Дарующая правду

– Слышишь, ты! Чёртов ублюдок! Кто бы ты ни был, это – последний день твоей грёбаной жизни! Сэм вздрагивает от звука его голоса и не сразу понимает, что Дин обращается к нему. А когда понимает, ему требуется неимоверное усилие воли, чтобы не ухватиться за эту соломинку, предложенную братом. Первый раз в жизни Сэм был бы рад быть одержимым. Это многое бы объяснило. Это сделало бы Сэма нормальным. Ему самому горько-смешно от этой мысли: только в их жизни одержимость может являться свидетельством нормальности. Хотя они оба уже практически забыли, как это – быть нормальными. А может, никогда и не знали на самом деле. Но то, что Сэм собирается сделать сейчас, выходит за границы всего. И самое ужасное в том, что он сам это понимает. Если бы у него был выбор, он согласился бы оказаться где угодно. Например, в клетке, на пару с Люцифером. Даже та экскурсия в ад теперь кажется ему приятной туристической прогулкой на фоне… на фоне того, где он сейчас. Сэм разглядывает лежащего на кровати Дина. Он как будто застывает в этой секунде, в этом моменте, в котором первый шаг уже сделан, но всё ещё сохраняется иллюзия выбора. Призрачная возможность остановиться. Сделать вид, что… Не имеет значения, что. Он что-нибудь придумал бы. Как-нибудь объяснил бы Дину то, что он проснулся абсолютно голым, привязанным к собственной кровати. Как-нибудь объяснил, если бы развязал прямо сейчас и позволил одеться. Если бы… Но для Сэма это будет означать продолжение бесконечного кошмара. Жизни в персональном аду. В котором Дин, сам того не подозревая, успешно заменил собой всю армию демонов во главе с Люцифером. Лучше уж отправиться в реальный ад. И, прикидывая собственные шансы, Сэм отдаёт себе отчёт в том, насколько они велики. Восемьдесят к двадцати, что Дин убьёт его сразу после. И Сэм согласен с таким раскладом. Он предпочёл бы даже увеличить вероятность смерти, но… на то, что Дин оставит его в живых, остаётся никак не меньше двадцати процентов. Именно такие шансы у Сэма остаться жить. Неизвестно, зачем. Ведь Дин неминуемо вышвырнет его из своей жизни. Вычеркнет. Предварительно серьёзно покалечив. Это – наверняка. Покалечив, но не убив… Ведь Дин всегда был готов на что угодно, готов был умереть сам, лишь бы только Сэм был жив… Сэм усилием воли заставляет себя не думать об этом. Это ничего не даст. Ведь даже сейчас, у самой последней черты, оставаясь самим собой больше, чем когда-либо, внутренне ужасаясь этому… он не собирается останавливаться. Он сделает то, что решил. А потом… потом Дин сможет сделать с ним всё, что захочет. Это уже не будет иметь значения. Это будет… после. – Что тебе надо, ёбаный ты урод?! – Дин в очередной раз пытается вступить в диалог с тем, кого он представляет себе на месте брата. И Сэм, вздохнув, вытаскивает из сумки, валяющейся под кроватью, фляжку. Всё. Пора объяснить Дину… – Дин, – он говорит и звук имени снова отзывается внутри мелодией пластин ксилофона. Усиливающимися колебаниями внутреннего пламени, вызванного этим… Дин… Дин… Дин… – Послушай, Дин! Это всего лишь я… – Сэм снова вздыхает, представляя себе реакцию брата, откручивает крышку фляжки и делает глоток. Святая вода ничем не отличается от обычной. Вообще ничем. – Видишь? Сэм закрывает фляжку и возвращает её обратно в сумку. – Это я, Дин. Это я. Каких ты хочешь ещё доказательств? Он спрашивает, хотя сам прекрасно знает: каких ещё. И понимает, что Дин не сможет ему ответить. Брат парализован его словами и… придёт в себя ещё не скоро. Нет. Скоро. Максимально быстро. Сэм стряхивает с себя наваждение выбора и пересаживается на кровать рядом с Дином. Поправляет чуть сползшую простыню, как бы успокаивая: да, ты раздет, но я ничего не вижу. Во всяком случае, ничего