Дикая охота. Колесо.

Дожди шли до самого последнего летнего дня, и за это время плоды успели налиться спелостью. Жители Фаулира нарадоваться не могли – матушка-земля щедро одарила в нынешнем году, будет чем привечать осень. Уже совсем скоро настанет веселая пора сбора урожая – особенно ей радовались дети. Их брали на общее поле, и они носились меж вырастающих под руками селян снопов, заливисто хохоча. Мальчишки регулярно совершали набеги на все фаулирские сады, обнося яблони едва ли не лучше птиц. Деревенский голова чуть ли не каждый вечер собирал на Колодезной площади всех местных сорванцов и так орал, что ведьма, изредка скитающаяся у кромки леса, слышала каждое слово. Естественно, мальчишки ни в чем не признавались и раскаиваться не собирались, поэтому голова отпускал всех по домам, грозясь отыскать негодников и выпороть их перед всей деревней. Негодники, впрочем, не особо страшились наказания, поэтому каждый вечер в Фаулире начинался с новых воплей. Ночи уже стали зябкими, холодными – но это совсем не мешало Маре прогуливаться босой и любоваться звездопадами. Даже на болота она приходила не реже, чем хмельным летом – здесь ее всегда ждали. У вас есть музыка? Синее небо, а в нем – звенящая птичья трель. Иль-вэане, медленно раскачивающаяся из стороны в сторону, на один миг замерла, уставившись на ведьму. Тонкие уста изогнулись в подобии улыбки – только если бы кто такую улыбку увидел, тот час же поседел бы. Музыка? Илеванны поют. Это музыка. Спой мне. Дух склонил голову набок. Мы поем видениями. Мара ощутила, как сердце наполняется трепетом. Когда иль-вэане говорила с ней образами, это было так немыслимо красиво, что реальный мир еще какое-то время спустя казался блеклым и тусклым. Она понятия не имела, как должны звучать песни на языке видений. Женщина кивнула, не отрывая немигающего взгляда от болотного духа. Я готова, древняя. Живой туман над головой иль-вэане колыхнулся, словно волосы на ветру. Дух приподнял руки, и ее пальцы коснулись лунного отсвета. А в следующий миг мир рассыпался, обернувшись цветным песком. Ведьма задрожала, откидывая голову назад и заставляя себя ощущать все предельно остро – так, чтобы впилось в память до конца дней. Она видела сотни ярких, мерцающих вспышек так ясно, словно кто-то разлил перед ней северное сияние, что порой разливалось далеко на севере, из серебряного флакона. Иль-вэане невесомо прикасалась то к одному сполоху, то к другому, и Мара слышала песнь мира и тонких сил, иглами прошивающих этот мир насквозь. Колдовство имеет запах, цвет – даже вкус. Колдовство имеет звук. Все живое, все, что создано руками пустоты, поет. Эта земля, рожденная из звездной пыли, звучала тихим глубоким напевом, проникающим куда-то глубоко в сознание. Небо пело нежно, его голос напоминал материнскую колыбельную, и в нее вплетался звон звезд и ласковый напев ветра. Сердцем билось где-то в вечной темноте спящее солнце – словно чья-то уверенная ладонь легко била в туго натянутую кожу на деревянном обруче, и гулкий стук соединялся с единым ритмом жизни и смерти. Чуть быстрее и более рвано в этом ритме слышались сердца живых существ. Звук колдовства и энергий же был похож на русалочью песню, которую вели сотни голосов – глубокие и высокие, тихие и яркие, вибрирующие и затихающие, наполненные силой. В этом хаосе звука и цвета Мара ощущала и свою песнь – дикую, звучную, россыпь лунных колокольчиков из хрусталя и звездных искр. Колдовство пахло лесом, озерной водой, дымом древних костров, увядшими васильками и снегом. Волчьей шерстью. Колдовство напоминало вспышки болотных огней – переливалось их светом, серебрилось лунными лучами, звучало мелодией без единого слова. Она слышала песнь иль-вэане и песни других духов, и это было так хорошо, так божественно верно… Единственно верно… Хоровод образов заплетался в песнь, в странные стихи. Только смотреть да слушать… В этой песне