Выбор
30 декабря 2018 г., 00:43
Их часто видели вместе по выходным. Симпатичного молодого мужчину с веснушками в инвалидной коляске привозил в парк его верный товарищ — красивый «плохой парень средних лет» с мужественным лицом и черными волнистыми волосами с пробивающейся сединой.
Обычно друзья совершали променад по узким дорожкам центрального лонг-риверского парка, проезжали мимо разукрашенной беседки у реки, в которой городская молодежь отмечала свадьбы, добирались до небольшого озера с уточками и останавливались там. Парень в коляске подъезжал к кромке воды, его товарищ устраивался на лавочке рядом, они долго кормили уток и разговаривали. Говорил в основном колясочник, которого звали Дастином, а его сопровождающий слушал, соглашаясь или нет. Иногда инвалид вставал, опираясь на плечи друга, и пытался делать детские робкие шаги. Товарищ поддерживал его, как ребенка, но долго ходить не разрешал — усаживал снова в инвалидное кресло.
В день, когда страшная новость о захвате заложницы в Род-Айленде всколыхнула все пятьдесят штатов, Дастин и его приятель кормили уток и голубей хлебом, словно существуя где-то вне страшных новостей, вне текущего момента и даже вне времени. Они сетовали на то, что их городок Лонг-Ривер — страшная дыра, по сравнению с которым Аннаполис — просто «гнездилище порока», что даже «Малютка Родни» отличился террористом-психопатом, а в родном Мэриленде одно преступление скучнее другого.
— Пойти с дочурой совершенно некуда, — продолжал сетовать «плохой парень средних лет», бросая в озеро картофельные чипсы. Утки игнорировали угощение и отворачивались от него, — позвонил дочуре, сказал, что хочу свозить ее в Балтимор в Океанариум — показать ей акул, скатов, черепах. А она мне в ответ: «Папочка, я как-нибудь с удовольствием посмотрю с тобой и акулу, и черепах, но сегодня у меня деловая встреча, без которой моя карьера может не состояться». Вот тогда-то меня и накрыло: «Уолтер Шекли, очнись! Твоя дочь давно уже взрослая девушка, а не маленькая девочка, которую можно было заинтересовать акулами! И ты ее упустил».
— Уолтер, никогда не поздно все исправить, — заметил его друг-колясочник, — Вэнь-Ли этого почему-то не понимает. Видимо, не суждено ему быть историком… А ты, налаживая отношения с Карри, учти, пожалуйста, что ей девятнадцать лет, что она студентка престижного Мэрилендского Университета в Колледж-парке и что пробиваться она привыкла сама. Кстати, свози ее лучше на Великие Водопады — Карина обожает сложные пешеходные экскурсии. Акула — действительно для маленьких.
Зачем нужно везти взрослую дочь в какое-то достопримечательное место, чтобы просто поговорить по душам, Дасти не понимал. Ладно, на даму нужно произвести впечатление, но Карри-то тут причем? Девушка давно понимает, что ее папа — далеко не супергерой, а стареющий, хоть и молодящийся бывший ловелас, и не стоит требовать от него чудес. Почему бы не привести Карину сюда — к этому милому озеру с белыми водяными лилиями, утками и их маленькими чудесными комочками-утятами, не поесть мороженого и не пообщаться без шума и лишней суеты? Но привык Уолтер пускать пыль в глаза, а о том, что однажды это станет неуместным, даже не думал.
— Ты любил ее? — Внезапно спросил Уолтер, нарушая благостный покой июньского дня, — ты ведь любил мою дочь, Дасти? Почему ты ничего не сделал для того, чтобы удержать ее?
— Тебе чем-то не нравится Джулиан Мид, ее парень? — поинтересовался Дастин, отламывая кусочки от французского багета, — Обычно так говорят отцы, когда недовольны выбором дочери.
— Я доволен выбором дочери, — пробурчал Уолтер Шекли, — вот если бы ее матери, Линде-Рэйчел, попался в свое время не такой как я, а такой как Джулиан Мид, ее жизнь сложилась бы намного счастливее! Рэйчел не умерла бы относительно молодой от этой заразы и не стала бы наркоманкой. Но ты же любил ее, Дасти! Я вижу, как ты мучаешься. Ты намного больше заслужил счастье, чем Джулиан, жизнь которого только начинается.
