Lazy purple cat

Pov Аюзава Аомине блаженно стонет и закатывает глаза, когда прижимает пакет со льдом к своей промежности. Я бросаю на кресло жилетку и останавливаюсь в нескольких метрах от Дайки, сидящего на моей кровати. Он смотрит на меня в упор, щуря свои раскосые тёмно-синие глаза. Сейчас из-за единственного горящего ночника на моей прикроватной тумбочке они кажутся почти чёрными, словно уголь. От этих глаз становится жутко неуютно, потому что я не понимаю, что они выражают: то ли это злость, то ли какой-то интерес, то ли они таят в себе план мести. Последняя мысль меня не радует, потому что мне совсем не хочется быть избитой Аомине. Мои руки сами обнимают меня за плечи. Это глупо, но так я чувствую себя защищенной в некой мере. Аомине продолжает смотреть на меня, иногда кривя губы от неприятных ощущения в паху. Идея привести его в свой дом и помочь только потому, что он ближе, чем дом Аомине, кажется теперь донельзя глупой. Я не обязана ему помогать, потому что он сам виноват в том, что получил по яйцам, но отчего-то я все равно помогаю. — Чего? — раздраженно передергиваю плечами. Ками-сама, он ещё долго собирается вот так вот таращиться? Он также молча смотрит, и у меня это уже пугает. — Если ты сейчас не прекратишь так таращиться на меня, я снова дам тебе по яйцам. — Я сломаю твою ногу, — фыркает он и снова кривится от болезненных ощущений. — Тогда я сломаю тебе челюсть. Он слишком нагло улыбается и поднимается с кровати. Его шаги медленные и слегка неуверенные из-за боли, которую я ему причинила. Но мне плевать: если он сделает хоть ещё один шаг в мою сторону, я ударю его по яйцам, а если сломает мне ногу, я ударю кулаком. Аомине продолжает приближаться, самодовольно ухмыляясь, а я всё так же отступаю. Я выхожу из оцепенения только тогда, когда слишком резко делаю шаг назад и упираюсь в комод. Стеклянная статуэтка дельфина летит вниз, но Аомине подхватывает её буквально у самого пола. Я облегченно вздыхаю, только сейчас понимая насколько быстро и прерывисто дышала всё это время, пока Дайки приближался ко мне. Я бы не смогла ударить его снова по той причине, что он меня пугает. Аомине Дайки в два раза выше и шире меня и ему ничего не стоит с легкостью сгрести меня в охапку и хорошенько прихлопнуть, если ему что-то не понравится. Он пугает меня и сейчас, и я понимаю это, стоя прижатой к комоду в шаге от него. Он щурится и смотрит мне в глаза, крутя в руке стеклянного дельфина. Его когда-то купил мне Канеки, когда поспорил с друзьями, что для меня ему ничего не жалко. Они смеялись и подкалывали его, а брат просто сказал показать пальцем, что я хочу. В тот момент я много чего хотела, пока не увидела этого небольшого стеклянного дельфина. Эта статуэтка была важна просто потому, что мне купил её брат. Аомине делает маленький шаг в мою сторону, и я рефлекторно отступаю назад, да вот только отступать больше некуда. Комод снова дрожит, когда я в который раз слишком резко упираюсь в него. Дайки самодовольно хмыкает, делая шаг вперед, чтобы я смогла почувствовать его запах одеколона и крепкий торс, спрятанный за черной футболкой. Моё дыхания снова сбивается, и когда он поднимает руку, я резко жмурю глаза, ожидая удара. Глупая, глупая идиотка! Вместо удара следует смешок и меня щелкают по носу, отступая назад. Я тяжело выдыхаю, приоткрывая сначала один глаз, а потом и второй. Аомине усмехается и продолжает смотреть на меня. — Ты такая дура. Зачем тащить в дом кого-то, кого боишься? — Ты… — Ты действительно думала, что я тебя ударю? — он хмурится и его голос становится злым. Я молча отвожу глаза в сторону, обнимая себя за плечи. Мне нечего сказать, потому что я действительно так думала. Аомине замечает это, и его лицо искажается от злобы. — Тогда ты ещё больше дура, чем я предполагал. Мне не хочется поднимать к нему глаза и смотреть на