё оказалось плохо, конечно: «страж здоровья» исправно следил за состоянием обладателя, медики постарались на славу, да и электроника, напичканная в организм Адама, существенно ускоряла регенерацию, но… логика в подобных вопросах самоустраняется. Фрэнк визуализировал рутинные будни Адама. Узнал, каков запах чада и крови, окутывающий его по возвращении, столкнулся с тем миром, что окружает его вне стен офиса, на расстоянии вытянутой руки. Он тщательно скрывал страх, не подавал виду, что ошарашен – в конце концов, давно вместе работают, стыдно отчасти так реагировать. А теперь Фрэнк взирал, как Дженсен последовательно и методично собирается на вылет, каких было и будет ещё сотни, и осязал, как под рёбрами копится слепая ярость. — Босс дал добро на разобраться, я не нашёл причин откладывать, — объяснил Адам примирительно и накинул на плечи своё пижонское пальто. — Я отказываюсь участвовать в вашем коллективном помешательстве, — огрызнулся Фрэнсис. — Пусть тебя кто-нибудь из отдела мониторит, камикадзе-переросток! — раздосадованно хлестнул он Дженсену в спину. Адам на краткий миг остановился у порога и тяжело, с неподдающимися анализу эмоциями вздохнул. Устроил кисть на ручку входной двери, но вдруг резко развернулся, в два шага преодолел разделяющее их расстояние и, лёгким толчком пришпилив искрящего праведным негодованием Фрэнсиса к стене, накрыл его губы глубоким раскованным поцелуем – головокружительным и долгим, опьяняющим желанной, выстраданной на двоих взаимностью. Проникновенным. Насквозь пронизанным непритворным «прости» и кристально-чистой, прозрачной откровенностью. Первым, им инициированным, и потому ошеломляющим, ярким, вышвыривающим буйствующее сознание в эпицентр смятенной свободы. Столь чувственным, что Фрэнсис, позабыв и про нарочитый гнев, и про тревоги, растёкся по стильным панелям бесформенной чернильной кляксой. — Не злись. Это ненадолго, — пообещал Дженсен и вышел из квартиры. — Мерзавец и манипулятор, — недовольно констатировал Притчард, оттирая уголок пылающего огнём рта тыльной стороной ладони. В каждой молекуле, что составляла Фрэнсиса Притчарда, выла и металась голодным зверем алая похоть, а в черепе, пружинисто отталкиваясь от височных костей, блуждала лишь одна мысль: холодный душ. Глава отдела информационной безопасности в техлаборатории появился с опозданием и сильно не в духе. Взвинченный и ещё более язвительный, чем обычно, он начал с Синди Мартинез, наивной большеглазой блондиночки-секретарши с ресепшен, а закончив распекать несчастную девчонку, провинившуюся, если начистоту, лишь односторонне-неуклюжим флиртом с шефом охраны, принялся за непосредственных подчинённых – в принципе, давно привыкших к беспощадным насмешкам своего гениального, но на редкость скотинистого руководителя. Он отчитывал их за просроченные рапорты, за бардак на рабочем месте, за слишком затянувшиеся сроки создания новых протоколов файервола, проект которых, необходимо отметить, сам несколько недель назад бросил пылиться в дальний угол, сочтя нецелесообразным. Подытожив разнос грозным взглядом, он с неописуемым злорадством обозвал их некомпетентными идиотами, размашисто хлопнул дверью и удалился, как сытый дракон, в свой офис. Технари после его ухода дружно переглянулись, выискивая обязательную жертву, что на сегодняшний день обрекут на роль связиста между разгневанным начальником и жалкими никчёмными рабами: проще подсунуть ему кого-то одного, чтобы Притчард, в итоге устав выискивать в его действиях промахи, успокоился и остыл. Не тут-то было. Спустя несколько часов, во время ланча, в техлабораторию, стараясь казаться максимально крошечным и незаметным, скользнул Мэтт Браун – толковый ботаник, IT-специалист с парой докторских степеней и, не без оснований, любимчик Притчарда – чтобы отдать свежий доклад по инновационной методологии. Сгорбившийся в вопросительный знак Фрэнсис, упираясь подошвой ботинка в офисную тумбочку, сидел в кресле и напряжённо всматривался в голографический монитор, мельтешащий сложно-путанной биометрикой, в онлайн-режиме поступающей на компьютер через закодированный