— Опять эта дурацкая и ничем не обоснованная логика! Чем я заслужил Карину? Тем, что пожинал плоды своей же глупости? Это я в тот день создал аварийную ситуацию со спорткарром. Я заслужил счастье, Карин тоже заслужила счастье, но при этом нам суждено быть друзьями, а не супругами. Ты отлично знаешь, Уолтер, что я вырос в семье протестанта и католички, и они ни разу в жизни не поссорились на этой почве. У нас был полон дом книг о любви, не той макулатуры, которую я редактирую сейчас, а именно о Любви. Которая не ищет своего, все переносит и никогда не перестает. Ты сейчас скажешь, что это теория, которую трудно перенести на практику? Так вот, Евангелия не требуют от нас ничего такого, что нельзя было бы перенести в повседневную жизнь. Сказать, что я любил Карри — ничего не сказать, но я для нее был просто другом.
— И ты пожертвовал собой, своими чувствами, чтобы Карина была счастлива? Дасти, да ты герой, это я эгоист по жизни, только на пятом десятке это поняла, — заявил дальнобойщик, — это так благородно — отпустить девушку, любя.
— Я тоже эгоист, — усмехнулся Дасти краем губ, — я эгоистично не хотел оставаться в памяти Карины неадекватом, который не считается с реальным положением вещей. Как тот урод из сюжета. Он взял в заложницы девушку, которая ни разу ничем не дала понять, что симпатизирует ему. Где бы я держал Карри? У себя в тесной квартире? Заперся бы сам и запер ее? Карри была бы счастлива, даже если бы я своими чувствами к ней не пожертвовал. Вытолкнула бы меня из моей коляски, оставила бы валяться и убежала. Интересно, на какой бы день меня нашли?
— Да не смотрел я новости, Дасти! — Отмахнулся отец его несостоявшейся любимой, — я как раз тогда в мотеле зарегистрировался, груз на парковке оставил, лег и вырубился. Мне было не до вечерних новостей с психопатами и их заложницами. А завоевывать девушку можно и не запирая ее в квартире. Дасти, ну что ты как маленький! Цветы, рестораны…
— Это с твоими пассиями проходят цветы и рестораны, — возразил друг, — вот ты мне скажи, мать Карри сильно на эти вещи велась? В моем случае логичнее было бы давить на жалость, но она не жалела меня, она оказывала мне милость, как Бог нас всех милует — хороших и плохих. Она не могла по-другому, и на это не любовь ко мне как к мужчине ее толкала. Это я жил выходными, ожидая ее прихода. Мне вполне хватало просто касаться ее, просто разговаривать с нею, убирать рыжие пряди волос за плечи, слушать ее смех, развлекая «шедеврами» наших авторов. Отлично зная, что она не станет мне семьей. И не потому, что я инвалид, просто потому что вот. Даже утки, хоть и твари Божьи, а твои чипсы не едят. И правильно делают.
Пытался ли Дасти дать понять Карри, что она для него намного больше, чем просто друг? Да, пытался. Но Карри отстранялась от поцелуев, интимные ужины как-то невзначай превращала в дружеские посиделки за кино или мюзиклом, а когда готовила салаты — выгоняла Дастина из кухни, якобы чтобы не мешал. Хотя парень знал: Карри не хотела, чтобы он подъезжал на коляске сзади и помогал ей резать овощи, обхватив ее руку своею. Это называется «держать дистанцию», и она чутко улавливала, где заканчиваются дружеские прикосновения и начинается что-то личное.
— Я и говорю, ты поступил благородно, — Уолтр вырвал приятеля их тягостных, но светлых воспоминаний.
— Самосохранение. Уолтер, о феминизме можно говорить всякое, но он подарил нам целую генерацию женщин, которые хотят не просто жить, а жить счастливо. Сейчас любовь-мания уже за любовь не считается, ее объявили болезнью. Никто не отменял судебные запреты приближаться, за преследование бывших женщин наказывают. Навязывая себя, можно вызвать ненависть, а не любовь. Как этот психопат, которому грозит принудительное лечение. У него еще и со здоровьем полная жесть. В сюжете говорилось, что у товарища синдром Парри-Ромберга — это когда лицо постепенно атрофируется. И мышцы, и кости черепа. У этого Джека даже начали выпадать зубы, но он все повторял, что Пруденс, его заложница, его все равно полюбила бы, если бы привыкла. Он был таким мерзким, жалким. Не в болезни было даже дело. Этот Джек не боец, был бы бойцом — боролся бы для начала за себя самого, и лишь потом — за любовь этой девчонки Прю.