была радость – и тоска, такая горькая, что сердце болезненно сжималось. Мара видела обрыв, заросший вереском, над которым разбивался осколками свет миллиардов звезд, и все они были так близко – дотянись, схвати рукою, прикоснись губами… Внизу, разбиваясь о стылые камни, бушевало бессонная соленая вода - море, и в темной зелени его волн жидким серебром плавилось отражение луны. В этом была вечность. То, что завершается однажды и начинается вновь, сплетая новый виток времени со старыми. Рука младенца в иссохшей руке старика. Молодой росток у корня сухого дерева. Когда иль-вэане закончила петь, рассвет уже брезжил на горизонте. Мара озиралась по сторонам, не осознавая, где она. Ей казалось, что в какой-то момент она стала гораздо большим, чем всегда была, и сейчас, когда ощущение растворения в мире пропало, женщине отчаянно захотелось вернуть его. Однако печаль быстро свернулась мягким клубком у сердца – все повторится однажды. Ничто не имеет конца. По тонким женским плечам пробежались волной мурашки. Летний ветер взметнул вверх волосы, на прощание растрепывая их теплой ладонью, и взвился к небу, чтобы раствориться меж облаков, пока не придет его время. На смену ему пришел другой, в сером плаще осенних облаков, златоглазый и задумчивый. Ветер осени обнял ведьму, словно старую подругу – он был рад ей. Да и она ему. Первое осеннее утро было промозглым, но чем выше солнце поднималось над горизонтом, тем сильнее оно пригревало, и вскоре лес уже полнился золотистым сиянием. Но что-то незримо изменилось вокруг, в самом сердце леса. Мара улыбнулась, ощущая на губах сладковатый дымный привкус осенних костров, которым теперь пришел черед. Прекрасное утро для прогулок. Путь терялся в густой росистой траве, змеясь неприметной тропинкой. Мара тихонько напевала незатейливую песенку, довольно улыбаясь. Солнце, поднимающееся все выше и выше, золотило лесные кущи, где-то в вышине пели птицы. Совсем скоро здесь будет стоять белоснежная тишина, и лишь немногие будут ощущать, что на самом деле лес просто ненадолго уснул. Леса Гарварны, окутанные мягким сиянием, дышали покоем и величием природы. Ведьма знала: здешняя сила трав и деревьев огромна. Все здесь живет – даже мшистые валуны, тянущиеся вдоль тропы. Впрочем, не только они: существо, устроившееся на одном из таких гигантских камней, было более чем живым. - С-с-стой, с-с-смертный! Дальш-ш-ше ты не пройдеш-ш-шь, ибо здес-с-сь – мои владения! – прошипело существо, завидев силуэт Мары на тропе. Ведьма остановилась, уперев руки в бока: - Что-то ты совсем ослепла – или страх потеряла, как я погляжу… Кельди прищурила огромные глаза и осклабилась: - Ах, это ты, лес-с-сная ведьма? Ну, прос-с-сти – не признала. Куда путь держиш-ш-шь? Мара подошла поближе и присела на камень рядом с духом: - Куда глаза глядят. Помнится, эта тропа ведет к пещерам. Кельди склонила голову набок, разглядывая ведьму разноцветными глазами. Дух был невысоким, хрупким существом с бледной кожей – такой тонкой, что кельди окутывало призрачное сияние. Спутанные волосы всколоченными темно-зелеными прядями падали на лицо и тело. Несмотря на внешнюю схожесть с человеком, существо было зловещим, жутким. Глаза кельди пугали больше всего остального: один казался угольно-черным провалом тьмы, а второй мерцал всеми оттенками изумрудной листвы. Из-за спины духа выглядывали темные кожистые крылья, словно у громадной летучей мыши. Она казалась страшной – но даже ребенок знал, насколько безобидны эти духи. Разве что жутко болтливы: из всех духов кельди и лиреаны были самыми приспособленными к произношению человеческой речи. Да больно пакостны – за привычку наводить мороки на каждого встречного их прозвали бесями. Духи с радостью оправдывали данное им имя и могли взбесить кого угодно своими проделками. Да только не Мару. Кельди хрипло рассмеялась: - Ты так уверенна, лес-с-сная ведьма? А вдруг я с-с-спутала