Дикая охота. Колесо.

Горы Наамаха и Караласская гряда врезались острыми клиньями в леса Гарварны, останавливая их и не давая им вплотную подобраться к Призрачному морю. Кое-где скалистые склоны все-таки поросли соснами и пихтами, меж которых совсем уж редко дрожали на ветру верхушки осин. Но ближе к лесу горы становились ниже, постепенно переходя в холмы, а дальше и вовсе сходя на нет. Первый дом хеледов находился как раз у подножия одного из таких холмов: быстрая вода сбегала по склону, начиная свой путь где-то в ущельях близ Лореотта. Река разливалась широко, потому Мара насчитала шесть уступов, с которых с шипением разлетались сверкающие брызги. Вода вымыла почву, найдя под мягкой землей камни и создав настоящие ступени. Над водопадами сонно шелестели листвой деревья – ветви некоторых клонились прямо к воде и касались блестящей глади. Сладковатый запах листьев, все еще зеленых, но уже устилающих берега и пошедших ржавью вдоль кромок, смешивался с ароматом свежести, шедшим от реки. Ведьма вышла к самому нижнему водопаду, сбегающему с небольшого плато, и огляделась. У самой воды буйно цвела красавка, будто игнорируя приближение осени - но и в стеблях ее уже появилась костность, жесткость, летом практически неразличимая. Женщина подошла ближе к падающей воде, стараясь быть предельно спокойной и открытой. Волосы и одежда тут же покрылись водяной пылью, но сейчас это было абсолютно неважно. Сейчас на нее глядели, оценивали ее – и все остальное отошло куда-то за призрачную завесу. Хеледы не умели - или не хотели - общаться так, как разговаривают между собой смертные, поэтому Мара ждала образа – либо спокойного, либо яростного. Но вместо этого хеледы вышли к ней сразу же. Их было двое, один постарше, а другой – совсем еще юный. Бесполые тела, напоминающие бегущую воду, заключенную в прозрачную оболочку, искрились на солнце, и сквозь них Мара видела природу за спиной духов. Там, где в человеческой груди должно было биться сердце, у хеледа мерцала искорка, переливающаяся радугой. Таким же эфирным светом сияли их глаза, напоминающие залитые солнечным светом пруды. Оболочка старшего хеледа отсвечивала белизной, какой отсвечивает падающая с гигантской высоты вода, младший же напоминал глубокое озеро, темное и спокойное. Этот едва ли причинит ей вред, он еще не умеет насылать губительные видения. А вот другой… Духи спустились к ней, соскользнув вместе с потоком вниз, со своего плато. Мара предполагала, что именно там находятся их пещеры, но лезть туда и проверять догадку она не собиралась: достаточно было того, что она нашла хеледов. Сердце ликовало, и это ощущение практически полностью забивало напряжение. Она чувствовала, как другие хеледы наблюдают за ней, прячась за водопадами. Тихий звук – то ли шепот ветра, то ли едва различимый шелест воды – раздавался отовсюду, и уловить его человеческим слухом ведьма не смогла бы. Хеледы переговаривались между собой, следя за ней и двумя своими братьями. Старший хелед подошел к ней по воде и остановился напротив, наклонив голову и глядя на ведьму. Тот, что помоложе, принялся плескаться в воде, и в его глазах отражалось солнце. Мара не смогла сдержать мягкой улыбки: юные духи были одинаковы и без конца резвились. Шелест усилился: наверное, хеледы смеялись, глядя на младшего собрата. Женщина подняла глаза на старшего хеледа. Дух был выше ее на две головы, и ей пришлось щуриться: солнечные лучи за его спиной немного слепили. Пусть Бессмертный сбережет покой этого места. Приветствую тебя, древний. Пустота, теплый кокон меж двух прозрачных