Найдёныш

Ему был знаком этот запах, затхлый, неприятный, приторный. И воздух здесь был какой-то ненастоящий, им нельзя было надышаться, сразу начиналась слабая отдышка. Странно, раньше он этого не замечал, а теперь, сидя у холодной стены, чувствуя, как жёсткий ошейник грубо сдавливает его шею, Тсуна медленно задыхался, постепенно возвращаясь в сознание. И тут он вспомнил. Вспомнил всё. Тошнотворная волна отвращения и отчаяния нахлынула на него, окатив с ног до головы своей липкой вязкостью. Однако желание вырвать было отвлечено сухим кашлем, прохрипевшим из ноющей груди. — О, вижу, очнулся? – из противоположного угла комнаты раздался тот мерзкий голос, который преследовал измученное сознание мальчика всё это время, но теперь он был абсолютно реальным. Отвратительно нежный, тянущий слова непрерывной липучкой, он, порой, казался чересчур невинным, подкупая своим звучанием. Никто лучше, как Тсуна, не знал что скрывается за этим обманчивым обликом: там живёт монстр, жестокий садист, моральный психопат, которого не пугают никакие запреты, который, вместо того, чтобы остановиться, продолжает делать то, что делал до этого, потому что желание получать всё, чего он хочет, заключено в этом «человеке» как ни в ком другом. — На, — пролетев в воздухе через комнату, в лицо ребёнку ударило мокрое полотенце, больно шлёпнув по полу прикрытым векам, заставив мальчика судорожно зажмуриться и приложить руки к глазам, — вытри свою кровь с пола, заляпал всё тут. Не дожидаясь повторения приказа, ибо малышу было давно известно что с ним сделают за неподчинение, он взял полотенце и, привстав на колени, начал осматриваться. Помещение осталось таким, каким он его помнил: голые стены, закрытые жалюзи, через которые еле пробивался тусклый свет, духота. Поэтому, увидев, наконец, те самые багровые пятна на стёртом паркете, мальчик начал старательно вытирать их сношенной тканью полотенца. Каждое движение отзывалось в голове нестерпимой болью, почему-то глухо ныла грудь. Тсуна неуверенно поднял руку и коснулся правого уха, но тут же отдёрнул её – место прикосновения сильно защипало, а на дрожащих пальцах остались капли свернувшейся крови. Как он заработал эту рану, мальчик вспомнить не мог, а напрягать и без того переутомлённую память было просто физически больно. Поэтому он и не смог вспомнить, как, двумя часами ранее, в доме Мукуро, его с силой пихнули на пол и он, падая, задел головой край кухонного стола, с которого тут же соскользнуло пару вымытых тарелок, разбившись вдребезги о твёрдую плитку. — Чего расселся? – резкий вопрос вырвал его из оцепенения, — иди, помойся хоть, мне противно на тебя даже смотреть. Мальчик сгрёб с пола полотенце и бездумно поплёлся в ванную. Теперь, как и раньше, вспомнив былые времена, его мозг, получая приказ, тут же, безоговорочно следовал ему, не считая нужным разбираться в смысле обращённых к нему слов. Если бы ему приказали спрыгнуть с крыши, он бы и тут, наверное, не ослушался. Слишком уж много раз этот голос желал, слишком уж жестокими были наказания, полученные за непослушание и, каждый раз, впитывая в себя очередную порцию повелительных нот, тело само, на автопилоте, безоговорочно подчинялось, словно уже инстинктивно избегая возможной боли. Тсуна залез в корыто и открутил кран холодной воды. Да, холодной. Он хотел замёрзнуть, чтобы кожа потеряла чувствительность, чтобы не слышать боли и тех возможных, последующих, прикосновений, которые будут через силу пачкать его тело в этот ненавистный запах. Ледяные струи резво побежали по волосам на плечи и спину; ребёнок сжал руками край ванны: слишком уж холодной была вода и он, не в силах терпеть, приоткрыл другой кран. В конце концов, чего теперь бояться? От чего бежать? Глупо оттягивать неизбежное. «Смирись и получай удовольствие..» или как там говориться? Вот и сейчас, бедный мальчик, как неживой манекен, неподвижно замер под мощным напором воды, прикрыв уставшие глаза и старался не думать ни о чём, не думать о... Мукуро. Даже самое слабое воспоминание об этом человеке вызывало в его груди невыносимую боль, убивающую, пожирающую сердце и душу. Его нет больше рядом. Нет. Ты вновь один, ты вновь стал вещью. Внезапно в дверь что-то стукнуло и с той стороны послышался слегка раздражённый, но всё такой же сладко-нежный голос: — Ты там что, утопиться решил? Подросток нервно закрутил оба