А во что веришь ты?

Шел дождь. Долго. День за днем. Ночь за ночью. Без конца. — Эх… о-ох… а-ахх… — доносилось из коридора, в такт тяжелым шаркающим шагам. — Дедушка, давай, помогу, — это голос Эллы, внучки дворецкого. Базиль чуть приоткрыл дверь и присмотрелся. Юноша мог бесконечно наблюдать за мучимым подагрой стариком, который в плохую погоду совсем сдавал. Улавливая каждое неловкое движение, каждый судорожный жест, каждое сокращение мышц кривящегося от боли лица, сын господина Жаккара думал, что в страданиях есть что-то настолько притягательное, ни с чем не сравнимое, манящее и… сладкое. Хотелось смотреть снова и снова. Мальчик неоднократно, словно нечаянно, наступал на ноги дворецкому, чтобы видеть его гримасы. — Не отвлекайтесь, сударь! — строго выпалил учитель танцев, прерывая чарующее зрелище. — Вы все еще кошмарно двигаетесь! Где изящество? Где грация? Расфуфыренный и чрезмерно манерный мужчина мог долго отчитывать неуклюжего юношу, которому на самом деле просто было абсолютно неинтересно изучать па. Чтобы хоть как-то скрасить нудные изнуряющие уроки, Базиль вспоминал… Летний день. Жара. Пекло, словно в аду, как говорил какой-то заезжий святой отец. Базиль тогда был совсем ребенком, поэтому его вопрос «откуда священник знает, насколько жарко в аду, ведь он безгрешен?» был проигнорирован, хотя за подобную ересь легко было отправиться на костер, но не в тот год. Тогда огонь полыхал везде: в лесах, в городах, в деревнях, на полях… Жара держалась третий месяц, дождей не было, поэтому разжигать еще и костры инквизиции побаивались. Осужденных бросали в тюрьмы, а оттуда они уже не возвращались. Базиль помнил рассказы проезжих купцов о страшных пытках, устраиваемых церковниками, и в тайне мечтал увидеть все своими глазами. В тот день весь город снова заволокло едким дымом, но потом подул ветер и разогнал зловонную пелену. Сын господина Жаккара выбежал на улицу, и увидел, как конюх нес на руках мальчика. Узнать его удалось далеко не сразу — ребенок сильно обгорел, видимо, убежал в лес в поисках приключений. Мальчик жалобно стонал, съеживался, дрожал всем телом… Базиль почувствовал, что двигаться становится не комфортно, между ног нарастало напряжение… И воспоминание о пострадавшем на пожаре пареньке сменилось иной картиной… Элла, внучка дворецкого, была старше Базиля на три года, к тому же рано расцвела. Беречь себя для супруга девушка не захотела, и вскоре побывала в постели практически всех слуг, независимо от пола и возраста. Разумеется, теперь никто не желал брать ее в жены, но Элла ничуть не печалилась об этом, живя в свое удовольствие. И однажды Базиль решился. Он тайно пробрался на конюшню, выпроводил конюха и стал ждать. Элла пришла с бутылкой дешевого вина и яблоками. На ней было простое коричневое платье с белыми рукавчиками, но если других женщин подобный наряд обезличивал, превращал в невзрачную толпу, то Элла волновала даже в обносках. Ее глаза расширились от изумления, когда, вместо конюха, ее встретил господский сын. Однако Элла не растерялась и расплылась в чарующей улыбке, быстро поняв, в чем дело. А потом было сено, безлунная ночь, горячий ветер, и ее умелые ласки. Базиль опьянел от дешевого вина и страсти, поэтому почти ничего не мог вспомнить на утро, кроме одной детали… Получая удовольствие, Элла кривилась, словно от боли. Чтобы снова и снова видеть ее напряженное лицо, слышать стоны и чувствовать, как беспомощно бьется тело любовницы в объятиях, Базиль старался ублажать Эллу, хотя это было ему совершенно не по статусу. Однако, когда секс стал привычным делом, юноша осознал, что теряет достоинство, напрягаясь ради дворовой потаскухи, но если Элла не испытывала наслаждение, а притворялась, это было слишком заметно. И не доставляло удовольствия. Базиль помнил, как стал проявлять жестокость, как начал исследовать тело любовницы, выискивая болевые точки… — Это что еще такое?! — брезгливо взвыл учитель танцев, когда его подопечный, размечтавшись, перевозбудился. Покраснев от ярости, мужчина затрясся, готовясь ударить, но Базиль, поборов стыд, выпрямился, рассмеялся ему в лицо и выбежал за дверь. Элла, наверняка уже отвела деда в постель, и теперь совершенно свободна.