ладоней. Рука, прижатая к сердцу в жесте уважения. В сияющих провалах глаз хеледа сверкнуло серебро. Ты поёшь как дочь Бессмертного. Приветствую и тебя. Птица, опустившаяся на ту же прозрачную ладонь. Мара выдохнула: хелед признал ее. Дух ощутил ее радость, и перед внутренним взором ведьмы мелькнули брызги воды – древний смеялся. Ты не напрасно остерегаешься нас. Но мы не тронем тебя. Сегодня. Мара склонила голову, принимая его слова. Возможно, когда все закончится, и ей однажды летом захочется прогуляться в гости к хеледам, те уже не будут так благосклонны. Однако думать об этом сейчас ведьма не видела смысла. Сегодня мы расскажем тебе то, что ты хочешь услышать. Ведьма даже не удивилась: ну конечно, хелед видел ее насквозь и знал все ее мысли и тревоги. Она присела у берега, дух же опустился прямо на воду, держащую его подобно земле. Юный хелед, веселящийся неподалеку, погрузился в воду и вынырнул у самой кромки, доверчиво и как-то совершенно по-детски заглядывая в глаза женщины. Мара осторожно протянула ладонь, и хелед тут же ткнулся в нее лицом, тихонько шелестя. Ведьма рассмеялась: кожу приятно покалывали искорки энергии, напоминающие капельки холодной воды. Перед глазами замерцала круговерть солнечных лучей, блики на воде и изгибы радуг, дрожащие над водяной пылью. Ощущение жизни и яркой, словно солнце, молодости билось внутри духа вольной птицей. Старший хелед недолго наблюдал за собратом и ведьмой, а затем начал говорить. Мы все приходим в этот мир такими, как он: искристыми и солнечными. Древние духи – это не те, кто прожил век словно день. Это – те, кто явились в мир на изломе. Мара видела молодых духов, резвящихся в лучах луны, а за ними, на темном небосклоне – призрачное звездное колесо с сияющими спицами, которые медленно гасли по одной. Когда последняя спица померкла, среди всех звезд сияла ярче одна единственная – льдисто-синяя, холодная и колючая, с черным сердцем, упрятанным в пронзительный нездешний свет. Тихий туман медленно уходил в землю, укрывающуюся снежным одеялом. Колесо должно было зажечься, Мара знала это… Но небо оставалось темным. Черная бездна, лишенная даже благостной пустоты – и лишь затем первый, несмелый проблеск. Излом – время остановки. Спицы медленно загорались, одна за другой, туман поднимался от земли. Духи вернулись – и в их глазах теперь плескалась древность, тяжелое знание, которое не могли понять пришедшие вместе с ними молодые духи, не ведающие той бездны. Те продолжали играть, как дети, а первые духи глядели на небо и ждали, когда колесо вновь остановится. Они не сомневались, что так произойдет. И когда темная звезда снова взойдет, они должны были любой ценой довести колесо до точки, откуда оно пойдет на следующий оборот. Если спицы погаснут раньше, хоть на одну секунду раньше – темнота разрушит все, до чего только дотянется. Впервые колесо замерло тысячу лет назад, когда почти все фаралла ушли к Бессмертному, доворачивая его всеми силами. В Ночь Сна мы возвращались к Бессмертному и молили Его о том, чтоб Он направил рукой своей того, кто смог бы вновь зажечь колесо. Печаль, стылая печаль холодной осенней ночи, звенящая в прощальной песне духов. Они уходили в свою вечность, мечтая о том, чтоб мир не замер. Мара кожей ощущала ту горечь, пропитавшую даже воздух, даже землю… Тогда пришла Она, несшая в своих ладонях только темноту и холод. Темнота повиновалась Ей, была в Ее руках оружием. Она сеяла ее, как смертные засевают поля. Зима тогда тянулась дольше положенного срока на несколько лун, и за эти луны погибло столько смертных и