канал. Молчал, но иногда мимика его мелькала тенью беспорядочных мыслей и многогранных эмоций – от пренебрежения до ненависти. Он не повернулся к Брауну. Не удостоил его и мимолётным вниманием, только с безразличной холодностью проронил короткое: «Выметайся». Корпоративный вертолёт, штурвалом которого управляла уставшая, но улыбающаяся Малик, опустился на посадочную площадку «Шариф Индастриз» далеко за полночь. Из салона его, сопровождаемый какой-то глупой шуткой, вальяжно выбрался абсолютно целый и невредимый Адам и, попрощавшись с Фаридой, первым делом направился на верхний этаж небоскрёба, к основателю, президенту и генеральному директору компании Дэвиду Шарифу – доложить об успешном выполнении задания, если дела, ведущиеся с Ари ван Брюггеном в качестве бизнес-партнёра вообще релевантно называть успешными. В том, что Дэвид в столь поздний час находится в кабинете, нет ничего странного или необычного: его близкая к фанатичности преданность своему детищу, в совокупности с кое-какими нейроимплантами, позволяли ему посвящать работе каждое мгновение, не занятое встречами, переговорами и презентациями. Шариф – сильная личность, пожертвовавшая бесчисленно многим ради своей мечты, и Адам, какие бы разногласия между ними не возникали, уважал его интеллект и стойкость. В тот миг, когда за Дженсеном с мягким шипением закрылись двери лифта, Притчард внезапно вспомнил, что Афина Маргулис, секретарь и личный помощник Дэвида, просила зайти, что-то там проверить в её персональном компьютере – что конкретно, Фрэнк, безусловно, уточнять не утруждался. Признавался ли он себе в том, что визит в приёмную Маргулис, расположенную в непосредственной близости от кабинета Шарифа, не более чем повод на десять незначительных минут раньше пересечься с Дженсеном? Нет. Он, вопреки здравому смыслу, сумел себя убедить, что занят исключительно делом, и ничем иным, насколько бы абсурдным ни было его поведение в свете тех чувств, что и для него, и для Адама, и даже для двух или трёх проницательных служащих корпорации давно не секрет… Он вбил в строку пароль, когда-то им же и созданный, загрузил операционную оболочку и запустил диагностику систем, вскорости вычислившую относительно безвредный кейлоггер – спрятался на жёстком диске после хакерской атаки, но, лишённый порта, снятые данные отправлять не мог и заглючил. Плёвое дело, любой техник бы справился. Фрэнсис отключил системный блок, широко зевнул и едва собрался уйти, как за полупрозрачными створками претенциозной двери обрисовались две темнеющие фигуры, а сквозь стену донеслись приглушённые голоса. — …разумеется, босс, — озвучил сдержанно-отстранённый баритон Адама. — Ван Брюгген именно тот, кто идеально подходит для подобных операций. — У нас целый отдел высококвалифицированных специалистов, Дженсен, — с сомнением, словно советуясь, отметил Шариф. — Грязная работа не для них, — категорично возразил Дженсен. — Нам всем иногда приходится запачкать руки… — с иронией протянул Дэвид. — Я, — с нажимом перебил шеф службы безопасности, — пачкаю для вас руки, босс. Оставьте виртуозам их гениальность, а канализация более подходящее место для крыс. — Таких, как ван Брюгген? — пытливо спросил Шариф. — Таких, как ван Брюгген, — подтвердил Адам. В кабинете повисло недолгое молчание, и Фрэнк на секунду решил, что обнаружен – хотя он, собственно, и не прятался, однако тот факт, что он, пусть и невольно, но подслушивал, превращал его в параноика. — Хорошо, ты меня убедил, — наконец ответил Дэвид и со снисходительно-царственными интонациями продолжил: — Отправляйся домой. Отоспись. Не исключено, что скоро у тебя появится шанс обкатать свои новые игрушки. — Да, босс. Дженсен вышел в просторную приёмную и замер напротив присевшего на край стола Фрэнсиса – Притчард взирал на него исподлобья и ощущал, как липкий ком, с утра ворочавшийся в груди, медленно растекается по венам волной уютного тепла. Отпустило. Саспенс, потряхивающий нервы, развеялся без следа, будто и не сковывал мускулы судорожной статикой ожидания; и где-то под рёбрами распускалось, подобно венчикам цветов в рассветных