— Жесть, — согласился Уолтер, подбрасывая уткам хлеба, — если там действительно такая фигня с лицом, то ему не о любви думать надо было, а как здоровье спасать. В таких случаях, как по мне, семья и любовь — это все потом…
— Согласен, — кивнул Дастин, — с ним переговоры вели, журналистов туда не пускали, потом уже стало известно, что от девушки этого Джека отвлек ее парень. Говорили, доктор социологии, в моем возрасте. Он заявил, что мало того, что Пруденс своего учителя вокала не любит — она его убьет при первой же возможности: она полицейская. А маньяк обещал взорвать ручную гранату в толпе, в случае если она его не полюбит и не поклянется быть с ним навеки. «И какой тебе смысл, уважаемый Джек Шараз, быть с человеком, который тебя не любит и который от тебя сбежит?» А пока психопат это все переваривал — его с крыши снайпер подстрелил. Не хотел бы я быть на его месте.
— Но ты же не маньяк из Род-Айленда. И, хочешь мое мнение? Полюбила бы тебя моя дочь, узнав немного лучше. Или ты освободил Карину от тягот жизни с инвалидом? Так от этого у нас на работе никто не застрахован, Форк так вообще головой тронулся.
— Нет. Я знал, что не в этом дело. Карина не из тех женщин, кто отказывается от инвалида. Просто не смогла полюбить… Я случайно увидел их вдвоем. В окно. Завел привычку ее провожать взглядом. И однажды увидел, что Карри на своем скутере забирает Мид. Они даже не целовались, но их движения говорили о том, что они — пара, у которой все хорошо. Ребята вели себя так, будто женаты лет десять. А намеки я понимаю.
Дастин стал не рассказывать другу, что после увиденного в окно он сделал именно то, что осуждает и общественная мораль, и негласный «мужской кодекс», и вековая «женская мудрость». Он проплакал всю ночь. Дасти изливал себе да Богу всю ту боль, что накопилась за время болезни и реабилитации, и ему было абсолютно все равно, «стыдно» это или не «стыдно» и с точки зрения «мужского кодекса», и с точки зрения «женской мудрости». Он разговаривал не с гипотетическими мужчинами и женщинами, а с самим Создателем, задавая вопросы и получая ответы. Под утро, когда слез не осталось, Дастин пересел с кровати в инвалидную коляску и поехал в ванную. Там он наполнил таз холодной водой и опустил в него ноги. Ноги, а не те две ничего не ощущающие культи, которые хоть жги железом — не почувствовали бы. По пальцам ног бегали мелкие мурашки, и Дасти их ощущал. Стопы сводило судорогой от холода, Дастину это не нравилось. Только страх перебудить соседей и попасть в психиатрическое отделение помешали парню закричать на весь дом «Живоооой! Я живой!». Оказалось, очень здорово быть живым, даже когда больно, даже когда уходит любимый человек, даже когда не все ладится, срастается и получается. Мертвым Дастину быть не понравилось, хотя мертвые и не чувствуют боли.
***
Звонок разорвал тонкую пелену тишины. Пруденс Хиллвэй встала с дивана, накинула теплый плед поверх пижамы и пошла открывать. Девушку морозило несмотря на то, что на улице стоял июль, но озноб в июле — не самое ужасное из того, что мучило Прю. Ее сделали заложницей не во время работы под прикрытием, в свободное от ювенальной превенции время! В тот самый момент, когда она на какое-то время перестала быть сотрудником ювенальной юстиции Хиллвэй и стала обычной девушкой, которая воплощает детскую полузабытую мечту. Она никого не спасала, ни ради кого собой не пожертвовала, она сама стала жертвой психопата, хотя до этого не замечала за милым учителем вокала господином Ширазом практически никаких странностей. Теперь, задним умом, Пруденс понимает, что эти самые странности были. Уже даже не «первые ласточки» — «бегемоты» летали, а она их или не замечала, или очень хотела не замечать… Перед каждым занятием Пруденс получала от маэстро огромный, порой безвкусный букет роз — Джеку было важно, чтобы их было много. И чтобы это были именно розы. И неважно, что алые, бордовые, розовые, чайные и даже голубые бутоны роз не сочетаются в одном букете. Ей бы задуматься — а всем ли своим ученицам он дарит розы? И почему Маэстро отрывает от ее небольшой платы за уроки пения столь ощутимые суммы? Только