столько детей самого Бессмертного, что печаль наша до сих пор живет в нас. Вновь пронзительно-синие глаза под белыми ресницами и искривленный изгиб бледных губ. Против Нее вышел человек, дитя Бессмертного, несущий в своем сердце Его вечную пустоту. Он шел туда, откуда темнота расползалась по всему краю, в сторону Призрачного моря. А навстречу ему шла Дикая Охота. Мару передернуло. Скрежет цепей – или визгливый хохот? – зазвенел в голове. Серая ладонь с длинными, словно покрытыми струпьями и коростой, пальцами прикоснулась к дереву – и его кора тут же почернела, а ветви болезненно задрожали. И таких ладоней было много, слишком много… Маленькая рыбацкая деревенька, заметенная снегами… Длинные тени, рыскающие по улицам и чутко прислушивающиеся: не раздастся ли где детский плач?.. Черный виток, проникающий в узкую щель меж бревнами и медленно ползущий по стене к колыбельке… Белые глаза, светящиеся во мгле… Мертвая тишь на пустынных улицах и волна темноты, живой и страшной, уходящая вглубь черного леса. Он шел один против диких духов и их госпожи, и все, что было у него – любовь и пустота. Свеча во тьме, крохотный отблеск живого тепла. Ведьма ощущала этот свет как единственное спасение, последний щит, оплот, в котором все еще был покой. И она точно знала: тогда, находясь в Бессмертном, духи, еще не потерявшие себя в пустоте, чувствовали того человека точно так же. Он был их Свечой. Они встретились в низине меж гор Караласса. Он видел за Ее спиной потухшее колесо – и в тот миг, когда Ее гончие набросились на него, он распахнул себя, и вся пустота, сокрытая в нем, вся любовь к подлунному миру – все устремилось к звездным спицам. И они загорелись. Тьма рассыпалась пылью, а Синеокая возвратилась в бездну, откуда явилась. Мы проснулись. Она видела, как свеча полыхнула ярче солнца, и ее сияние смело скверну с уставшей земли. Первая спица колеса зажглась, и ледяная звезда померкла, став обыкновенной застывшей синей искоркой. - Что стало с человеком? – вопрос сам сорвался с губ, не успев оформиться в образ. Юный хелед прижался к руке Мары сильнее, и ведьма ощутила покой, идущий от него. Дух ощущал ее волнение и пытался помочь ей. Он соединился с Бессмертным. Верно. Все верно. Мара прикрыла глаза, тихо и светло улыбаясь. И вернулся в облике духа в Гарварну. Ведьма замерла. - Он стал одним из вас? Он был ребенком Бессмертного – потому смог возвратиться. Тот, в ком пустота поет, не может пропасть. Ты должна знать это. Погляди на водопад, дочь Бессмертного. Мара послушно подняла голову. На широком плато, откуда срывался нижний водопад, сидели хеледы, слушающие рассказ духа. Ведьма встретилась глазами с одним, искрящимся ослепительной белизной и внимательно глядящим на нее. Сердце пропустило удар. Свеча. Женщина, не отводя взгляда, поклонилась ему. Хелед не шелохнулся, но Мара ощутила его ответ. Свет и покой. После того тьма долго таилась. Синеокая по крупицам собирала ее, наполняла ею свое черное сердце – пока не накопила достаточно сил для того, чтоб вновь остановить колесо. Но на этот раз она пришла не одна – с нею явилась Владычица Ветра. Вдвоем они направляли своих гончих, и те неслись быстрее ветра, лишая жизни все на своем пути. Мара видела их. Две тонкие фигуры в сердце сумасшедшего вихря, вокруг которых вился черный дым. Белая ледяная ладонь, болезненно сжимающая сухую костлявую руку. Колесо замерло на долгих два года. Синеокая вместе с Владычицей гнали диких через Караласскую гряду, на все стороны света, и не случалось большей беды с самого рождения мира. Забытые города, в руинах