из того, что находится ниже пояса. В свете прикроватной лампы Сэм легко читает выражение глаз. Всё слишком предсказуемо и очевидно: недоумение, растерянность, тысячи вопросов, едва тлеющая надежда… Сэм вздыхает и проводит пальцами по губам Дина, вспоминая свой единственный поцелуй. Других не будет. Увы. Больше Дин не позволит себя поцеловать. Это единственное, что в его силах: отказаться от поцелуев. И Сэму искренне жаль. Он хотел бы… хотел бы поцеловать Дина. Нет. Зацеловать до потери ориентации, до жаркой ответной реакции, до ощущения карусели… Хотел бы, чтобы всё вышло по другому. Не так. Чтобы можно было рассказать Дину… Объяснить… Хотя бы попробовать объяснить… Сэм хотел бы, чтобы всё было не так… но… всё уже так, как есть. Дин очень скоро придёт в себя, оправится от первого шока, который сейчас сковал его по рукам и ногам покрепче верёвки, удерживающей запястья, и тогда… тогда Сэму понадобятся все силы, чтобы сломить его сопротивление. И он не может позволить себе растрачивать их впустую. Или просто приблизить момент физического противостояния. А поцелуй… поцелуй снимет с Дина оцепенение в одну секунду. И тогда Сэм рискует получить прямой удар головой в переносицу, или залиться кровью из прокушенной губы, или и то и другое сразу, или у Дина будет ещё несколько вариантов… Сэм снова вздыхает, расставаясь с мечтами о поцелуях, и ложится на кровать рядом с Дином. Обнимает его. На самом деле просто перекидывает свою ногу через его, кладёт руку поперёк груди, лишая брата последней возможности двигаться, предвосхищая Динову реакцию на то, что он собирается сказать. – Дин. Послушай меня, Дин. Я собираюсь трахнуть тебя. Прямо сейчас. И ты никак не сможешь мне помешать… – Дин хочет что-то сказать, но Сэм зажимает ему рот ладонью. – Дай мне сказать, Дин, – брат начинает дёргаться, и Сэму приходится ещё крепче прижать его к кровати, гася попытки сопротивления. Он пережидает самые яростные и продолжает: – Ты не сможешь освободить руки, как ни старайся. Поверь мне на слово, Дин. Всё, что ты сможешь, это заорать, когда я уберу ладонь от твоего лица. Мы в мотеле, и тебя услышат. Хозяин вызовет полицию. Они приедут и спасут тебя. Так и будет. Но, Дин! Прежде чем осуществлять этот план, подумай о том, что возле твоей кровати сумка, битком набитая оружием, в тумбочке – куча фальшивых документов с нашими лицами. Тебя спасут от меня. А что будет дальше? Мне уже всё равно. А тебе? Подумай об этом, Дин… Сэм даёт словам проникнуть в сознание. Укорениться там. Оформиться. Стать каким-то решением. И убирает ладонь, освобождая Дину рот. Ему всё равно, что тот решил. Если Дин решил заорать, значит, пусть так и будет. Но Дин только шумно дышит, приоткрыв губы. Так, как будто не может надышаться. Как будто пытается это сделать на годы вперёд. Как будто забыл, что это невозможно. Сэм с нежностью проводит пальцами по его лбу, обводит линию бровей, поглаживает висок, щёку, перемещается за ухо… Дин мотает головой, пытаясь остановить руку Сэма. Прекратить эту ласку. Но только подталкивает брата вперёд. Он наклоняется, прикасаясь губами к мочке, обводя языком рисунок раковины, оставляя влажный прохладный след… – Сэм! Что ты творишь?! Остановись! Давай поговорим! – О чём, Дин? Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе в подробностях, как именно собираюсь тебя… – О, чёрт! Сэм! Чёрт! Скажи, что это не ты! – Это я, Дин. А это ты. И всё, что я могу сказать тебе, это… постарайся расслабиться. Тогда, возможно, тебе понравится. Мне бы хотелось, чтобы тебе понравилось… Но, даже если нет, Дин, это меня не остановит. Пойми. Меня ничто не остановит. – Блядь! Ты, сука, извращенец! Я был прав! Ты… – Ёбаный урод… – покорно соглашается Сэм и прижимает губами бьющийся на виске Дина пульс. – Не старайся меня разозлить. Не выйдет. Хотя… – он спускается поцелуями к плечу, проводит языком вдоль ключицы, – …можешь стараться. Мне это никак не помешает. Сэм говорит правду. Исключительно правду. Теперь его ничто не остановит. Не сможет оторвать от Дина. Заставить прекратить. Он мягко проводит ладонью по руке Дина. Как тогда, в туалете гей-бара: от привязанного к спинке кровати запястья, до подмышечной впадины. Повторяет весь путь губами. Останавливая попытки Дина сопротивляться, вывернуться из-под него, прижимая к кровати теперь уже всем весом своего тела. Глаза Дина сверкают бешеной яростью. В них никакого намёка на желание. На то, что Сэмовы поцелуи хоть сколько-нибудь приятны. Скорее… скорее противны. Сэм слишком хорошо знает брата, чтобы обманывать себя, глядя на изломанную, искривлённую в презрительном омерзении линию рта, на заострившиеся от нервного напряжения черты лица… ну и чёрт с ним! Пусть! Сэм просто возьмёт то, что хочет! Достаточно того, что его собственный барометр удовольствий почти зашкаливает от этих, пока почти невинных, прикосновений. Сэм больше не обращает внимания на Диновы реакции, сосредоточившись на своих. Он целует, гладит, облизывает, обводит языком соски, слегка прикусывает их губами, и тут же зализывает коротким и жёстким движением языка, прижигает влажную кожу воздухом и целует снова, спускается ниже, притирается щекой и подбородком к чувствительной тонкой коже на животе, вылизывает тёмную выемку пупка, линию мышц пресса… растворяется в собственных ощущениях. В своём собственном бешеном возбуждении. Таком, как будто это не он с Дином, а Дин с ним проделывает все эти штуки… Ему требуется вся сила воли, чтобы оставаться одетым, чтобы не торопиться, не позволить себе скомкать, сломать, испортить свой единственный раз. Свой первый и последний секс с Дином. Он хочет получить всё. Успеть почувствовать, запомнить, прикоснуться… Он так сосредоточен на этом, что не сразу понимает, что Дин больше не пытается его разозлить. Не несёт всякую хуйню про извращенцев и пидоров. Не вырывается. Не сопротивляется. Не пытается заехать коленом в пах. Вообще не двигается. Сэм тоже замирает. Останавливается, прижавшись губами почти к самой кромке простыни, всё ещё укрывающей Дина до бёдер. Останавливается, как будто возвращается в реальность. И чувствует вдруг… чувствует, что в грудную клетку ему упирается… член Дина. Динов стояк. Такой, что рёбрам почти больно от этого соприкосновения. Блядь! Не в силах поверить собственным ощущениям, Сэм распрямляется. Усаживается поверх Диновых ног. И некоторое время рассматривает сверху вниз явное свидетельство его возбуждения, обрисованное натянутой простыней, подтверждённое влажным пятном, расплывающемся на ткани… – Дииин… – Сэм всё ещё не может поверить. Подцепляя пальцами простыню, стягивая её вниз, он смотрит в лицо Дину. Впитывает взглядом запрокинутый подбородок, сжатые челюсти, с силой зажмуренные глаза, капли пота на висках… все эти признаки… сопротивления очевидному. Очевидному… Он медленно переводит взгляд вниз… У Дина стоит. Ещё как! Сэм судорожно сглатывает и невесомо проводит указательным пальцем от основания до головки. Член Дина отзывается на это касание, приподнимается, как будто пытается увеличить площадь прикосновения. Как будто сам по себе, отдельно от Дина, молит о Сэмовой руке. Но Сэм не торопится. Теперь и вовсе некуда торопиться. Теперь… – Дин… – брат вздрагивает. То ли от звука голоса Сэма, то ли от того, что Сэм забирает в ладонь напряжённую мошонку, приподнимая, поглаживая, слегка потирая пальцами сверхчувствительное место между ней и задницей… а может, от всего сразу… но Дина выгибает на кровати. Сэм слышит, как скрипят