лучах, убаюкивающее умиротворение, мурлыкающее пушистым котом, что всё хорошо. — Я же говорил, что это ненадолго, — негромко сказал Адам. — Поедем? — Поедем, — буркнул Притчард. Нормальные люди никогда не садятся за руль мотоцикла в пальто, пусть и средней длины. Байк – далеко не самый гигиеничный транспорт, в особенности, зимой, когда с трасс, пусть и тщательно очищенных от снега и просушенных роботами-грейдерами, на всадника попадает и пыль, и влажная грязь, но Дженсен… Он умудрялся выбраться из седла, стряхнуть с обшлагов микроскопические соринки и выглядеть как звезда кинематографа на красной ковровой дорожке. Или просто Притчард, по дороге безнаказанно прижимавшийся к широкой спине коллеги, спрыгивал на серый бетон парковки в настолько ошарашенном от всплеска окситоцина состоянии, что идеализировал его образ, отпечатавшийся на позвонках несмываемым тавром, да и имеет ли это значение?.. Суть в том, что до Клэрмаунт-авеню Фрэнсис добрался в куда как более благостном настроении, чем то, в каком пребывал минувшие сутки. Воскресенье, половина пятого. Они вместе поедят и, наверное, посмотрят утренние новости, потешаясь над новыми нелепицами, вещаемыми телеведущими, в действительности не представляющими и десятой части той правды, о которой пытаются рассуждать. Скупо поговорят об очередной прогулке Дженсена – он не слишком любит обсуждать то, что видит и делает во время боевых вылетов; Фрэнсис не представлял, каких богов благодарить за то, что их стало не в пример меньше, чем полгода назад. Он знал, что Адам первым делом наспех встанет под душ, а потом, пока купается Притчард, переоденется в широкие домашние штаны и футболку, приготовит какой-нибудь чудной завтрак и сварит кофе – крепкий и бодрящий, чей восхитительный запах окутает студию резковатым шлейфом. И в просторной квартире на верхних этажах небоскрёба по Клэрмаунт-авеню воцарится обманчиво-желанная иллюзия сокровенной общности. Когда подобревший и окончательно размякший Фрэнсис, вдосыть наплескавшись, выпал из ванной, теребя мокрые волосы полотенцем, наткнулся на Дженсена, стоящего у большого, выходящего на неспящий центр Детройта окна, придирчиво изучая правую кисть. Он поочерёдно сгибал и разгибал чёрные матовые пальцы, крепко стискивал неслышно жужжащий сервоприводами кулак и, внезапно раскинув пятерню причудливым сюрикеном, взвинтил её по часовой и против часовой стрелки, как дьявольский пропеллер: Фрэнк знал, какие жуткие травмы Адам способен наносить с помощью вот таких, казалось бы, невинных приёмов. Резко согнул локоть, обнажая оскаленный до микрона отточенными гранями обоюдоострый клинок, прячущийся в переплетении нановолокон предплечья, чтобы, разогнув, выпустить смертоносное оружие из-под запястья. И оцепенел, словно погружаясь в импрессию, приноравливался к ней, привыкал, но, то ли уловив за спиной шелест дыхания, то ли почувствовав затылком пристальный взгляд, обернулся, и грозная сталь немедленно спряталась в ножны. Дженсен несколько минут молча созерцал переминающегося у противоположной стены гостиной Фрэнсиса. Смотрел, взором изливая на него неописуемый поток вибрирующих эмоций, обволакивающих душу непроницаемым коконом тепла – не выразить в словах, что за блики и отражения мерцали в его глазах искусственного колера, со стороны понять не дано, ибо подчас даже сам Дженсен не сумеет внятно объяснить, что происходит в затейливом лабиринте его извилин. — Устал? — Не особо, как ни странно, — ответил Фрэнсис и, бросив полотенце на тумбочку, приблизился к Адаму на расстояние выдоха. Детройт, переживший кризис и ныне, как и предсказывал Шариф, фениксом возрождающийся из пепла, затопило сплошным неоновым океаном, омывающим амбициозные небоскрёбы Дирборна и лачуги южных кварталов, роскошные авеню и узенькие грязные проулки, брусчатые площади Кобо и ощерившиеся арматурой строительные котлованы сплошным потоком многоцветной иллюминации, и сквозь стеклопакет в квартиру на Клэрмаунт-авеню вливался мерный белый шум четырёхсотлетнего города, посипывающего, как старый курильщик, метрополитеном и взвизгивающего клаксонами. Адам шагнул к Притчарду