то, как он злиться, поэтому я лишь вздрагиваю, когда Аомине с громким стуком ставит на комод возле меня статуэтку и резко разворачивается идет к двери. Он спускается по лестнице так громко и быстро, что мне кажется, будто в доме слон. Входная дверь хлопает так, что мне в какой-то момент кажется, будто её сорвали с петель и она просто упала на пол. В соседней комнате слышится брань и топот ног. Канеки проснулся. Брат появляется в пороге в одних трусах. Он щурит раздраженные от света глаза и молча осматривает мою комнату, словно здесь может кто-то прятаться. — Ты какого так дверьми хлопаешь? На часы смотрела? Скоро одиннадцать ночи будет, кто-то спит между прочим. — Извини, — я тихо шепчу в ответ и отворачиваюсь от брата, чтобы достать пижаму в комоде. Сейчас мне как никогда хочется надеть пижаму с пикачу, забраться под одеяло и разрыдаться в подушку, как я делаю каждую ночь. Я действительно слабая и трусливая дура, потому что только дура будет хотеть быть с кем-то и бояться этого кого-то одновременно. Канеки тяжело вздыхает и подходит ко мне, обнимая меня со спины. Я разворачиваюсь к брату лицом и утыкаясь носом ему в грудь снова начинаю рыдать, обхватывая его тело руками. Канеки гладит меня по голове и тихо шепчет какая я глупая сестра. Я люблю своего брата больше всего на свете. Даже с мамой у меня не было такой связи, как с Канеки, особенно после ухода папы. Мне было всего лишь одиннадцать, когда папа ушел, а Канеки - шестнадцать. Измена отца слишком сильно подкосила маму: она полностью ушла в себя, её уволили с работы, Канеки начал искать подработки и работать за копейки, дабы как-то перебиться от зарплаты до зарплаты, которая была очень редко из-за частых смен работы мамы. Казалось, будто она и вовсе забыла о том, что у неё ещё были мы. Я не хочу её винить, но и не могу забыть то, как нуждалась в ней больше всего, а она просто уходила в себя всё сильнее и сильнее. Канеки будил меня в школу и готовил бенто на обед, помогал с уроками и защищал от мальчишек, он покупал мне вещи, в которых я нуждалась и всегда успокаивал. Это к нему, а не к маме я бежала во время грозы, это меня он обнимал и гладил по волосам, когда я просыпалась со слезами на глазах, после очередного кошмара. Канеки заменял всех: маму, папу, друга, учителя и брата. — Что случилась? Я мотаю головой и обнимаю брата ещё крепче. У меня никогда не было тайн от него, но у меня нет желания говорить ему об Аомине и своей тупости. — Тебе завтра в школу, уже поздно, переставай реветь и ложись спать. — Я снова мотаю головой и начинаю реветь пуще прежнего. Я глупая слабачка! — Слышишь? Прекращай уже, Сузуна. Слезы никогда тебе не помогут, потому что всем будет плевать. У других слишком много своих проблем, чтобы заботится ещё и о твоих. Ты должна перестать постоянно плакать и научиться решать свои проблемы сама. Я глубоко вздыхаю и отстраняюсь от брата, опуская глаза вниз. Я должна, должна стать сильнее, но я просто не могу. — Эй, мышонок, посмотри на меня, — Канеки нагнулся, чтобы видеть мои глаза и мягко поднял меня за подбородок. Я все ещё время от времени всхлипывала. — Я с тобой, слышишь? Ты моя сестра и я всегда буду с тобой, чтобы ты ни сделала, но я не всегда буду рядом, мышонок, и ты должна быть сильной. Понимаешь? Я киваю головой и шмыгаю носом, брат заботливо обхватывает моё лицо своими ладонями и стирает слёзы со щек. Он ослепительно улыбается мне, и я не могу не улыбнуться ему в ответ. — Вот так лучше. Я хочу видеть только улыбку на твоём лице, мышонок, а теперь ложись спать. Я снова киваю головой, как китайский болванчик и совсем тихо шепчу: «Спасибо». Канеки ещё раз улыбается мне, целует в лоб и уходит спать. Брат прав: я должна перестать реветь и стать сильнее. Я подхватываю пижаму с пикачу и направляюсь в ванную. Нужно смыть с себя весь этот день и просто уснуть.