вс-с-се тропы здес-с-сь? - Уверенна. Ты же ленивая. Делать тебе нечего, как бродить да новые дороги протаптывать. И прекрати уже шипеть – свои балаганные фокусы другим показывай. Я ж тебя знаю, бесь несносная. Кельди помрачнела, досадливо царапнув длинными когтями шероховатую поверхность камня: - Вот всегда ты так, ведьма, все портишь! Даже красоту игры не ценишь, - голос у кельди оказался звонким, высоким. Дух шипел лишь для того, чтоб нагнать страху. - Ага. Идем, проводишь меня, кости старые заодно погреешь. - Я и грела, пока ты на мою голову не явилась, - огрызнулась кельди, но с валуна спрыгнула. Мара пошла дальше по тропинке, а дух приподнялся над землей, удерживаясь в воздухе легкими взмахами крыльев. - Что нового у тебя, ведьма? - Да ничего. Все по-старому. Хочу до Ночи Сна повидать старых друзей – а то потом же не разбужу вас средь зимы. Кельди вдруг мрачно сверкнула глазами и тихонько прошипела: - Это уж точно, ведьма… Не разбудишь… Мара ощутила легкую тревогу. Что-то в интонации духа не понравилось ей. Впрочем, захочет – сама скажет. Некоторое время они шли бок о бок, размышляя каждая о своем. Мара искоса наблюдала, как кельди проходит сквозь деревья и ветви, и ни один листок не дрожал, когда ее крылья задевали кучерявый кустарник. Плоть и кровь духов – сама природа. Но, несмотря на это, они вполне могли нанести телесный вред человеку, если хотели того - да и человек мог коснуться их. Молчание нарушила кельди: - Ярис взошла на небо. Мара застыла. Ярис, звезда зимы, загоралась в темной вышине в Ночь Сна – ни днем раньше и ни днем позже. Так было с самого начала сотворения мира. - Ты уверена? – Мара хмуро взглянула на духа. Та раздраженно дернула крылом – так быстро, словно молния метнулась. - Принимаешь меня за новорожденного болотного огонька? Уверена – я сама видела ее нынче ночью. И сестры видели. Она яркая, Мара, очень яркая… Пока еще низко над горизонтом, но сама знаешь... - Но Бессмертный еще не зовет вас? - Нет, - кельди покачала головой. - Лес не хочет покуда засыпать, и мы вместе с ним. Круг еще не замкнулся. - И то славно. Коли так, все в порядке, - Мара и сама не больно-то верила в свои слова – не каждый день звезда, из века в век рождающаяся на небе в один и тот же час, начинала новый путь по небосклону на два месяца раньше положенного срока. А если бывало так - стоило ждать дурных вестей. Кельди вяло кивнула. Она прекрасно ощущала, о чем думает ведьма, и была абсолютно согласна с ней – однако сейчас они лишь ворошили пыль, не более того. Мара взглянула вверх, на синие просветы неба сквозь яркую зелень. Солнце успело проделать больше половины пути, пока они с кельди продирались сквозь заросли по неприметной тропке. Дух остановился: - Дальше не пойду, Мара. Сама уж иди, я к сестрам вернусь. О, постой! – кельди скрылась в зарослях. Громкий треск в кустах и ругань говорили о том, что дух пытается что-то отыскать. Через пару минут кельди возникла перед ведьмой с холщовым, грубо сшитым мешочком в руках, который тут же протянула Маре. - Держи вот! Клюква сушенная, тебе в дорогу. Сама собирала на болотах, сама сушила… - Сама ткань для мешочка воровала у путника, остановившегося на ночлег в здешних местах, - ехидно подсказала ведьма, пряча дар кельди в сумку. - У тебя там тайник, что ль? - Не без этого, - скромно потупилась кельди. - Прощай, ведьма. Доброй тебе дороги. - Спасибо. Увидимся в Ночь Сна. Кельди изящно склонила голову в знак прощания, а затем, приподнявшись в воздух, картинно протянула руки к ведьме и зашипела: - До с-с-свидания, чаровница. Будь ос-с-сторожна, ибо лес-с-с – опас-с-сное мес-с-сто… Мара вздохнула, усмехнулась и продолжила путь сквозь гарварнские леса. Ведьма чувствовала, что кельди глядит ей вослед разноцветными глазами – пока женщина не скрылась в глубине чащи. Бесконечные леса Гарварны тянутся из самого сердца Бар-эс-Тиллада и расползаются