Голос внутри

Происходящее в последнее время очень потрясло Майка, словно высшие силы взялись наконец-то и за его жизнь, направляя ее в нужное русло. Хотя ему пока была непонятна их версия «правильности». Переживания в таком объёме давно не наполняли существо Майка. Обычно всё текло размеренно, иногда перемежаясь приятными неожиданностями. Ему было сложно представить, что удара придется ожидать от самого близкого человека. Ну как удара? Скорее, рикошета. Образный лед треснул на его руках. Они вспомнили песню Placebo, услышанную во время их концерта, когда их группы пересеклись на фестивале в Европе. Майк тогда еще восхищался, какие теплые отношения у них в группе, рассказывал журналистке, как за кулисами они устраивают импровизированные пикники. «Begin the end». /Начало конца/ (примечания автора: Очень рекомендую ее послушать для придания чтению большей остроты). — Хорошая песня. Но немного пессимистичная, — издевался голос. — Замолчи, — тихо ответил Майк. Он утонул в себе, вспоминая, как она звучала в оригинале. Легкое, тихое начало, небыстрый перебор по струнам и одинокий ритм, грустный нежный голос. Затем плавное нагнетание после первого куплета и ударные, отбивающие ритм сердца. Небольшая передышка и отчаяние в полную силу с атмосферным фоном позади нервных гитар и барабанов. Песня бы отлично подошла для сопровождения фильма в жанре пост-апокалипсис. Майк начал напевать, что помнил, не с первого куплета, а с того места, где пребывали его мысли: Look me in the eyes, say that again / Посмотри мне в глаза, повтори это вновь. Он с надрывом выдал первую строчку, как в оригинале, или даже больнее ударив. Blame me for the sorry state you're in / Обвиняй меня в своем плачевном состоянии. It's not my fault if you can't comprehend / Я не виноват, что ты никак не можешь понять, That tonight's the night that we begin the end / Что эта ночь — начало нашего конца… На припеве он почти агрессивно ударил по клавишам и на пределе своих вокальных способностей продолжил: And I tried, God knows, I tried / Я пытался, видит бог, я пытался, But there's nothing you can do to change my mind / Ты ничем не сможешь меня переубедить. And I don't enjoy to watch you crumble / Мне больно видеть, как ты гибнешь, I don't enjoy to watch you cry / Мне неприятно видеть тебя в слезах. Make no mistake / Я клянусь! А Честер слушал. Слушал и недоумевал. Он начал серьезно задумываться о том, что Шинода разучился говорить прозой, говорить, а не петь. Он теперь всегда так будет делать? Ему придется устроить ответный мюзикл, только чтобы достучаться до него? Он усмехнулся абсурдности своих мыслей. Голос усмехнулся вместе с ним.

***

Чего он хотел, так это вылезти из шкуры и вместе с ней снять с себя эту тяжесть с сердца, которая задавливала его своим весом и тянула, как электромагнит. Попробовать, каково это — жить без этого груза. Как это — вздохнуть свободно, посмотреть в небо и улыбнуться теплым лучам солнца на своём лице. Его тревожил вопрос — кому и зачем нужно такое вот его страдание. И умом он понимал, что, кроме него самого, никто не мог ввергнуть его в эту бездну. Только он сам причина всего с ним происходящего. Ну и чего ему неймется пострадать, поковырять ржавым гвоздем в груди? Он засунул руку в карман и выудил ключ от ящика в столе. Да, у него полно секретов. Каким бы откровенным он ни пытался быть, даже с родными, Майк не мог вытащить всё напоказ. Это было для него непозволительной роскошью. Ящик был сделан так, чтобы никто и подумать не мог, что он там есть. А зачем? Он не чувствовал потребности в сочувствии, выпячивая для этого свои раны. У него никогда не было желания интриговать своими тайнами. Он предпочитал делать вид, что их нет вообще. Так ни у кого не возникнет соблазн искать «тайники» и выуживать секреты. Потайной замок тихо щелкнул, обнажив содержимое ящика. Он достал сложенный в два раза листок. По нему было видно, что в руки его брали не раз. Ничего особенного, просто цитата из Интернета, но Майку она очень понравилась. Он распечатал и спрятал текст. Майк бережно раскрыл послание. «Письмо Вселенной человеку. Знаешь, когда наступают самые большие трудности в жизни? Они приходят тогда, когда ты так сильно сбился с пути, что свет в конце тоннеля стал уже еле различим. Понимаешь, ты можешь обманывать кого угодно, но только не Себя и Меня. Мы ведь знаем всю правду. Когда ты сбиваешься с пути, я даю тебе знаки об этом. Когда ты продолжаешь идти не туда, я стараюсь сказать тебе об этом, подарив проблему. Небольшую, но в ней ещё один знак. Если ты не слышишь, то ещё одну, побольше. Затем я перестаю давать тебе энергию. Потом беру твоё здоровье. Кто-то ведь уже говорил тебе об этом: «Когда ты идёшь по своему пути, вся Вселенная будет способствовать осуществлению твоей мечты», правда? Ты здесь для того, чтобы идти своим путём. И я настолько сильно люблю тебя, что готова доставить весьма чудесные неприятности, лишь бы разбудить Тебя». Он криво ухмыльнулся. Возможно, этот момент настал. Он представить не мог, что успешный по жизни, реализовавший себя человек, все ещё не прав и идет не туда.

***

Честер мог сделать многое, чтобы избежать прямой конфронтации. Даже когда приходилось кого-нибудь отчитывать за проколы, его расстроенное «fuck, man!» звучало как-то по-доброму. Особенно с Майком он спорить не хотел. Нет, зачеркните это. Он не умел спорить с ним, и отнюдь не оттого, что был размазней. Совсем нет. Он мог дать жару и показать свое возмущение, когда обстоятельства требовали. Но когда Честер попадал в поле гравитации Майка, все его волевые движения души исчезали. Это происходило именно потому, что в присутствии Майка он чувствовал себя в полной безопасности. Зачем спорить и что-то доказывать, когда тебе ничто не угрожает, и есть рыцарь, который ради тебя отрубит голову любому дракону? Словно ты дома, находясь рядом с ним. «Вот и приехали. Майк и дом в одном предложении, а между ними знак равенства. Наверное, поэтому в туре никогда не тянуло домой». Честер стукнул кулаком дверной косяк. «Проклятие и благословение в одном флаконе… В следующей жизни придумаю, как вести две жизни законно и без мук совести». Существо голоса передернуло от этих слов: «в следующей жизни…». «О, если бы об этом знали журналисты, кто-нибудь из них догадался спросить: — Честер, скажите, а как вам удавалось отключать голову и работать бок о бок с мистером Шинодой все эти годы? Да, вопрос на миллион. Ага, конечно, давайте дружно посмеемся. Отключал… Хрен ты это отключишь! Можно только обдолбаться и онеметь, но не будем об этом. Я творил на этом фоне. За эти годы я только и научился, что не таять в его присутствии, как леденец на солнцепёке».