чтобы сделать ей приятное? А ведь получать цветы, пусть даже розы, в любое время года было действительно очень приятно! Ее парень не баловал ее такими маленькими внезапностями. …Звонок повторился, на этот раз настойчивее. Так звонить мог только Питер Уолтерс: он сначала коротко нажимал на кнопку, затем дольше и под конец — давил и не отпускал. Это был их с Прю милым ритуалом. — Вот… принес священные цветы солнечного божества Инти из Империи Тауантинсу́йу, — В руках доктора социологии был букет из подсолнухов и мелких желтеньких цветочков. Ни слова не говоря, девушка бросилась Питеру на шею и тихо заплакала. Они так и стояли на пороге какое-то время, обнявшись, и только потом Пруденс провела Питера в квартиру. Он отметил что несмотря на весь пережитый ужас Прю не забывает об элементарных или как говорят — базовых навыках. Она умыта, тщательно причесана, грязной посуды в раковине нет, если, конечно, за нее все не помыли подруги с работы, полы в приличном состоянии, мусор вынесен. Даже если она наняла клининг — правильно сделала. Однако внешние проявления нормальности Пруденс еще ни о чем не говорят. Нужно убедить ее лечь в клинику, пройти психотерапевта, привести душу в порядок после такого удара в спину от судьбы: Прю пришла учиться вокалу, а получила больную, безумную страсть своего маэстро… — Ты голодный? — Спросила девушка, глядя не на Питера, а куда-то вне, — я тут фахитас в мексиканском ресторане заказала, с курицей. Папа приучил на раскопках в Мексике и Перу… Но ты же у нас не ешь мяса, знаю. Потому поухаживай за собой сам, хорошо? Сделай салат на кухне и взбей смузи со своим любимым сельдереем. Я не в состоянии тебя кормить… — Прю, ты мне сейчас предлагаешь практиковать совершенно дикие модели социального поведения! Я пришел к тебе не просто в гости, ко мне сейчас не надо применять общепринятые «нормы гостеприимства». Я пришел поддержать тебя, побыть с тобой, поговорить о тебе, даже не поговорить, а убедить что-то делать с собой… — Знаешь, Уолтерс, — Пруденс пожала округлыми смуглыми плечами, — меня удивляет твое умение уговорить кого угодно практически на что угодно. Убедить Джека Шираза в том, что я однажды вырвусь на свободу, убив его — это нечто! Питер, я работаю в ювенальной юстиции, чем бы я его убила? Взглядом? Моралями о загубленном будущем? — Но сработало? — Отозвался Питер, возясь с блендером. — Он поверил. — Поверил… — А ты что думала? Что я начну читать лекции о неправомерности социальных моделей? Или о неадекватности подобного гендерного поведения в эпоху пост-феминизма? Пруденс, таким людям бесполезно читать лекции. Психопаты по-настоящему реагируют только на две вещи: на собственную кровь и на явную угрозу их драгоценной жизни. Думаешь, этот Шираз разбирался, где ты работаешь и что ювенальная превенция — это не работа патрульного, детектива или того же дознавателя? Прю, в его больном воображении ты блистала на оперных сценах мира благодаря урокам вокала «Маэстро». Смесь из сельдерея, петрушки, киви и яблока на удивление понравилась Пруденс, хотя она никогда не была ярой сторонницей здорового питания. Не говоря уже о том, что это помогло хоть ненадолго забыть пережитое. — Я дура, Питер. Я просто самая настоящая дура, — заключила Пруденс, вертя в руках бокал со смузи. — Я «ловила рыбу в мутной воде». Как в анекдоте: доктор, это ненормально, что мой муж сидит с удочкой возле унитаза и ловит в нем рыбу, но уж больно рыбки хочется. Мне нравилось, что Джек внимателен, галантен, предупредителен и… пропустила явные признаки его болезни. Он мне предлагал остаться у него, чтобы посмотреть «Красавицу и Чудовище» — я осталась… — И что тут такого? Красивая сказка о любви, которая преображает. Что тут такого? Он что, действительно не понимает?! Взрослый мужчина, взваливший на плечи племянника-сироту, доктор социологии в возрасте слегка за тридцать сейчас не понимает, почему ей было глупо смотреть мультфильм о «преображающей любви» с человеком, у которого синдром Парри-Ромберга! Нет, все он понимает. Просто ведет какую-то социологическую игру! — Питер, как бы моя любовь преобразила человека, который теряет лицо в