крана, вылез из корыта, слабой ногой ступая на холодный кафель. Полотенца в ванной не было и ему пришлось вытереться своей майкой. Он вышел из ванной абсолютно голый, ему нечего было стесняться, точнее, ему было всё равно. После яркого электрического света, глаза не сразу смогли различить предметы комнаты в этом неприятном полумраке. Мальчик невольно поморщился от ожидания прикосновения, уж слишком отвратительным он считал своего хозяина. Но долго ждать не пришлось и вот из темноты вынырнули две бледные руки и белыми пауками с тонкими ножками-пальцами легли на его влажные щёки. Заметно вздрогнув, ребёнок почувствовал, что сейчас свалится на пол от нахлынувших в его голову воспоминаний. Слишком уж яркими и чёткими были те картины, которые раскалёнными спиралями ввинчивались в каждый сантиметр его мозга. — Глупый Тсунаёши, я же предупреждал тебя, — раздалось напротив и теперь мальчик мог различить в тусклом свете очертания беловолосого парня, с по-хищному узкими глазами, изучающего его перекошенное от страха лицо, — ведь предупреждал? Тсуна судорожно кивнул, попытался сглотнуть, но горло пересохло настолько, что казалось, будто у него во рту наступила засуха. — А ты знаешь, что свои обещания я выполняю, ведь так? – продолжал с издёвкой петь голос, скользя вязкими словами между ехидно улыбающимися губами. Малыш боялся пошевелиться, скорее просто не хотел этого делать. Несомненно, ему было страшно, но сейчас страх лучше было бы подавить маской безразличия, которая умело скроет под собой все чувства, которые бурлили в воспалённом мозгу ребёнка. Он боялся, до жути, до крика, до смерти, но ничего не мог поделать. Он стоял совершенно безоружный и наивно продолжал верить в какое-то глупое чудо; он ждал, что всё это лишь очередной кошмар, который вот-вот разорвётся тёмными нитями, пропуская яркий свет и мягкое тепло нежных объятий. Но ничего не происходило, а он всё продолжал падать в старую яму, пленившую его вновь. По приоткрытым губам мальчика скользнули тонкие пальцы. Они были тёплые, но казалось, будто они вымазаны во что-то липкое и вязкое, что оставалось на юной коже, мгновенно впитываясь и вызывая новые волны отвращения. Приоткрыв нежный рот, два пальца скользнули внутрь, задевая кончиками аккуратно обстриженных ногтей полусухой язык. Тсуна почувствовал, что его сейчас просто вырвет и ненароком судорожно сжал челюсти, прикусив чужие пальцы. Парень с негромким шипением отдёрнул руку, после чего в комнате раздался звук сильной пощёчины. — Гадёныш, кусаться вздумал? – рука грубо сжалась на беззащитном горле ребёнка, всё сильнее впиваясь в кожу бледными пальцами, — я же тоже могу укусить, знаешь ли. В следующее мгновение пронзительная боль прошла сквозь плечо мальчика; он резко вскрикнул, однако тут же смолк, сжал что есть мочи зубы, чувствуя, как недавний укус плавно переходит во влажное лобызание. Как уже известно, адекватной психики парню было не занимать, и это было абсолютно нормальным для него — сначала укусить, а после – бесстыдно лакать пролившуюся кровь. Однако через пару мгновений тот замер, а Тсуна, в предвкушении, едва заметно напрягся. — А что это у нас такое? – прошелестели слова совсем рядом, — кто это тебе шейку так разрисовал? Тонкие пальцы, вызывая неприятную дрожь, пробежали вверх по шее, убирая вбок лохматые волосы, успевшие отрасти за это время почти до плеч. Обнаружив ещё несколько слабо-фиолетовых пятнышек, глаза парня окрасились недобрым цветом. — Да ты спал с ним, — с каким-то странным торжеством в истеричном голосе, сделал он вывод, — спал ведь? – ему доставляло несказанное удовольствие наблюдать за душевными терзаниями мальчика, который, смирившийся, вынужден был поддакивать каждому его вопросу. — Шлюха. Это слово грубо резануло по груди, вспарывая кожу, задевая сердце. Было очень больно, обидно, досадно, нестерпимо колко – и всё это мгновенно сконцентрировалось в огромный ком злости, ненависти и какой-то агрессии. Тсуна тут же, не понимая, как он вообще на такое способен, буквально выплюнул в лицо своему хозяину: — Научился у вас. Сверкнув озлобленными глазами, беловолосый парень швырнул Тсуну на кровать с такой силой, что тот, даже о пружинистый матрац, но достаточно чувствительно ударился лицом. За спиной послышался звон ременной пряжки, шорох спускаемой ткани, и вот уже острые руки грубо впились в его худой таз, притягивая