Голос внутри

— Дорогой… — позвал нежный голос. Я вздрогнул и обернулся, чуть не выронив продукты, которые достал для приготовления сандвичей. Хотелось перекусить после стрельбы. Во, какой дёрганый стал — в собственном доме голоса жены испугался. Вид у неё был осторожный, словно я бешеный зверь. Взгляд и мимика — как будто она в чём-то провинилась и идёт в этом признаться. Это сбивало с толку. У меня сейчас не было ни малейшего желания разруливать что-то бытовое. Я просто хотел побыть один — одиночество мне уже начинало нравиться. Она почти кралась по кухне, что заставило меня нахмуриться. — Что-то случилось? — заволновался я. Только бы с детьми всё было хорошо! Она неловко улыбнулась и отрицательно покачала головой. Я вернулся к продуктам, отвернувшись от неё. Взял разделочную доску и выбрал нож с удобной рукояткой, раздумывая над тем, какие слои намудрить. Я любил, когда между слоями лежало много всего. Снова подняв голову, я обнаружил, что она встала по ту сторону кухонного островка, напротив меня, неуверенно сжимая столешницу пальцами. Словно она отгораживалась от меня физически. Я снова посмотрел ей в лицо, стараясь вести себя непринуждённо. Она явно хотела что-то мне сказать, но не знала с чего начать. Я предусмотрительно не брал ничего из продуктов в руки — возможно, разговор будет не из приятных, — мало ли, что Талинда может сказать с таким настроем. Я ждал, понимая, что даже не пытаюсь играть роль счастливого мужа, вернувшегося домой. Мне за столько лет хватило притворства. Но её, по-видимому, напрягало вовсе не это. — Вы с Майком поссорились? — осторожно спросила Талинда. Я сморщился от предвкушения неприятного разговора, где я и половины правды сказать не мог. Чего врать — они с Анной общаются, поэтому Тэл наверняка знает, что Шинода тоже «невесел». Я тяжело вздохнул и опустил взгляд на продукты, закусив губу. Милый такой мягкий хлебушек с семечками, лежит тут так вальяжно и непринужденно и ничего не знает, что есть какие-то люди, что они страдают. Вместо ответа я закрыл лицо ладонями и потер его, словно не мог никак проснуться. Я сперва оперся локтями на стол, потом выпрямился и взял нож. Снова положил его. Покрутил в руках кусок сыра, ничего не видя перед собой. Положил и его обратно. Я просто кожей ощущал какой-то неожиданный твист в этом разговоре, к которому готов не был, и это разгоняло пульс. Я наконец-то поднял на жену нерешительный взгляд, ожидая «приговора», кусая губы. Она не просто так начала издалека. Кто бы что ни думал — я доверял ей, я готов был выслушать её и не врать. Она вдохнула, как перед прыжком. — Честер, я… — немного тише, — я знаю, как ты относишься к Майку. И… Ну да, конечно. Мы чрезмерно близкие друганы, идиоты, балагуры, общие шутки которых никто не понимает… — И я не против. Ну с чего бы ей вдруг быть против нашей дружбы?.. Пауза. Что? Я тут же подобрался и уставился на неё испуганным взглядом, вцепившись в стол. Мне было трудно расцепить челюсти, чтобы ответить ей. Я всё так же молчал, затравленно таращась на неё. В её глазах я видел надежду, что вдруг (такое же бывает!) она не права и всё неправильно поняла. Но нет. Я молчал. Чего уже тут напутать? Она же знала! — Он был в твоей жизни и до меня. Какой-то бессмысленный разговор. — Он там так и остался. Мне было неуютно находиться здесь и сейчас и слышать то, что никто никогда не озвучивал. — Наше знакомство немного отодвинуло во времени твои «переживания» из-за него, но то была всего лишь передышка. Она что? Она намекает на то, что знает, из-за чего я безбожно бухал? Этого не знает никто! Я даже психологу не говорил, он просто знал, что был некий определяющий «фактор», избавиться от которого я никак не мог. И всё. Я продолжал молчать, терпеливо выслушивая и неосознанно сминая губы. Смогу ли я сейчас взять и обратить это всё в недопонимание? Очень вряд ли. Признать? Думаю, она не для этого начала разговор. Я чувствовал себя, как во сне, сам факт подобного разговора представлялся мне дурным сном. Это какой-то блеф. Я прочистил горло и всё же нашел свой голос, спокойно выговаривая слова: — Ты знала все эти годы? И до свадьбы знала, и всё равно ещё со мной? — искренне удивился я, хотя мне было противно это произносить. Она грустно улыбнулась, склонив голову набок. — Я тоже знаю, что такое — любить кого-то, — объяснила она словно глупому ребёнку. Я вмиг почувствовал себя голым на виду у тысяч людей. У меня поплыло зрение, словно вся кровь отхлынула от головы. Она сказала: «Я не против». Она тоже знает, что такое любить. Тоже? Тоже любит и не может отпустить, даже ценой собственного счастья. Как и я. Жуткий тошнотворный ком поднялся к горлу, меня мелко затрясло. И что она хочет сказать этим? Призналась мне, чтобы я перестал мучиться? Эх, я мучаюсь большей частью не из-за недосказанности между нами, а… потому что этот мудак врет сам себе и мучает меня! Иначе в чем причина той Шинодовской нежности, о которой фанаты слагают легенды? Иначе откуда это покровительство надо мной, откуда етитское (такое любимое) кольцо?! Тэл хорошо общалась с Анной и знала, что их мужья сейчас не в ладах. Тэл знала, что я лю… Господи, я даже выговорить это отказываюсь. О чем ещё они обе знали? У меня внутри всё похолодело. Моё кольцо тогда осталось на столе, когда Шинода вылетел из домашней студии, а Анна была там с нами. Я мысленно застонал, рефлекторно трогая безымянный палец. Тэл, казалось, заметила это движение, но промолчала. И чего она ждет? Что я, по её мнению, должен сейчас сделать? Всё отрицать, выставить её версию как преувеличение, согласиться с ней, сказать «спасибо»? Все варианты представлялись мне одинаково абсурдными. Как ей вообще могло прийти в голову сказать «я не против»? Она совсем не ревнует? Как мы будем после всего этого общаться с ней? Она отпускает меня, что ли? Было бы куда идти. Ирония в чистом виде. Спасибо, добрая моя Тэл, но увы, твоё «не против» уже не нужно. Я зажмурился. Разве я должен был сейчас молчать, отвечая этим на её понимание? Она — прекрасный человек, пронёсший этот груз через годы, живя со мной, смотря наши концерты вживую и через Интернет, где её муж обжимался с другим парнем, светясь, как новый медный таз. Она молча терпела моё отсутствие дома. Когда мы возвращались из тура, я днями торчал в студии Майка, редко проводя целый день с семьей. Не знаю, зачем я сам себя так мучал этой сладкой пыткой. Быть дома с ним в неформальной обстановке, без камер и зрителей, и всё равно не иметь возможности быть с ним. Я постоянно был в напряжении. Я мог только нервно теребить кольцо.