Помни, девочка

      Никлаус Майклсон — самый жестокий и влюблённый вампир, который вечно всё портит своим вспыльчивым и иногда ядовитым характером. И этим я себе нравлюсь. Мне плевать, что думают остальные вампиры, оборотни, ведьмы и даже люди, которые чаще всего идут как пища, а не как компаньоны. Сегодня ночью Мэтт Донован прекрасно продемонстрировал, что дружба или даже общение со мной может выйти боком.       Какой же я плохой.       Довольно улыбаюсь своим мыслям, потирая подбородок, исподлобья смотрю за тем, как моя сестра развалилась на диване и лениво читает журнал. Её совсем не заботит то, что случилось пару минут назад. Её невозмутимое лицо и частое зевание говорят о том, что всё это так и должно быть. Согласен.       Кто-то умирает. Кто-то страдает. Кто-то радуется и глумится над ревущими от отчаяния людьми. Тогда почему мне не смешно?!       Сжимаю ладони в кулаки, ещё раз окидываю пустым взглядом Ребекку и ухожу обратно к моей малышке. Нет. Я не буду сейчас к ней приставать со своими разговорами и требовать каких-то ответов. Мне просто интересно понаблюдать за ней. За её скорбящим и жаждущим крови лучшего друга лицом. Дружба дружбой, а голод никуда не девается, как бы его сильно не контролировали.       Крадусь тихо, чтобы меня не услышала Форбс, ведь она сейчас напугана, а значит, что все её органы чувств напряжены до предела, и каждый шорох ей покажется громким ударом железных тарелок.       Раздражающий звонкий звук.       Содрогаюсь, когда представляю его. Меня он бесит. Я могу сравнить этот звон с небольшими скандалами, которые присутствуют почти при каждой моей встречей с крикливой и слишком импульсивной вампиршей.       — Кэролайн… — с болью на сердце шепчу я, когда вижу, что моя прелесть отчаянно плачет, пытаясь освободиться от крепких цепей.       Она рвётся к нему — к Мэтту Доновану. Так же когда-то она стремилась к гадкому волчонку, но и в тот раз её руки были скованы. Наверное, моя возлюбленная никогда не будет так желать оказаться возле меня.       Её отчаянные и бесполезные рывки так и вызывают жалость от представленной мною . Я воображаю, как с каждым новым резким движением небольшая лужица крови у слабых ног Форбс становится всё больше, и громко сглатываю, вспоминая прелестный вкус крови Кэролайн.       Неужели ей всё равно на физическую боль?       Неужели душевная боль действительно может притуплять все нервные окончания, и кровоточащие раны превращаются в мешающие покалывания и отбрасываются на второй план?       Я не верю. Не может быть такого. Никогда.       — Ты здесь… — всхлипывая, холодно говорит вампирша и вскидывает голову. — Клаус, — её тихий голос наполнен нотками презрения и отвращения ко мне, особенно тогда, когда она произносит моё имя.       Чувствую себя провинившимся ребёнком и поджимаю губы, отводя взгляд в сторону. Как хорошо, что Кэролайн не может видеть сейчас выражение моего лица. Это бы её повеселило.       Мы такие забавные и такие разные. Вроде бы у нас есть некая вампирская связь, но эти узы ничего не значат. Они не помогают нам стать ближе к друг другу. Связи делают только одолжение. Благодаря ним Кэролайн хоть как-то переживает обо мне. Иногда. Когда это необходимо.       Да что я говорю!       У нас нет никаких «мы».       Только я. Только она.       Что-то среднее между привязанностью и какой-то страной любовью, где доминирующее лицо устанавливает свои правила. Я — это тот, кто управляет данной игрой, хотя и сам толком не знаю правил.       Я не хочу говорить с ней, но меня тянет невидимой прочной нитью к этой прекрасной девушке, которая сама же меня и позвала. Неторопясь приоткрываю дубовую дверь и вхожу в плохо освещенный подвал. Обвожу взглядом помещение и на пару секунд останавливаюсь на неподвижном, окровавленном теле Мэтта.       