которых лишь ветер да призраки гуляют - вот все, что оставалось за ними… Тогда Бессмертный долго искал того, кто сумел бы повернуть колесо – и едва нашел. Но тот был так силен, что уничтожил Владычицу Ветра, а Синеокую погрузил в сон на века. Смертные все забывают, как только раны земли затягиваются. Они обращают правду легендами и сказками, бают их детям и не ведают того, что чувствуем мы, всякий раз отправляясь в сон к Бессмертному. Они даже не почувствовали, когда колесо замерло вновь, пятьдесят человеческих лет назад. Мара уже знала, что дух поведает дальше. На этот раз Королева Зимы – или Синеокая, как звал ее дух, - привела с собой Белую Смерть. И теперь гончими Дикой Охоты стали немерты… Селяне думали, что из лесов к их жилищам стягиваются волчьи стаи, но теперь ведьма поняла: все было гораздо страшнее. По городам и деревням рыскали дикие темные духи, способные принимать обличье зверей, несшие смерть и холод. Смертная женщина чувствовала, как семя зла прорастало, крепло, как замерзало колесо… Она сама пришла, сама бросила вызов Синеокой и ее невесте. И хоть сил у нее было не так уж много, она смогла повернуть колесо. Свет и покой, поселившийся в сердце, не желал уходить. Мара тихо спросила, уже зная ответ. - Кто она? Та, что дала тебе жизнь. - Кем она возвратилась? Где ныне? Она не возвратилась. Она выбрала покой Бессмертного – ей хотелось соединиться с ним. Ну конечно, этого вполне можно было ожидать. Виске всегда было интересно, что находится за порогом Бессмертного. Ты была рождена в Ночь Сна, когда дети Бессмертного засыпают. Он воплотился в тебе, оставив часть Себя самого в твоем теле, чтобы кровь Его текла под кожей спящего мира - через тебя. Ты осознаешь то, что должна сделать? Мара не осознавала – до конца. Ведьма сидела напротив древнего духа, глядела на него, а внутри разливалась странная, доселе неведомая пустота, которая была гораздо древнее той, что вечно жила в ней. Она чувствовала себя крохотной и беспомощной, не знала, как встать на ноги и сделать первый шаг. Не знала, как повернуть колесо. Лишь одно было известно ей: она должна. Не потому, что так повелел ее бог. Не для того, чтобы высвободить наконец духа из тела и позволить ему оставить тело, слившись с Бессмертным в сути своей. Она должна была просто потому, что иначе мир никогда больше не ощутит живого света, покоя и тепла… - Нет, древний. Глаза духа, затянутые мерцающей пеленой… - Не осознаю. Рука, прозрачная туманная рука, последняя ниточка благостного покоя, тянущаяся из сердца Бессмертного сюда, в мир смертных. Ниточка, которая вот-вот порвется… - Но сделаю. Все замерло. Все стало таким простым и понятным, словно высветилось изнутри и так и отпечаталось на сердце. Мара видела звездное колесо, медленно гаснущее, немыслимо древнее, великое - обращение жизни и смерти, взлет на ободе и падение. По одну его сторону из озера, до краев заполненного туманом, тянулось к небу дерево, и корни его пили пустоту, и листья пустоту пронзали, терялись в ней, тонули… А меж листьев сияли звезды, тысячи солнц, тысячи миров. Они бились, словно сердца – в едином ритме, и Мара слышала музыку в их биении. К горлу подкатил ком, а в глазах защипало. В этой песне и крылась великая истина, пронзительно сияющая. В этой простой мелодии биения жизни. Все, что есть у нас… По другую сторону колеса не было ничего. Только темная, пульсирующая точка, ширящаяся с каждой секундой. Мара заворожено наблюдала, как вязкая мгла втягивала в себя дрожащие рядом с ней звездочки. Даже не втягивала – а словно иссушала их, обращала их