***

Pov Аои — Тебе не показался странным Аомине-кун? Мурасакибара качает головой из-за чего моя юбка задирается. Похоже сидеть у него на плечах уже вошло в привычку. Люди проходят мимо нас, задирают высоко головы и смотрят, как на больных. Оно и не удивительно, не каждый день ведь увидишь парня выше двух метров с какой-то идиоткой у себя на плечах. Мда, любви к себе мне не занимать. — Ну, а Аюзава-чан? — А разве она не всегда такая? — Тц, ты ведь её не знаешь, так как ты можешь такое говорить? — Тогда какой смысл спрашивать не показалась ли она мне странной? — вопросом на вопрос отвечает Ацуши и поворачивает голову назад, упираясь своим подбородком мне в бедро. Он смотрит на меня со смехом в глазах и некой ленью. Ленивая, наглая свинья! Извращенец! — Ты что творишь?! — кричу во весь голос, забывая, что вокруг люди и толкаю его в щеку, чтобы убрал свой подбородок с моего бедра и развернул свою огромную фиолетовую голову в другую сторону. Ацуши тяжело вздыхает, и мне кажется, что я вижу сквозь затылок, как он закатывает глаза. Ну не свинья, нет? Вот дать бы в ухо, чтобы не выпендривался здесь! — Ай, больно же, Аои-чи! — вскрикивает Мурасакибара, хватаясь левой рукой за ухо. Смысл происходящего доходит до меня спустя секунду, когда я вижу злой и обиженный взгляд парня. Кажется, я неосознанно все же ударила его в ухо. Он продолжает смотреть на меня, все так же держась за больное ухо. У него слишком злой и обиженный взгляд, словно у маленько мальчика и плотно поджаты губы. — А нефиг было глаза закатывать! — восклицаю я, взмахивая рукой, дабы разрядить обстановку и уже нарушить это его обиженное молчание, но в следующую секунду становится только хуже. Моя рука задевает нос Ацуши, и парень, проклиная все, на чем свет стоит, грубо хватает меня за талию и стаскивает со своих плеч на землю. — Извини я… АЙ! — правую ягодницу буквально обжигает огонь, так сильно его ладонь бьет по ней. Моя ругань и крики рвутся наружу, но я вовремя закусываю со всей силы нижнюю губу и опускаю голову, дабы не разрыдаться, потому что, если я сейчас издам хоть звук, потоки слез уже будет не остановить. Дебил, имбецил-переросток! Как же я ненавижу эту амебу! Бестолковый амбал, никогда не рассчитывает свою силу! И вообще какого хрена он ударил меня по заднице?! Я ведь случайно задела его. Злость и желание убраться от этого человека подальше переполняют меня, и я начинаю вырываться из его рук, но он слишком сильно держит меня за предплечья, настолько сильно, что завтра будут синяки. Судорожный вздох вырывается из моих легких, сквозь плотно сжатые зубы и я дергаюсь с новой силой, но Ацуши только сильнее сжимает свои длинные пальцы вокруг моего предплечья. — Ай! Мне больно! Пусти! — слезы все-таки рвутся наружу, и я попадаю во власть истерики, начиная вырываться с удвоенной силой, царапая руки Мурасакибары, отстраняясь настолько далеко, насколько мне позволяет его хватка. — Мне тоже больно! Ты ударила меня! — кричит парень, словно маленький мальчик. — Прекрати дергаться! Ацуши зло встряхивает меня, сжимая пальцы так сильно, что мое предплечья прошивает острая боль. Я вскрикиваю слишком громко. Предплечья ужасно болит, а хватка этого