темным пятном по всему континенту. На картах видно, как от центра – самой дремучей чащи – расходятся ручейки-рощи, близ которых ютятся города и селения. Лес все разрастается, окружает деревьями тракты и дорожки, а старые люди говорят, что однажды весь Бар-эс-Тиллад сгинет под лесами Гарварны… А может, прежде так и было, и теперь он вновь отвоевывает у смертных место, принадлежавшее ему по праву. День в пути пролетел быстро и незаметно. К вечеру Мара наконец выбралась к неглубокому овражку, стены которого густо заросли темной зеленью плюща – он-то и скрывал вход в Криницу Бессмертного. Мара спустилась по крутому склону, придерживаясь за вылезшие жесткими петлями корни деревьев и дикой лозы. Когда она наконец оказалась в овраге, солнце уже целовало край земли. Первый осенний вечер, пахнущий дорожной пылью и дикими травами, обнимал колдунью. Мара глубоко вдохнула терпко-сладкий воздух и закрыла глаза, опускаясь на нагретую солнцем землю и ощущая каждым позвонком дрожащую нить энергии, тянущуюся глубоко под почвой. Ощутила стаю, все еще прячущуюся в своих норах. Ощутила, как златовласая лиреана выныривает из темных глубин пруда, сбрасывая с себя оковы сна. Ощутила, как просыпается то, что веками живет во тьме ночей – дикое, сильное и свободное. Не причиняющее ни вред, ни благость. Ведьма знала – нужно отпустить волков, прежде чем она спустится во тьму Криницы. Они слышали зов, где бы она ни была, но ей необходимо было увидеть Тень - так она звала вожака стаи, своего друга и брата. Мара дышала медленно и глубоко, вслушиваясь в биение своего сердца. Гулкая тишина внутри нее не имела ничего общего с лесной тишиной, в которой жили тысячи звуков. Ведьма считала: раз-два, раз-два, раз-два… Пока ее сердце наконец не остановилось. В тот самый миг она успела увидеть в калейдоскопе цветных искр, из которых состоял мир, золотистый клубок в молочном мареве тумана – ту нить энергии, которая рождала духов и тонкие видения, сердце Бессмертного. Словно золотая вышивка на сером бархате… Увидела – и всей сутью своей устремилась к нему, сбрасывая одну оболочку и обретая совсем иную. Волчица, сотканная из тончайших витков тумана, поднялась с земли и отряхнулась. Огляделась, привыкая к новым ощущениям и запахам, ударившим ее в момент пробуждения. Луна скользнула серебристым светом по призрачной шерсти животного. Волчица переступила с лапы на лапу, озираясь по сторонам. Рядом лежала молодая женщина – казалось, она спала, но зверь не слышал ее дыхания. Волчица склонила голову набок: да уж, ведьма, и за мертвую принять тебя недолго… Ну да ладно. Быстро вернусь. Под лапами пружинила мягкая трава. Призрачная волчица неслась меж деревьев со скоростью ветра – человек не заметил бы мелькнувшую туманную тень, не почувствовал бы ее движения, даже если бы она пробежала в двух шагах от него. Духи – те заметили бы. Они были такими же, точно такими же, как и она в этот момент. Волчица наслаждалась своим бегом и свободой от тела. Ночь только начинается… Она с сожалением отогнала мысли о свободе – ее тело не продержится без нее долго. Волчица выбежала на освещенную луной поляну. В обычное время она призывала волков колдовским зовом, данным ей еще при рождении. Закрывая глаза, она соединялась со всем миром и будила своих собратьев. Сейчас же – иначе. Все будет иначе… Наконец-то. Подняв морду к небу, волчица закрыла глаза и коротко взвыла. Когда тихий звук, больше похожий на плач или осторожную распевку, смолк в лесной тиши, в груди зверя родился настоящий вой. Волчья песня, эхом отозвавшаяся во всех уголках леса, шла от самого сердца. Дух, прячущийся в теле ведьмы, наконец ощущал свободу. Тень вышел на поляну первым – как и всегда. Старый волк смотрел на дикого туманного зверя несколько долгих мгновений, а затем присоединился к ней. Песня разливалась в тишине густой волной серебра. Лунный свет, невыплаканная тоска, кровь и