вплотную и чуть виновато свёл брови. — Ты дёргаешься за меня и злишься… — Нет, — с беспечностью опроверг Фрэнсис. — Дёргаюсь, да. Но не злюсь, — усмехнулся он. — Странно злиться на тебя за то, что ты профессионал. — Ну… — рассудительно протянул Адам. — В общем, ты прав, конечно, но… — Дженсен, ты только извиняться не вздумай, — с улыбкой перебил Фрэнк. — Завтра или через пару часов Дэвид снова отправит тебя в очередное пекло, а я снова скажу тебе, что передам мониторинг кому-нибудь из отдела. И снова буду сидеть на инфолинке до тех пор, пока ты не вернёшься. Это аксиома, которая ни от босса, ни от тебя, ни, тем более, от меня не зависит. Адам не стал спорить – неблагоразумно оспаривать непреложные истины, древние и незыблемые, как мрак космоса, что был задолго до них и будет задолго после. Он рвано выдохнул и аккуратно, едва притрагиваясь, провёл подушечками пальцев по высокому лбу Фрэнсиса, снял ниспадающую на веки влажную ещё каштановую прядь и заложил её за ухо. Несмело приложил ладонь к порозовевшей румянцем щеке. Фрэнсис томно закрыл глаза. Болезненно нахмурился и прикусил губу, осязая, как в солнечном сплетении нарастает щемящий всхлип – ладонь, некогда прохладная, гладкая и синтетически-мёртвая, теперь ласкала мягкой рельефной шероховатостью. Она почти по–человечески тёплая. Почти по–настоящему живая. — Ты себя в рабство, что ли, за эти протезы продал?.. — прошептал Фрэнсис, и в шёпоте его звенел надломленный восторг, и бескрайнее изумление, и привкус горькой морской соли. Адам нерешительно опустил свободную руку на его затянутое рукавом футболки плечо и, словно посомневавшись с секунду, ненастойчиво притянул нахохленного, разбитого эмоциями мужчину к себе. Обнимал, убаюкивающе поглаживая по спине, и глубоко вдыхал в лёгкие благоухание густых волос, каскадом стёкших ему на грудь. — Долгосрочный контракт без права расторжения. — Что, Дэвиду достаточно ткнуть в неугодных и скомандовать «фас»? — с сарказмом поинтересовался Притчард. — Вроде того. — И зачем ты себя цепями обмотал? — Фрэнсис покачал головой и крепче прильнул к Адаму, выискивая его поддержки. — Ради чего? — Если я буду к тебе прикасаться, то хочу… чтобы тебе нравилось, — с запинкой вымолвил Дженсен. — Мне и раньше нравилось, — тихо возразил Фрэнк. — Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. Притчард не сразу заметил, что самым бесстыдным образом облапал аппетитную задницу Дженсена. Просто вдруг ощутил, что скользит прикосновением от крестца к узкой талии и пробирается под хлопок майки, ощущая кончиками пальцев волнительную шелковистость испещрённого многими шрамами эпидермиса, покрывающегося предвкушающим фриссоном… и не смог себя пресечь, априори предвосхищая, что Адам его останавливать не станет. Он бы не ответил, спроси кто-нибудь, в чём заключаются истоки его непреклонной уверенности. В интуиции ли дело или во внезапно прогрохотавшем по нейронным цепочкам инсайте, несущественно теперь и мелочно; первостепенно лишь то, что он стопроцентно убеждён – Адам, как несколько долгих недель назад, уступчиво разрешит ему эту кричащую на сотни октав вольность, преломит её с ним пополам, как белую гостию, и, причастившись до дна испитой киноварью, последует за край мира на поводке кощунственного грехопадения. Слишком давно они обтёсываются друг о друга, истирают грани дозволенного, общепринятого, стереотипного. Преступают за ставшие непростительно тесными рамки лицемерного соглашения, заключённого ими ради них самих, и больше они не враждующие коллеги, не притворные соседи и не фальшивые друзья – они нечто непостижимо иное, ещё не осмысленное, не обдуманное, не обременённое наклеенными ярлыками. Нечто высшее, надстроенное над каркасом одиночества и отторжения, мутировавшее под жестоким гамма-излучением бытности, расцветшее на щедро удобренной разочарованием почве. Выстрелившее из черепной коробки уродливыми брызгами и расплескавшее на обагрённых потёками стенах психоделичный узор подсыхающим глянцем, завораживающий элементарной многозначностью. Они сминали губы жерновами вспыхнувшей, как порох, похоти, буйствующей в