назад. Мальчик безразлично поддавался, не сопротивлялся, практически, следуя всем движениям своего хозяина, пока тот бесцеремонно лапал его тело. Вдруг рука больно впилась в его волосы, сжимая их в тугой узел на затылке, и притянула назад, и тут же, в самое ухо, расплывшийся в истерической ухмылке рот, прошипел: — Думал, что нашёл себе героя? Нет, ты ошибся, глупый Тсунаёши. Ты только мой! МОЙ! И больше ничей, запомни это. Кроме меня, ты никому не нужен. Ты одинок в этом мире и, куда бы ты ни направился, я везде отыщу тебя и верну себе! Резкая, словно острое лезвие, боль, пронзила всё тело, прошла насквозь и, не найдя выхода, осталась внутри, разрывая, растягивая, заполняя. Из зажмуренных глаз брызнули слёзы; Тсуна беспомощно метался руками по простыне, сжимая в кулаках ткань, но это нисколько не помогало, разве что, через силу сжимаемых рук он выплёскивал злобу и ненависть, что сейчас заполняли его, однако никак не вдохновляли на совершение более решительных действий. Тем временем очередной залп мучительного ощущения ворвался в его сознание, затем ещё и ещё, не останавливаясь, беспрерывно и даже наоборот, боль не стихала, как обычно, а наоборот – усиливалась. Мальчик не выдерживал, он негромко вскрикивал, хватая ртом бескислородный воздух, судорожно сжимая ягодицы, но тут же чувствовал, что это причиняет ему лишь ещё большие мучения. Слёзы застилали глаза, но он не слышал, как начал бесшумно плакать. Пусть это и было глупо, но он, абсолютно отчаявшийся, начинающий съезжать с катушек, сейчас пытался представить, что это Мукуро, пусть и не совсем нежно, берёт его. Но нет, одно с другим совсем не шло и ребёнку стало настолько противно и стыдно, что он повернул голову в другую сторону. И тут же столкнулся взглядом с мерцающим монитором телевизора. Там, практически в такт с ними, двигались ещё два обнажённых тела, только уже мужчина и женщина. Просмотр порнографии был здесь традиционным занятием и раньше, приступая к насильственным актам, его хозяин зачастую любил включать параллельно нечто пикантненькое. Тут же у мальчика в памяти всплыл далёкий тёплый вечер, когда они вместе с Мукуро смотрели тот милый мультик и как после он лежал на его тёплых коленях и решил остаться с ним навсегда. Как глупо! Как наивно всё это! Сейчас Тсуна вновь лежал под своим хозяином, чувствуя, как тот безжалостно вколачивается в него до упора, причиняя неимоверную боль, как физическую, так и душевную. «Ещё немного и всё кончится, ещё немного...» — безостановочно крутил в голове ребёнок. Ничего не кончится. Просто прекратится ненадолго, для того, чтобы потом вновь повториться. Его будут насиловать, как и раньше, будут бить и мучать, а он будет твёрдо терпеть все издевательства, как ничего и не было. На мгновенье Тсуне показалось, что всю эту забавную историю с добрым человеком он придумал сам. Просто, лёжа в очередном обмороке. От этого чувства ему вдруг стало настолько холодно и одиноко, что новые комья слёз полезли через горло, надавливая, прорываясь сквозь плотно сжатые веки. Однако что это? Сквозь размытую пелену общих красок что-то проступает, вырисовывается из сплошной массы. Услышав, как гулко ёкнуло сердце, Тсуна различил на руке, завязанную в плотный бантик, голубую ленточку. Ту самую ленточку... Ребёнок что есть сил уткнулся лицом в матрац, закрывая уши руками, лишь бы не слышать, как, в завершительных стонах, кончает его хозяин. Позже, в дальнем углу серой комнаты, Тсуна мёртво сидел, прислонив голову к стене. Он всё смотрел и смотрел на неё, на голубую ленточку, на символ существования того, другого мира, с настоящим Мукуро, его Мукуро. Его? Но где же он тогда? Почему его нету рядом? Разве он не обещал вечную защиту и надёжную жизнь? Где же он тогда, Мукуро?... «Ты одинок в этом мире...» — пронеслось в голове, а потом ещё раз и ещё, и ещё, не стихая, становясь всё громче. Эта ужасающая мысль была готова источить его мозг полностью и Тсуна, поджав под себя ноги, беззвучно заплакал. Сначала тихо по его без эмоциональному лицу пробежали две дорожки слёз, после — начались всхлипы, а ещё через несколько минут, мальчик уже откровенно рыдал, чуть ли не в голос. Мукуро не придёт, не придёт... никогда... — Заткнись ты уже, — недовольно донеслось с кровати. Ребёнок тут же закрыл рот руками и, опомнившись, начал глотать комы слёз, стараясь беззвучно успокоиться.