в прах. Ведьма попыталась увидеть энергию вокруг точки, а когда ей все-таки это удалось, горло сдавил ледяной ужас: цветные искры медленно изменялись, становясь холодными и черными, теряя всю свою природу и свиваясь в невидимые щупальца, которые тянулись к живым огонькам силы. И один из черных канатов уже касался звездного обода, не давая колесу завершить оборот. Ведьма судорожно вдохнула. Хелед смотрел на нее, и солнечные блики вспыхивали и гасли на его прозрачной коже. Лес вокруг тихо шелестел, ветер сонно перебирал листву, а где-то в ветвях беспечно щебетали птицы. Мир, хрупкий и дрожащий, такой светлый и чистый, созданный рукой великого Бога – с великою любовью… Мара ощущала себя частью этого мира, принадлежащей ему и одновременно существующей отдельно. Она была всем – как и тогда, когда соединялась с лесом. Только теперь это ощущение прочно поселилось в сердце и не желало исчезать. - Благодарю тебя, древний, - ведьма поднялась с земли и низко поклонилась духу, закрыв глаза. - Я вспомнила все, что должна была. Молодой хелед потянулся к ее ладони, на прощание уткнувшись в нее макушкой, и вновь принялся резвиться в воде. Ты не боишься, дочь Бессмертного? Мара задумчиво посмотрела в глаза древнего. Он наверняка знал ответ – но ведьма была благодарна ему за этот простой вопрос. - Нет. Не знаю. Едва ли скажешь так сразу. Позже будет понятно. Солнце сверкнуло там, где сияло сердце хеледа. Мара не сомневалась – он улыбнулся ей. Верно. Возвращайся домой, девочка. В Ночь Сна ты проведешь нас, и как только последний дух уснет, ты начнешь свою дорогу. Край Синеокой – Мертволесье. Там начинается Дикая Охота. Разжигай солнце в своем сердце, зови Бессмертного. Ищи Ее - и борись с ней. Мы будем ждать нового рассвета. Ведьма еще раз поклонилась. Хелед поднялся и зашагал прочь по воде – Маре казалось, что на прозрачной глади оставались его следы: блики осеннего солнца, рассыпающиеся золотом. Следом за ним, выпрыгивая из воды прозрачной рыбкой, ушел и молодой хелед, и скоро водопад скрыл их от взгляда ведьмы. Женщина еще раз окинула взором каскады воды, деревья, обступающие их со всех сторон и берег, все еще хранящий цепь ее следов. Здесь царил покой – и царить он должен еще сотни лет. И никак иначе. Солнце все еще сияло высоко на небосклоне. Мара поспешила покинуть пронизанные светом водопады – ей хотелось до ночи добраться до северных угодий и заночевать там, как и в прошлый раз. Женщина шла быстро, рассчитав время так, чтоб до сумерек успеть пересечь все реки на пути. Вечера в Гарварне уже были холодными, и прозябать, переходя очередной брод, Мара не собиралась. Последнюю речушку – ту самую, с полусгнившим мостком - ведьма оставила за спиной уже под вечер, когда лес начал медленно наполняться темно-золотистым, рыжеватым сиянием. В лесу стояла тишь – только деревья шелестели кронами. Когда стемнеет, Мара уже будет засыпать, уютно устроившись у корней ясеня и ощущая в груди ласковый туман, заполнивший всю ее с того самого момента, как она увидела звездное колесо. И мысли ее будут покоиться в ладонях Бессмертного, и вспышками там будут мелькать образы – глаза матери, громадное Древо в сердце Гарварны, пляска болотных огоньков. Утробное мурлыканье серой кошки. Золотистый свет, расплескавшийся в комнате, где пахнет травами и покоем. Материнская колыбельная, темные ее брови вразлет, строгий - и смешливый взгляд. Озорная ухмылка Даэн. Мара фыркнула – да что такое? И чего вспомнилась та девчушка с изодранными коленками? Уж лучше бы о колесе думала, глупая ведьма. Мара не заметила, как