зубы в попытке сжать челюсти, удержать стон, и его самого перетряхивает от Диновых ощущений. – Сейчас, Дин… подожди… Сейчас… будет ещё лучше… Сэм путается в словах и в собственной одежде. Забывается настолько, что отпускает Дина, съезжает с его ног, пытаясь выпутаться из штанин джинсов. И только раздевшись, вспоминает, что… но Дин не сопротивляется. Во всяком случае, не Сэму. Только если самому себе. Но и эту борьбу безнадёжно проигрывает, судя по судорожно вздымающимся в такт дыханию рёбрам, по подрагивающим коленям, по бешеному пульсу, по бесполезной попытке погасить встречное движение, когда Сэм наклоняется и берёт в рот его член. Да. Дин толкается глубже, проезжая головкой по языку, оставляя чуть солоноватый привкус смазки, упирается в нёбо… Сэм замирает. Ему нравится чувствовать желание Дина. Хочется, чтобы он сам… Но Дин больше не двигается. Даже не дышит. И только пульс, который Сэм чувствует языком, сообщает о том, что брат ещё жив. Сэм сильней прижимает пульсирующую вену. Плотнее сжимает губы и… сдвигается вверх… позволяя Дину выйти почти до самого конца… почти… Сэм снова замирает… снова ждёт, слегка поглаживая кончиком языка самый верх головки, уздечку, обводя губами по краю… ждёт… и Дин не выдерживает… сдаётся… снова толкается внутрь, и, когда Сэм позволяет ему, забирая почти до горла, уже не сдерживаясь, двигается, задавая темп… откровенно трахая Сэмов рот… опрокидывая самого Сэма в эйфорическое, почти предоргазменное, состояние… Сэм успевает в последнюю секунду. В тот момент, когда Дина уже почти выкрутило оргазмом, заклинило в высшей точке, в ожидании… Сэм отстраняется, сам готовый застонать от сожаления, и пережимает рукой ствол под самым венчиком… сильно… почти до боли… Дин вздрагивает. Всё его тело пробивает судорогой. Он рефлекторно пытается вдвинуться в кольцо Сэмовых пальцев, вскидывается, толкаясь членом… Но Сэм держит крепко. Не позволяет. Не даёт. И разочарование от этой невозможности выбивает из Дина первый за всё время звук: короткий, какой-то болезненный, полустон-полувыдох… Он замирает, пугается собственного голоса, действующего на него, как отрезвляющий коктейль. Сильнее Сэмовой руки, сжавшей член. Сильнее… но недостаточно сильно… Эффекта хватает только на то, чтобы не просить. Не умолять Сэма позволить ему кончить. Затолкать готовые сорваться слова обратно в глотку. Блядь! Ощущения Сэма ничуть не лучше. У него у самого стоит так, что почти больно. И даже не почти: весь низ живота охвачен реальной тянущей, ноющей болью сведённых мышц. Его самого колотит от ожидания. Желания кончить. Сумасшедшего. Бешеного. Такого, как никогда. Но… Дин… Ободрённый этим именем, пусть произнесённым всего лишь мысленно, пизданутый воображаемый музыкант радостно ударяет молоточками по пластинам внутреннего ксилофона. Дин… Дин… Дин… И все Сэмовы нервные окончания отзываются на эту сумасшедшую музыку, напоминая: Дин… вот что самое важное… Сэм наклоняется, достаёт из кармана своих джинсов тюбик с гелем. Чуть-чуть… Осталось совсем чуть-чуть… Дин пытается сопротивляться. Скорее делает вид перед самим собой. Взбрыкивает ногами, когда Сэм усаживается между ними, раздвигая в стороны, сгибая в коленях, раскрывая, открывая доступ своим рукам. Пока рукам… Дин снова пытается оттолкнуть Сэма, ударить его. Но тот легко гасит эти ненастоящие попытки. Справляется с Дином, словно с маленьким ребёнком. Больше лаской, чем силой. Одной рукой, полностью раскрытой ладонью, оглаживая живот, слегка надавливая в области паха, не касаясь члена. Раз за разом проводя рукой так близко, что Дин чувствует тепло… но не чувствует прикосновения… и как-то очень быстро… слишком быстро… сосредотачивается только на этом ощущении… на этой недостаточной