бесконечный бег вплетались в мелодию звериных голосов. Пляска огоньков, круговерть времени. Огненное колесо со спицами, гаснущими по одной и загорающимися вновь. Одно живое сердце, одна песнь – та же, которую Мара слышала глубокой ночью. Лес слышал своих детей, а ветер беспокойно качал кроны столетних древ. Тихий шелест вторил волчьему вою, соединяясь с ним в самую древнюю песню мира. Волк взглянул на нее, и в янтарных его глазах плавился свет. Ни образа, ни звука, ни слова – они стояли друг напротив друга, ощущая все несказанное. Тень склонил косматую голову, а затем неспешно потрусил в гущу деревьев, ведя за собой братьев и сестер. Мара проводила его взглядом и сорвалась с места стрелой, скрывшись среди деревьев. Волчица бежала так быстро, как только могла, захлебываясь ветром и этим волшебным чувством свободы. Скорее, еще скорее, до боли в лапах - бесплотных, но полных силы и жизни!.. Над головой мелькали звезды и паутины ветвей, и ей отчаянно хотелось остаться. Она бы вечность была вот такой, засыпала бы зимой с другими детьми Бессмертного, ощущала бы бесконечность гораздо ярче, чем ощущает ее ныне. Здесь, вот так, вот такой – остаться и не возвращаться, позволить желанию взять над ней верх и… Нет. В темноте гораздо больше цветов, чем видят люди. Она не ограничена черным и темно-синим, серым и бурым. В ней – сотни оттенков и поразительных сочетаний. Волчица глядела на собственное тело, лежащее на траве. Лунный луч гладил острый профиль и бросал нежные тени на скулы, ключицы, шею, на плечи, едва прикрытые белым воротом. Черты ее лица истончились, казались эфемерными и ломкими. Неужели так важно возвращаться в эту оболочку? Становиться уязвимым созданием, которое так похоже на хрупкий тростник – того и гляди, сломается на ветру… Волчица почти по-человечески вздохнула и шагнула к телу, закрыв глаза и внутренним взором находя то самое золотистое свечение с родным, до боли знакомым запахом. Пустота нахлынула внезапно и резко, растекаясь по нервам горячим свинцом. Ведьма изогнулась, хватая ртом воздух и давя в груди сиплый крик. - Чтоб тебя… - прошипела женщина, разжимая кулак. Дух всегда возвращался так, словно мстил ей за вынужденное заточение в человеческом теле. Каждый раз так, словно сотни игл пронзают тело. Каждый раз кровь стучит в висках, а сердце в бешеном ритме колотится о клетку ребер, грозясь разорваться. Мара выругалась сквозь зубы, прикрывая дрожащие веки. Дышать. Спокойно, глубоко. Дышать. Когда ощущения собственного тела вновь стали привычными, женщина поднялась с земли. На ладони остались глубокие полумесяцы – следы ногтей, впившихся в кожу, когда дух метался в ней словно зверь, загнанный в клетку. Вдохнув поглубже, ведьма заставила мир вновь рассыпаться искрами, убедившись, что видит так же, как и раньше. Изменений не было, поэтому Мара окинула взглядом окружающий пейзаж, ставший обыкновенным, и направилась к входу в пещеры. О Кринице Бессмертного не слагали легенды, не рассказывали сказки – может, потому, что о ней и не знал никто. Разве что Мара, чье любопытство и чуткость однажды привели ее сюда по лазоревой ниточке, видимой только ее глазам – да глазам духов. Тогда она была совсем девчонкой, худощавой и неуклюжей, и исцарапала все коленки и локти, пока спустилась в овраг. Она уже могла ощущать мир так, как ощущали его духи – пусть не так ярко и остро, но могла. Поэтому когда девчушка ощутила пустоту за завесой лозы, она не колебалась ни минуты. Маленькая Мара, впервые увидевшая пещеры, несколько долгих минут не могла пошевелиться, застыв в изумлении у самого входа. Корни оплели своды и потолок пещеры так, что земля не ссыпалась вниз. На узловатых переплетениях мерцал росой темно-зеленый мшистый покров, на котором спали самые древние болотные огоньки. Эти никогда не резвились – они хранили покой этого места. Один из них приподнялся, потянулся к Маре ниточкой