принялась тихонько мурлыкать мелодию, невесть откуда взявшуюся в голове. Напев эхом разносился по лесу, оставаясь единственным звуком в звенящей, такой непривычной тишине. Ведьма замерла. Пичужки, щебечущие в чащах даже под вечер, смолкли – притом уже давно. Молчали сойки, совы не перекрикивались меж собой. Скворцы, в эту пору шумящие даже на закате, сейчас словно разом сгинули. Мара нахмурилась и направила волну ощущения дальше в лес, за пределы северных угодий, к дому. Нет, там к шороху ветвей примешивались крики сычиков, где-то на болотах протяжно вскрикнул лунь… В северных угодьях же исчезли все птицы. Да и звери – Мара ощущала их, попрятавшихся по норам, едва дышащих. Она стала струной, чутко реагирующей на каждую искру энергии. Некоторые духи, особенно молодые, периодически любили так шутить, нагоняя страх на обитателей Гарварны. Звери и птицы подчинялись древним духам – и стоило только какому-нибудь из детей Бессмертного вплести в энергию леса ощущение опасности, как животные прятались, да так, что самый искусный охотник не нашел бы. Такой властью обладали фаралла и кримхейны, тем же даром, но менее сильным, владели агалати. Еще порой так развлекались те, кого люди кликали лешими и бесями – кельди, но те могли наслать морок лишь на одно существо, не на целые семьи и стаи. Мара вздохнула, пытаясь отыскать энергию какого-либо духа в пестром хороводе вспышек. Нашли время играть… Фаралла отпадали – их всего-то двое, и им нынче не до детских забав. Кельди – тоже, слишком мало у них сил, чтоб так напугать лесных обитателей. Кримхейны… Ведьма видела духа-целителя лишь однажды, на болотах близ гряды Эльги – они не любили отходить далеко от гор. Да и славились доброжелательностью и спокойствием: Мара не верила, что даже совсем юный кримхейн может напугать живое существо – разве что для защиты дома. Но здесь их быть не могло. Оставались агалати. Полудикие и закрытые от мира, вечно говорящие загадками. Их настроение менялось так же часто, как весенняя погода: они могли беспечно носиться по лугам и холмам, заставляя травы петь – а в следующую секунду неистовой яростью вымести из разума человека искорки света и тепла. Агалати не мыслили категориями добра и зла – они творили лишь хаос и хаосу подчинялись. Первозданность стихии бушевала в них ураганом. - Ну, где же ты… - пробормотала ведьма, медленно поворачиваясь и выискивая ниточку энергии. Если это агалати, она сможет заставить его забрать морок с обитателей Гарварнского леса – оставалось только найти его. Мара ощутила то, что искала, когда солнце начало садиться, стремительно опускаясь за темный горизонт. Вот он, живой сполох, не схожий с энергией воды или ветра, пламени или земли… Разве что ощущения жизни как таковой в нем не было. Ведьма похолодела, разом отпустив тонкие нити энергий. Темнеющий лес, ставший обыкновенным, тонул в тишине и кутался в сумрак. А в сумраке притаилась слепая, свирепая тварь, распугавшая все живое – притом не нарочно: звери сами поспешили затаиться, пока беда не коснулась их… Дура ты, ведьма, как могла забыть… Женщина заставила себя дышать спокойно, мерно и тихо – дух и так уже ощутил ее, когда она принялась искать его, и теперь ей нужно было не выдать себя, ни вздохом, ни шорохом. Она знала, в какой стороне он притаился – но понятия не имела, как поведет себя дикий, почуяв ее кровь. Мысли разом пропали, как только сизый вечер обнял деревья. Вдох и выдох. Удар сердца. Мара стояла, не шевелясь и почти не дыша, а из наливающейся темнотой чащи на нее глядели немигающие белые глаза немерта. Дух увидел ее.