ласке… на собственном желании большего… и подаётся навстречу Сэмовой руке… каждый раз ошибаясь, промахиваясь и почти умоляя Сэма… упрашивая этими движениями… еле сдерживаясь, чтобы действительно не попросить… голосом… словами… И он не то чтобы пропускает момент, когда, влажный от геля, палец Сэма, до этого легко, почти невесомо, кружащий вокруг входа, оказывается внутри… Не то чтобы пропускает… просто отмечает только самым краем сознания… вялой мыслью о сопротивлении… тут же погребённой под шквалом ощущений от того, что Сэм накрывает, наконец, член другой рукой, сжимается пальцами вокруг, сдвигается вверх, чуть перекручивая кулак… дрочит так, как Дину надо… блядь, так как он сам… как ему нравится… сумасшедше сладко… невозможно… и плевать… похуй, что всё это происходит в ритм, в такт, в синхрон с движением пальцев внутри… Сэм сам не верит тому, что всё происходит так… легко. Что Дин так быстро сдаётся. Нет. Даже не пытается… не делает ни одной попытки… ничего, чтобы остановить… нельзя ведь считать за попытку первые ненастоящие потуги псевдосопротивления… а ведь он мог бы… мог бы… Чёрт! Да Дин мог бы всё, что угодно! Мог вообще не подпустить к себе Сэма! Во всяком случае, после того, как он, забывшись, отпустил его. Совсем. Но Дин… позволил… Нет, он не просто позволил… он сам хотел! Хотел… И пусть он никогда не признается даже самому себе, но… это ведь Дин сейчас… Дин сам насаживается на пальцы Сэма… которых уже три… и которых ему… мало… Пусть! Пусть он не просит! Не издаёт ни звука! Не открывает глаз! Но всем телом, каждым движением, каждой мышцей вопит: да, да, да! И… это же Дин! В тот момент, когда Сэм исчезает, всего лишь убирает руки, но, кажется, что бросает Дина одного у самого края пропасти, слепого, глухого и беспомощного, абсолютно дезориентированного, Дину уже всё равно. Где он, кто он… лишь бы Сэм не останавливался… лишь бы вернулся обратно… только бы позволил кончить… Дин хочет попросить… но не может… он забыл, как… просто забыл… Ему кажется, что он горит… сгорает заживо изнутри… и было бы странно, если бы он смог вспомнить хоть одно слово… хоть что-нибудь… Он и не помнит… И когда Сэм, наконец, возвращается… чуть толкается членом в отверстие ануса, только намечая намерение… только… Дин почти с облегчением делает встречное движение, заставляя Сэма поторопиться… и принимает его сразу, целиком… не пытаясь зажаться… не давая затормозить… и… Блядь! Только тогда становится ясно. Понятно. Очевидно. Что вот эта наполненность Сэмом, чуть-чуть, совсем немного, болезненная растянутость, какое-то невозможное, тесное, полное слияние, соединение в одно целое… и есть единственное средство от пожара внутри… единственный способ выжить… И это понимание вдруг возвращает Дину все забытые слова. Они ссыпаются в голову, как пластмассовые буквы с детской магнитной доски Сэма, перекручиваются, переворачиваются, перепутываются. Но Дин успевает выцепить главное. То самое. Нужное. И почти счастливо выдыхает его: – Даааааа! Сэму обидно. Обидно до реальных слёз, что его не хватило совсем немного. Он знает, помнит, что надо остановиться, подождать, дать Дину привыкнуть… И у него почти получается. Почти. Он тормозит себя где-то у самого края. Уже въехав в Дина до упора, на всю длину… уже, блядь, не сдержавшись… он почти останавливает себя… почти замирает… но это ёбаное Диново «Дааааа!» срывает последние хлипкие тормоза, убивает последние здравые… блядь! Здравые?! мысли… и Сэма сметает ураганом… просто несёт… затягивает в воронку… и он уже ничего не контролирует… не понимает… и знает только одно: чтобы выжить, надо подчиниться… не сопротивляться… водовороту… урагану… Дину… сейчас, выходит, что Дину… Но Дина слишком много, он слишком