Расплата

Прошло несколько дней после дня рождения Северуса. Незабудки цвели так, словно на дворе был летний день, шарф и свитер вели себя как допропорядочные маггловские вещи без следа магии, а светильники реагировали даже на негромко произнесенный "Люмос". Настроение у Гермионы было просто замечательное, удивляло только, что Северус вовсе не в восторге от того, что ее отец получил сегодня сову от Артура Уизли с предложением встретиться как-нибудь после работы и посидеть в каком-нибудь лондонском пабе, но говорить об этом при родителях она не хотела, поэтому пришлось отложить до вечерней прогулки с Бродягой. – Северус, ну чем Артур Уизли тебя так раздражает? – начала она, стоило им отойти от дома на пару метров. – Тем, что он и Молли вполне злятся на Люциуса? Ну так Малфой столько раз резко высказывался о ней и об Артуре – ничего странного, что к нему так относятся. А самое худшее – та история с дневником Риддла. Джинни ведь едва не погибла тогда... Северус нахмурился и покачал головой, но ничего не ответил. – Послушай, я не говорю, что Люциус полная сволочь, но разве он имел право постоянно задевать Артура и его семью? – В ответ на постоянные обвинения в мошенничестве и министерские кляузы? На мой взгляд, более чем. И говорил Люциус исключительно правду. Нелицеприятную, но правду. Артур мало занимался детьми и домом, да и на работе... не перетруждался. Думаю, будь у Министерства Магии книга рекордов, Артур Уизли вошел бы в нее как работник, который приходил позже всех, а уходил гораздо раньше. И постоянно получал какие-то штрафы – то за неправомочное использование маггловских вещей, как в случае с автомобилем, то за прогулы, то еще за что-то. Причем кто-то из коллег пытался организовать Артуру какую-нибудь подработку, но все шло прахом – Уизли поначалу неплохо с ней справлялся, в основном, в рабочее время, а потом забывал о сроках, халтурил, и от его услуг отказывались. Для Люциуса это ненормально, да и для меня тоже: если уж взял на себя ответственность за семью, то и веди себя соответственно. Не можешь содержать семью – так хоть не обзаводись одним ребенком за другим. – Но зато вся семья была дружная и счастливая! – возмутилась Гермиона. – Ты так думаешь? И именно поэтому Персифаль с радостью служил в Министерстве во время правления Волдеморта? Или именно поэтому основным желанием Рональда было обойти братьев хоть в чем-то? Да и Джиневра... – Ну уж Джинни-то точно не в чем упрекнуть! – выпалила Гермиона и тут же осеклась, вспомнив проклятие. Неужели Северус как-то почувствовал, понял, узнал? Не может быть... – Я и не упрекаю. Просто говорю, что там все далеко не идеально. Гермиона вздохнула и отвела глаза в сторону, на Бродягу: – Но Джинни всегда защищала друзей и хотела сделать как лучше. – Возможно. Что ты знаешь о той магии, которой был напитан дневник Тома? – Темная магия. Это же был хоркрукс. – А по влиянию на человека, который начинал общаться с дневником? – Затягивал и убивал, использовал, одурманивал... – Но Поттера не одурманил до конца. – Не успел! Северус тихо хмыкнул: – Можно и так сказать. Хотя я сомневаюсь, что результат с Поттером был бы таким же, как с Джиневрой. Понимаешь, та магия – не Империус, хотя и с Империусом можно бороться. Та магия ищет в человеке все темное, что есть в нем. А когда находит – усиливает. Если бы Джиневра не ненавидела кошку Филча, она бы не сделала того, что сделала. Если бы ей было глубоко неприятно все то, что писал ей Том, она бы сопротивлялась. Если бы у нее глубоко внутри не было злобы и ненависти, у Тома ничего не вышло бы и ей бы ничего не угрожало. Но это был просто одинокий и озлобленный ребенок, которого не слишком любили в семье и над которым довольно резко подшучивали однокурсники. Причем из родного прямолинейного Гриффиндора. Не мне ее осуждать, но и о дружной и счастливой семье там говорить странно. Гермиона ошарашенно молчала. Паршивей всего было думать о том, что бы всплыло на поверхность, попади этот дневник к ней самой. Она же тоже злилась на однокурсников, особенно на высокомерных слизеринцев. И на тех вредных девчонок, что дразнили ее за вечно взъерошенные волосы и слишком длинные зубы. – И еще одно. Говорят, убийство разрушает душу. Пафосные слова, но в них лишь часть правды. Для того, чтобы магия откликнулась и слилась в смертоносное заклятие, в душе уже должна быть червоточина. Не каждый человек может вызвать Патронус, но и не каждый может выпустить Аваду или аналогичное ей заклятие. Круциатус еще может идти от негодования и праведного гнева, если волшебник хочет отомстить