больного идиота не исчезает, из-за чего я начинаю оседать на землю, закусывая ладонь левой руки, чтобы хоть как-то перебить ту боль. Сквозь шум машин я слышу, как к нам подходит какой-то парень и пытается отцепить Ацуши от меня, но Мурасакибара раздраженно фыркает и отталкивает прохожего. Слезы застилают глаза и ярость на высокого парня с фиолетовыми волосами овладевает мной. Я начинаю колотить его по животу, царапать руки и уже кричать, чтобы он пустил меня, эдакий козел, потому что мне больно, но Ацуши только больше заламывает мне левую руку, из-за чего я начинаю уже кричать не своим голосом, настолько мне больно. Из-за боли я не понимаю ни того, кто пытается отцепить меня от парня, ни того, как Ацуши отбивается от нападок прохожего. Незнакомец что-то кричит и толкает Мурасакибару в грудь, из-за чего разъяренный центровой слишком резко отпускает мои руки и хватает парня за грудки. Я падаю на асфальт, стирая ладони и колени в кровь. Люди что-то кричат над ухом, кто-то тянет меня за покалеченные предплечья вверх. Где-то сзади кричит Ацуши, но я уже ничего не слышу из-за собственных рыданий. Он ударил меня! И готов был ударить снова из-за того, что я случайно задела его! Какой-то мужчина подает мне сумку. Мои руки дрожат, когда я забираю свой небольшой джинсовый рюкзак. Мои рыдания становятся ещё громче, стоит мне посмотреть на разъяренного Ацуши, готового избить моего спасителя. Мое тело больше не подчиняется мне. Ярость застилает глаза и я бросаюсь на Ацуши, начиная избивать его полупустым рюкзаком, дергая за руку и крича какой он больной, чтобы он немедленно опустил парня. Люди стоят и ничего не делают, только вскрикивают и перешептываются, наблюдая, как я пытаюсь спасти бедного паренька от этого большого ублюдка. И в тот момент, когда Ацуши резко взмахивает рукой и ударяет меня по лицу, чтобы я отцепилась от него, все мои чувства симпатии к этому человека превращаются в один большой клубок ненависти. Я падаю на асфальт, сдирая по-новому руки и локти. Меня снова кто-то поднимает и я снова умело изворачиваюсь из чужих рук, только теперь я не собираюсь трогать Ацуши. Теперь я убегаю отсюда подальше в слезах, с покалеченными руками и ногами, ушибленной поясницей и пухнущей щекой. Витрины магазинов проплывают перед глазами, смешиваясь в одно большое разноцветное пятно и исчезают, улицы сменяют друг друга, заканчиваются многоэтажные постройки и начинаются небольшие жилые домики. Мне следовало пойти с Куроко домой, а не соглашаться прогуляться с этим придурком. Я влетаю в дом, громко закрывая дверь и быстро взбегаю по лестнице на второй этаж, минуя гостиную. Куроко что-то кричит мне в след, но его голос исчезает за закрытой дверью в мою комнату. Я забегаю в ванную, забираюсь в душ и включаю напор воды на всю. Воздуха ужасно не хватает, и я, не в силах больше сдерживать себя, сползаю на кафель, рыдая, словно маленький ребенок. Вода намочила всю одежду и теперь ткань липнет ко мне, кровь стекает с ран, попадая на светлую юбки, пачкая её, но мне слишком больно, как физически, так и морально, чтобы заботиться о своей одежде. В этот момент я поняла три вещи: я ненавижу, презираю и боюсь Мурасакибару Ацуши.