энергии, и, убедившись, что зла она не несет, опустился на свое ложе. А ободранная, нескладная девчонка во все глаза глядела на каменный круг, опоясывающий кольцом крошечное озеро в самом центре пещеры. Холодная кожа древних валунов в человеческий рост была иссечена неведомыми узорами – юная ведьма чуть не вскрикнула от восторга, разглядев цвет их силы: символы мерцали густой синевой, небесной лазурью, темной – и почти прозрачной. Сила переливалась в оттенках синего, пульсировала где-то в сердцах камней. Дрожа и едва дыша, Мара подошла к ним ближе, протягивая узкую ладошку к шершавой поверхности… А затем было прикосновение, знание, прошивающее тело насквозь, глаза Бессмертного, глядящие прямо в душу, неведомое доселе наслаждение, вихрь чувств и ощущений – и тишина, мгновенно заполнившая ее до краев. Задыхаясь, девочка опустилась на пол, прикрыв трепещущие ресницы и прижавшись лбом к холодному камню. Сила звенела в ней, как звенит сталь, принимающая на себя удар. В маленьком озерце не было дна. Немного придя в себя, девочка склонилась над гладью, силясь рассмотреть что-либо – и увидела лишь пустоту, в которой где-то далеко-далеко вспыхивали и гасли золотые крохотные звезды. Мара зачерпнула воду ладонью и приникла к ней устами. На губах остался сладковатый привкус, свежий и сильный. Колодец бога. Его купель… С тех самых пор прошло много лет. Но Мара частенько приходила в пещеры, чтобы ощутить покой, посидеть на берегу бездонного озера, наблюдая за секундными вспышками под толщей ледяной воды – или не воды вовсе? Ведьма до сих пор не была уверена, что это – именно жидкость, а не чистая энергия, из которой рождалась жизнь духов. В пещере ничего не изменилось. Мара понятия не имела, откуда в Кринице Бессмертного оказались камни силы – ничего не говорило о том, создал ли это место человек или дух. Она не могла да и не хотела проникать под зыбкую завесу былого, чтоб рассмотреть видения прошлого. Однако сейчас, когда ведьма замерла на берегу озерца и глядела сквозь темноту воды, ей отчаянно хотелось, чтобы кто-то из древних поведал ей об этом месте. Женщина опустилась на гладкий пол пещеры, который был на удивление теплым, и привычно привалилась спиной к камню. Лопатками ведьма чувствовала душу валуна. Есть ли у неживой, навеки застывшей холодной глыбы душа? Сердце сладко заныло, отзываясь на силу, бьющуюся в камне. Мара усмехнулась: есть. Она знала это совершенно точно. Камни помнили весь мир с того самого момента, как крепкая порода раскололась, рассыпаясь осколками на земле. Каждое касание, каждое дуновение ветерка – они запечатывали глубоко в своей памяти, живые и древние, словно лесные духи. Они были хранителями веков. На их коже оставалось дыхание мира и следы тех, кто рождался, жил и умирал на этой земле. Однажды я точно так же останусь во всем живом. Уйду в землю, а сквозь меня будут прорастать травы… Я стану ими, буду тянуться к солнцу всей сутью своей – а ветер возьмет мои семена и унесет их далеко за море. Некоторые просыплются в воду, и я стану водой. Некоторые поднимутся так высоко, что соединятся с небом, со звездами, и я стану вечной. Смерти нет. Есть лишь продолжение… Сердце билось мерно, гулко, дыхание было глубоким и спокойным. Ее тело заполнял покой и тишина. Ей казалось, что под кожей ее – необъятная темнота, в которой живут и умирают золотые звезды. Мара села на колени и склонилась над гладью, ловя на недвижимой поверхности собственное отражение. Пряди смоляных волос, свесившихся через плечо, нежно мазнули холодную воду. Ведьма глядела в собственные серые глаза и на дне зрачков видела те самые сполохи, гаснущие в воде. Мы такие древние… Вечные и древние. Сколько же в нас памяти, сколько же в нас миров?.. Много, девочка. Ведьма вздрогнула, оборачиваясь туда, откуда пришел образ. Прямо из темноты пещеры в самую ее душу глядели сияющие очи, такие же черные, как и вода в бездонном озере.