именно тем, что причинит боль. Но для Авады и ей подобных заклятий нужно большее. И желание Молли защитить своих детей тут ни при чем – если бы там было только оно, Беллатрикс бы максимум парализовало или отшвырнуло на несколько метров. Но она умерла на месте. Не знаю, какого цвета было заклятие, но могу поспорить, что зеленого. Гермиона медленно кивнула. Зеленую вспышку она тогда точно видела, но как-то не подумала, что... – Вот именно. Выкрикивать заклинание что есть мочи совершенно не требуется – дело не в крике, а в магии. Только ведь никто потом о таких мелочах не рассуждал, не так ли? Напротив, говорили исключительно о силе материнской любви. Ведь Молли Уизли – мирная домохозяйка, прямо-таки ангел во плоти. А по большинству понимающих, какая именно была природа у того заклятия, и так Азкабан плачет, так что никто ничего и не скажет. Авада – это не из маггловского пистолета выстрелить, ему плевать на то, что в душе творится. У заклятий совершенно иной принцип, обратный Патронусу. Нужно сосредоточиться или на худшем воспоминании, или на злости – но это должно идти изнутри, как проклятие. От души или от того, что там от нее осталось. И в предельном случае выходит, что человек способен либо на Патронуса, либо на Аваду. Именно поэтому большинство Упивающихся умели лишь второе. Он замолчал, а Гермиона не знала, что и сказать. Но сказать что-то надо было – слова Северуса касались не только Молли Уизли, но и его самого. – У тебя очень мощный Патронус, раз он смог проводить Гарри до озера. И очень красивый. – Был. – Что? – Был Патронус. Прежде. Когда была магия. – Он был у тебя еще накануне обряда. Это я помню. Значит, с твоей душой все в порядке. А без магии мы уже почти год прекрасно живем. – Восемь месяцев. – Вот именно. Какое-то время Северус молча наблюдал за Бродягой, сосредоточенно метящим живую изгородь, а потом сказал с досадой: – Прошла мерлинова прорва времени, а я до сих пор то и дело собираюсь достать из рукава волшебную палочку. Чувствую, что одежда не та, и только тогда вспоминаю, что уже ни палочки, ни магии у меня нет. – Это пройдет, Северус. Не так быстро, как у меня, но... Я уже пару месяцев как вспоминаю о волшебной палочке только если уроню со стола чашку. Репаро очень нехватает. Отменить случившееся теперь можно только если печатаю на компьютере, и это до сих пор странно. А остальное проходит. И у тебя пройдет. Гермиона говорила так убежденно, как только могла, но на душе все равно было тоскливо – сама она действительно все реже вспоминала об утраченных способностях, но она и не успела срастись с ними так крепко, как Северус. Сейчас ее больше всего волновало, как она справится с учебой в маггловском университете, а не утраченная магия, но у Северуса все иначе. Он усмехнулся: – Даже если не пройдет, это не смертельно. С другой стороны – какие у меня без этого были бы поводы побрюзжать немного? Совершенно никаких. Так что... Северус приобнял Гермиону за плечи одной рукой и улыбнулся уже без иронии: – Пойдем домой? А дома их ждала новость в виде чуть взъерошенного филина, с деловым видом сидящего на обеденном столе. Отдать письмо в маггловском конверте он согласился только Северусу, но ответа ждать не стал, тут же улетел в окно. Странная птица – не то чтобы невежливая, именно странная. Почему не дождалась ответа? Значит ли это, что ответа на это письмо не ждут? Но кто будет отправлять им письма с незнакомым филином? И почему в маггловском конверте? Северус распечатал письмо и пробежал его глазами. – Это от какого-то дальнего родственника Лавгудов, некоего Николя Грингуда. Он директор маггловского колледжа в Хайверинге, сквибб. Пишет, что Лавгуд обращался к нему несколько месяцев назад с просьбой помочь мне с работой, но только сейчас появилась возможность предложить что-то более-менее конкретное. У них уходит в декрет профессор химии, и Грингуд предлагает мне попробовать себя в этой роли. Сначала как замещающий лектор, а там как пойдет. Просит позвонить ему завтра часов в семь вечера. Северус выглядел спокойным, но глаза у него горели азартом. Гермиона не выдержала и с радостным возгласом повисла у него на шее, и лишь потом добавила чуть спокойнее: – Это же здорово! До Хайверинга отсюда можно добраться минут за пятьдесят, а если на машине – полчаса, не больше! – Праздновать пока рано, – Северус пожал плечами, но улыбаться не перестал. – Попробовать я точно попробую. В "Придире" работы скоро станет меньше, с текстами Флоры я уже почти закончил, так что самое время для чего-то нового. И на этот раз – полностью маггловского.