крови едким щёлоком. Тонкой пенькой сплетали короткие частые выдохи, обматывали ею шеи, как парфорсом. Душили друг друга, в исступлении бесноватые, разъярившейся нежностью, и танцевали с животной грацией. Расстилали по истоптанным полам сильные крылья, за спиной распустившиеся, хлестали ими по холодным прутьям до пурпура, корёжили постылое железо невзаимности в острые пики и резали вены ржавыми обломками, перемешивая боль в боль синкопальной тождественностью. Искалеченные и изуродованные, умирали под монотонный вопль невозмутимой асистолии, чтобы, рассыпавшись серым прахом, просеяться сквозь сито сансары, откинуть плевелы сомнений и страхов. Переродиться лучшими. Перековаться друг в друге, переплавиться в домне запущенных беспощадной инъекцией адреналина сердец. Одежда, треща швами, высекала ожоги пунцовыми полосами, зализанными наливающимися синевой укусами. Спальня на форсаже взвинчивалась фантастической каруселью, смиксовывая яркие краски порока в плачущее, умоляющее, кричащее попурри, выжигающее подернувшиеся жгучей солёной пеленой глаза реверберацией гулкого инфразвука и пронзительно выскуливающего дисканта. Смехотворный белый грубо заляпало беспорядочными мазками – в него вкрадчивой змеёй вползло циничное индиго, смешало его с собой, покрыло, совокупилось с ним в безобразной оргиастической вакханалии, размазало жалкие проблески чистоты по зардевшимся углям простыней, разрывая натянутые барабанные перепонки остервенелым ультрафиолетом нейтронной звезды, жадно множащейся в ненасытной аккреции. И воцарилась омерзительно-священная синестезия, истерично хохочущая в такт рассвирепевшему ритму, дробящему вздыбленное ложе на хромающие бревисы и протяжные аккордные квинтоли. Она скалилась, металась и выла в триумфе долгожданной победы, вонзала истекающие ядом клыки в агонизирующую импульсами судорожного наслаждения плоть и пожирала сплетённых в неделимое целое любовников, захлёбывающихся мазохистичной эйфорией. Она свежевала их, миллиметр за миллиметром заживо сдирая трепещущую кожу. Она их четвертовала, отделяла конечность за конечностью, пока наконец не содрала презренную шелуху цивилизованного фарса, оставив обнажённый рассудок наедине с первобытными инстинктами, истомлёнными древним хищным голодом. Она вбивала в сведённые конвульсией ладони трёхгранные гвозди алчных прикосновений, распяла лоснящиеся потом тела друг на друге, вонзила их друг в друга до корня, до глотки, до тошноты… Зачаровала свой шедевр клеймом синергии, выдернула из потока времени стоп-кадром. Приливной экстатической волной смежила им, ещё живым, но стремительно угасающим, веки и уложила поверх тяжёлые монеты на память. Окутала вытканным саваном сакрального целомудрия, чтобы, запечатлев на челе прощальный поцелуй, вышвырнуть сквозь ослепительное гало в мудрую сингулярность – там они, спрессованные в омонимичный фрактал, недоступны для ханжеских шаблонов и мещанских стандартов. Там ими овладела энтропия – единственно значимая константа вселенной. Неумолимым гравитационным коллапсом расплющила их лихорадочные атомы на невесомые кварки, уничтожила души экзальтацией и заботливо опустила выпотрошенные удовольствием оболочки на всклокоченную постель. — Пиздец какой-то, — обессиленно пролепетал Фрэнк. Дженсен приподнялся на локте, кое-как отстранился от распластанного партнёра и, рухнув на упругий матрац, кивнул. — Поддерживаю, — хрипловато произнёс он и вдруг широко улыбнулся, а спустя несколько секунд тихо рассмеялся искренним, непритворно-счастливым смехом. В каждой клеточке, каждой частице его организма, целостного и монолитного, пузырьками шампанского вскипала хмельная лёгкость. — Потрясно, — сыто мурлыкнул он и перекатился на спину. — Ненавижу это слово, — ехидно проворчал Притчард. Адам на мгновение зажмурился и ласкающе очертил кончиками пальцев его изящную лопатку. — Да спрячь ты уже свои иголки, — с добродушной иронией протянул он. — Одним потрясным трахом ты меня не переделаешь, — язвительно отозвался Фрэнк и, тесно придвинувшись к Дженсену, уложил голову на его широкую грудь. — Меньше всего я хотел бы тебя переделывать.