прямом смысле слова?! Я что челюстной хирург? Или я пластический хирург? Я много раз просила Джека Шираза лечь в клинику, благо помимо страховки у него были ученики. Но человек «поймал волну», какую-то свою волну: уговаривал меня уйти с работы и всецело посвятить себя оперному вокалу. Но я не хотела уходить с работы! Я люблю детей. Я не «книжный ребенок», я не Кристина и не Белль! Я не могу «раствориться в мире, где властвует только музыка»! Я нормальный, живой человек! Пруденс все говорила и говорила, а Питер слушал. Девушка изливала душу, рассказывая о том, что с каждым уроком безумие ее Маэстро росло. Джек начал лезть в те аспекты жизни Прю, в которые она его не допускала. Однажды он посоветовал ученице прочитать «50 оттенков серого» — «эту мерзкую порнуху для девочек-подростков, написанную отвратным языком». А некоторым «писательницам» пальцы не помешало бы выкручивать за романтизацию сталкинга: отсутствие внимания и заботы со стороны мужа не должно «покрываться» сексуальным преследованием. Это все равно, что спасать умирающего от голода не пищей, а наркотиками. Питер успокаивал девушку как мог, говоря, что Прю не стоит винить себя — она же сказала «нет» влюбленному в нее учителю. Девушка могла сколько угодно брать уроки вокала, даже видя, что учитель не совсем в себе. — А эти розы! Постоянно были розы, словно других цветов не существует! А эти арии?! Мы все время разучивали с ним «разборки» Баритона и Сопрано из-за ревности и супружеских измен! Он вел себя так, будто я ему жена! — Прю, Шираз как учитель пения тебя устраивал? Устраивал! И это самое главное. Поверь мне, если бы он не взялся за гранату — ты бы очень скоро сама от него ушла после очередного «со мной так нельзя». Они, эти маньяки, тонко чувствуют настроения людей. Ты ускользала из его рук, он «засуетился», принял радикальные меры. К тому же в случившемся есть моя вина — что стоило мне дарить тебе цветы почаще и смотреть с тобой те же диснеевские мультфильмы? «Наверно, то, что ты меня не любишь», — подумала Пруденс. — Прю, — доктор социологии покраснел и часто заморгал, — мы ведь с тобой с самого начала решили, что ну ее ту любовь — без нее легче. Прекрасно, она уже думает вслух! А что дальше, Пруденс Хиллвэй? Шизофрения? Палата с мягкими стенами и шоковая терапия? — Думала, что без нее легче. Но ты всегда будешь любить Сару, ты однолюб. И мне почему-то кажется, что она одумается. Очень скоро одумается и вернется к тебе. Папа предлагает мне приехать к нему на раскопки в Перу, а мама уже выбирает для меня морской кругосветный круиз. Они словно не понимают, что я уже не та маленькая девочка, которая проводила каникулы среди черепков под палящим солнцем Южной Америки и мечтала объехать весь мир! Мне больше не интересна археология и я не мечтаю путешествовать ради путешествий! Папа никак не может этого понять, а мама вообще ничего не понимает, она готова только выслать деньги! Я человек, я нашла себя и свое место в жизни! — Конечно, Пруденс, ты человек. Ты взрослый суверенный человек, который имеет право на самоопределение. Ты можешь выбирать, как тебе жить, что тебе есть и во что одеваться. Никто не имеет права решать за тебя, тем более маньяк Джек Шираз, — Питер поцеловал Прю в макушку, но это был скорее жест лучшего друга, чем возлюбленного, — и ты вправе со мной расстаться. — Питер… — девушка дернулась будто в судороге, — нам с тобой надо общаться с разными людьми. Или мне надо общаться с разными людьми, а тебе верить, что Сара однажды все поймет. И ждать ее несмотря ни на что. То, что творилось между мною и Ширазом — это ненормально, это болезнь, это «не доставайся же ты никому». А то, что происходит между нами — это неправильно, мы не любим друг друга. Уходить надо и от любви маньяка, и от ее отсутствия. А с племянником я тебе всегда буду помогать: после смерти Томаса ты его единственный родственник. Питер крепче прижал к себе девушку, мысленно поблагодарив за такую «цивилизованную разлуку». Завтра он снова придет, но уже как друг — без букета цветов.***