гладкий, тесный, живой, требовательный… Весь Дин – слишком… Его так много, что в какой-то момент Сэму начинает казаться, что это Дин его трахает, а не наоборот… И Сэм делает единственное, что может: падает на Дина сверху, прижимая животом его член, ещё шире разводя ноги, входя ещё глубже… пытаясь пригасить, придавить Диново нетерпение… замедлить… подчинить его своему ритму… потому что иначе… иначе точно не выжить… Но всё слишком поздно… Сэм опаздывает… или наоборот, успевает точно вовремя… именно в тот момент, когда Дина под ним перекручивает, едва не выдёргивая из суставов, связанные руки, когда между ними становится скользко от залившей животы спермы… Сэма опрокидывает в темноту… он глохнет и слепнет… так, как будто где-то внутри него взорвалась атомная бомба… и словно пытаясь убежать от последствий этого взрыва, уже в абсолютной пустоте, Сэм делает последнее движение, последний рывок куда-то глубже и… И всё… Сэм кончает так долго, что, кажется, весь перетекает в Дина… Заполняет его собой всего, до горла, так, что Дин должен почувствовать вкус спермы во рту… и уж от этого его неминуемо должно затошнить… точно… это же Дин… Дин… Дин… Дин… Уже привычные удары молоточков в голове Сэма возвращают его в реальность. Последним затухающий звуком сообщая о том, что… Он как будто заново осознаёт себя. Лежащим на Дине, почти вдавившим того в шаткую мотельную кровать, придавившим всем весом своего тела, уткнувшимся лицом в плечо, всё ещё неестественно выкрученное закинутыми за голову руками, привязанными к спинке… Сэм открывает глаза, поворачивает голову и боясь, и надеясь встретить ответный взгляд. Но… Сэм судорожно вздыхает и отлепляется, наконец, от Дина. Легко соскальзывает по мокрому от спермы животу своим. Ещё несколько секунд вглядывается в лицо Дина, пытается найти в нём хоть какие-то реакции. Но их нет. Только подрагивающие веки и до сих пор не успокоившийся пульс на висках говорят о том, что Дин… всё ещё здесь. – Дин… – Сэм раздражённо отмахивается от внутреннего музыканта, – я сейчас разрежу верёвку… только ту, которой ты привязан… запястья… тебе придётся самому… ты справишься за пару минут… а потом сможешь… В общем, сумка с оружием всё ещё возле кровати… я… я буду здесь… Сэм берёт с тумбочки нож и одним быстрым движением перерезает верёвку, удерживающую руки Дина над головой. Брат морщится, двигается, пытаясь размять затёкшие плечи. Со связанными запястьями это выглядит весьма странно… Но у Сэма нет времени смотреть… – Дай мне несколько минут, хорошо? Мне они правда нужны, Дин… Он уходит в ванную, так и не дождавшись ни ответа, ни взгляда… Никакой реакции от брата. На самом деле Сэму не нужно время. Ему ничего не нужно. Он просто смалодушничал. Сбежал, чтобы не видеть. Спрятался, как уёбок… Дин прав… Он – урод. У него даже не хватило смелости… Блядь! Лучше бы Дин его убил, когда придёт! А в том, что Дин придёт, Сэм уверен. Вот только… да, Сэму хочется умереть. Желательно, прямо сейчас. Ещё до встречи с Дином. Чтобы и вовсе не пришлось смотреть ему в глаза. Чтобы не видеть в них отвращения и брезгливости. Что угодно! Лучше уж ярость, бешенство, ненависть, в конце концов! Только не презрение… Только… Сэм слишком поздно понимает, что прошло уже много времени… и что за приоткрытой дверью в комнату… тишина… Слишком поздно… Дина нет… Слишком поздно… Всё осталось, как было… ничего не изменилось… Кровати, простыня, верёвка, куча Сэмовых вещей на полу, ночник на тумбочке, вытертый ковёр, пыльный телевизор, спящий экран ноута на столе, дурацкий стул с неудобной спинкой… всё… всё осталось как было… только Дин ушёл. Просто ушёл. Не удостоил даже полным презрения взглядом. Как будто просто вычеркнул его. Так, словно Сэм… умер. И некого ни любить, ни ненавидеть…