Подхожу ближе. Кажется, этот парень настолько крепок, что может дышать и заставлять своё сердце работать и гонять кровь по венам.       Ой, мне показалось. Он мёртв. Какая ирония…       — Почему… — не договаривает Форбс и отхаркивается кровью. Цепи настолько сжали её плоть, что проникли внутрь. Горько вздыхаю и пристально смотрю на неё, ожидая продолжения её речи. — Почему ты не оставишь меня в покое? Нас в покое: моих друзей, родных и весь Мистик-Фоллс? Неужели так сложно выключить этот инстинкт убийств?       Пришло время для откровений?       Удивлённо вскидываю бровями и завожу руки за спину, чтобы хоть как-то скрыть то раздражение, которое овладевает мной, когда речь касается меня и моих забав. Недетских забав.       У меня уже накопилось множество ответов на этот вопрос, если начать их записывать на бумагу, то получится грандиозная книга от Никлауса Майклсона. Первой её прочитает моя любимая женщина, которая не затыкается и продолжает вечно портить наши разговоры, заводя тему о морали.       К чёрту мораль.       Все эти просьбы о защите пустая трата времени, но… когда это действительно важно для меня… для неё… я готов склонить голову и сжалиться. Всё потому, что я не могу долго смотреть, как она плачет. Это заставляет и меня проявить слабость.       Подхожу ближе и вдыхаю уже смешавшийся с запахом крови аромат сладких духов. Прикрываю глаза и позволяю себе насладиться этим моментом. Возможно, что это лишь лишние действия, чтобы придумать, какую же причину мне предоставить ждущей моего ответа девушке.       — Слишком сложно переходить на какой-либо уровень, Кэролайн, — говорю я, убирая прядь светлых, длинных локонов за аккуратное девичье ушко. — Ты права. Нужно либо выключить, либо убивать. Ты хочешь знать, почему я это делаю? — уверенный, утвердительный кивок с твоей стороны и я продолжаю: — Я. Хочу. Забыть. Тебя, — шёпотом твёрдо говорю я, проводя ладонью по влажной от слёз щеке.       Хочу, чтобы она проникла в суть каждого моего слова. Чтобы осознала, чего я хочу, что могу и что получаю взамен.       Я хочу прийти к ней и сделать ей больно.       Я запросто могу довести её до слёз.       Могу послать ко всем чертям.       Но только не забыть…       — Что тебе мешает забыть меня? — пожалуйста, не задавай таких глупых вопросов, дорогуша. Они ранят мне сердце и играют на нервах. Ты, Кэролайн. Ты! Лишь одно твоё существование кричит о том, что мне не по силу сжечь все воспоминания о тебе.       Я навеки твой.       Тебе должно быть за это стыдно, милая.       Отхожу на пару шагов назад. Отпускаю взгляд вниз и кладу правую руку на сердце.       — Ты никогда не уходишь. Ты всегда здесь, — громко говорю я, разрезая ту тишину, что была какие-то пять секунд. Мне тяжело дышать. — Не отпускаешь меня.       Я вижу, как она внимательно слушает меня, но с каждым новым словом на её лице всё больше и больше жалости ко мне, а в глазах то самое отвращение, которое я ловлю на себе уже на протяжении нескольких часов. И почему я никогда не извлекаю урока? Она отвергает меня. Захлопывает передо мной дверь, ведущую к надежде. Возможно, если бы у меня был шанс, то Мэтт не умер бы, по крайней мере, от моих рук.       Не отвергай.       Всё, что мне нужно — это чтобы ты спасла моё сердце.       — Мне жаль тебя. — Да не нужна мне твоя жалость, Форбс! Зачем ты говоришь мне такие слова, когда твои глаза пропитаны ложью. Ты не умеешь врать. — Правда, жаль.       — Замолкни! — рву на себе волосы и кричу, чуть ли не в истерике. — Ты никогда не испытывала жалость ко мне. Никогда я не видел в твоих глазах этого чувства, когда ты смотрела на меня, — она боится, потому что знает — я в ярости. Безумной, слепой ярости. — Если твои глаза вечно лгут мне, то я хочу посмотреть на то, как ты лжешь в лицо своему волчонку и матери.       Встречай следующих гостей, милая.