— Привет, Чудесница. — Привет, Чудесник. Мысль набрать Карри пришла в голову Питеру в кафе «Старбакс» недалеко от дома Пруденс. Там молодой доктор, уроженец Аризоны, свыкался с мыслью, что из-за индейского юноши Пейты ему дальнейшую жизнь придется связать с Род-Айлендом. Молоко с кофейным сиропом и верно было очень вкусным, но готовить настоящий жареный хлеб из кукурузной муки в Новой Англии не умеют от слова «совсем». Но ничего, к этому тоже можно привыкнуть… — А я сегодня расстался с Прю, представляешь… — Серьезно? Мне очень жаль. — Карри, сожаления — это лишнее: к этому все и шло. Я сыграл свою роль в жизни Пруденс Хиллвэй, выполнил миссию. А она… словно почувствовала это и предложила остаться друзьями. Прю — потрясающая девушка, у нее обязательно все будет хорошо. Иногда мне даже кажется, что она одна из «нас». Но это не так, конечно… — А мне иногда кажется, что мой папочка — один из «нас», хотя это не так. По крайней мере, это он додумался запереть Вэня-Ли и Фред в бухгалтерии и не открывать их, пока не «разберутся» между собой. Они и «разобрались» в лучшем виде. — Питер почувствовал, что Карина улыбается, говоря о друзьях, — и сейчас официально вместе, уже как пара. Или просто их хождения вокруг да около достали всю автобазу — я не знаю. Извини, я эгоистка, говорю только о своем! Что ты решил с племянником? — Ты не можешь быть эгоисткой, Карри. Мы договорились, что Пруденс будет мне по мере сил помогать в Пейтой… а я не могу отказываться от помощи, случай неправовой. Мой братец и его женщина не были расписаны. Да и Пейта тоже не подарок: умный, талантливый, но при этом достаточно лживый, изворотливый, какой-то «жизненно-хитрый», уважает только грубую силу. Мы с Пруденс как супруги после развода, честное слово! — А ты уверен, Мистер Чудо, что это ты ей послан, а не наоборот? Кстати, какую миссию ты выполнил в жизни Прю? — Карри, ты что телевизор не включала в этот уик-энд? — А вот и не включала! Ни разу! Мы же с Джулианом, Вэнем-Ли и Фредерикой все выходные были на пикнике. Без гаджетов и телевизора. Так что даже если новость и сенсационная… или ты хочешь сказать, что «заложница из Провиденса» — это Прю?! Тогда это действительно была твоя функция, а сейчас в ваших отношениях без любви пропал всякой смысл. Кстати, если уже речь пошла о функциях и миссиях: что ты такого сказал моей маме, что она так резко изменилась? — Карри, я ей понравился. И Линда-Рейчел поверила, что если реабилитируется, устроится на работу, если ты и твоя бабушка простите ее — я ее однажды полюблю. Но я-то видел, что Линда практически «исчерпала» свою жизнь и что может упустить шанс исправить последнее, что можно исправить. У нее не было времени на карьеру и поиск своего пути. Так что твоя мама самая себя и уговорила, моей заслуги тут нет. Она удивительная женщина, но она так и не поняла, что в мире не все так просто, и что истинные ценности чаще всего не лежат на поверхности… — Врешь ты все. Она мне сказала по секрету то, что ты ей тогда сказал. Ты ей сказал, что когда тебе около тридцати или за тридцать — поздно ассоциировать себя с Голденом Колдфилдом из «Над пропастью во ржи». И задаваться вопросом: «Куда деваются утки». Хотя бы потому, что шестнадцать лет уже не ей, а дочери, а рано повзрослевшие дети такими вопросами не задаются. А она … достигла возраста родителей Холдена, успешных и состоявшихся людей, и не заметила этого. Веришь, сработало. — От тех, кто ее «понимал» и «разделял ее точку зрения», Рейчел уже тогда убегала в страхе и ужасе. Понимая неестественность и нереальность происходящего. Удивительная она была, нереальная. Жаль, что ее больше нет. Моей заслуги тут нет. — Конечно, жаль, отец по сей день ее вспоминает. И напевает: «We all live in a yellow submarine». А я… уважаю родителей, конечно, есть за что, но пробиваться привыкла сама. — Спокойной ночи, «пробивная» моя. И… как там у нас? «Изменить то, что можно изменить…» — …Смириться с тем, чего нельзя изменить. И не перепутать одно с другим. Последнюю фразу Питер и Карри сказали вместе, в унисон и так же дружно рассмеялись.
Примечания:
... По мотивам достаточно старого спора с подругами. О том, что же это такое - отпустить, если тебя не любят. Благородство или самосохранение?
