А во что веришь ты?

— Быстрее же! Ну! — громким шепотом произносил снова и снова, будто заведенный, Хосе-Мария, помогая двум женщинам погрузить вещи на повозку. Ночь была темной на удивление холодной, либо так только казалось. Пугал каждый шорох, каждый хруст ветки под ногами, каждый птичий свист. — Уезжайте! Скорее! Повозка тронулась и быстро скрылась за поворотом. Хосе-Мария тяжело вздохнул, еще долго смотря вслед уехавшим матери и сестре его казненной невесты, надеясь, что их не станут преследовать. Глубоко вздохнув и собравшись с мыслями, молодой человек поднял голову и сощурился, обернувшись в сторону неприступных монастырских стен, едва видневшихся на холме вдалеке. Ночь повеяла прохладой, небо окончательно затянули облака. — Эй! Кого еще принесло на ночь глядя?! — сердито крикнул монах, дежуривший на стене, когда понял, что одинокий путник движется в сторону ворот. На всякий случай дав братьям команду приготовить арбалеты, брат Константин присмотрелся. Подошедший одинокий странник не был похож на разбойника или иноверца-фанатика, что несказанно обрадовало. Худой, коротко остриженный молодой человек смотрел спокойными, безразличными глазами, в его фигуре не было заметно подтянутости бойца, либо ее умело скрывали. — Я прошу ночлега! — устало отозвался мужчина. — И хочу поговорить со святым отцом. Грешен я сверх всякой меры. Гореть мне в аду, если не покаюсь. Брат Константин неохотно пустил незнакомца переночевать. В монастыре всегда было немало лишнего по его мнению народа, который только отвлекал от молитв, но пока здесь главным был не он, а отец Бенедикт, брату Константину приходилось смиренно исполнять его волю. Священник брал немалые деньги с тех, кто оказывался в его поле зрения, с мастерством купца вычисляя, кто, сколько и за что готов платить. По пути в гостевую часть монастыря, Хосе-Мария внимательно осматривал стены, запоминал, где подвалы, куда ведут различные коридоры, как расположены окна. Брат Константин заметил это и остановился. — Странно ты себя ведешь, путник, — сказал монах, опуская руку на рукоять кинжала, спрятанного в складках рясы. — Ничуть, — покачал головой Хосе-Мария. — Знаешь ли, брат, о недавнем восстании в столице? А про войну за пограничные провинции? Я был там… Молодой человек почувствовал нарастающий ком в горле, воспоминания о том, как преданно ждала его с войны невеста, о ее письмах, их долгожданной встрече, и в конце страшной смерти Алиты в священном огне ударили в голову. Боль потери была еще слишком свежа, Хосе-Мария покачнулся, но взял себя в руки. — На войне, — хрипло продолжил он, — я потерял все. А, знаешь, из-за чего? Из-за плохо укрепленных стен! Если проклятые иноверцы повернут сюда, или падут наши границы и до нас доберутся французы, вы будете первыми, кто попадет к ним в руки. И тогда жечь будут они, а не вы. Последняя фраза была сказана сгоряча и явно была лишней. Хосе-Мария понял это и осекся, но было поздно. Брат Константин заметил его замешательство и задумался. Теперь он понял, где видел этого путника раньше, и это еще больше насторожило монаха. Зачем мог прийти жених казненной за колдовство? Проводив Хосе-Марию в отведенное для гостей помещение, он сразу, несмотря на поздний час, отправился к отцу Бенедикту. Коридор, полностью из серовато-желтого камня, тянулся, тая во мраке ночи. В небольших окнах виднелась зубчатая стена и задремавшие на ней часовые на фоне практически черного неба, затянутого плотными облаками. Насмотревшись за годы жизни в монастыре на зверства священнослужителей, брат Константин давно перестал верить в непогрешимость церкви, ведь ее законы противоречили сами себе, однако его вера в бога ничуть не угасла, монах был убежден, что церковь захватил нечистый дух, а бог таким образом проверяет, кто из его последователей поддастся искушению впасть во грех, а кто нет. Даже за двадцать шагов до кельи священника были слышны его «молитвы», больше напоминавшие вопли безумца, то и дело срывающиеся на отчаянные рыдания. Брат Константин остановился. С одной стороны, хотелось подслушать, попытаться разобрать хотя бы отдельные слова, но с другой, в этом не было надобности: все монахи, послушники и даже случайные гости, прожившие здесь хотя бы неделю, узнавали все подробности молитв отца Бенедикта. Он был безумен, но проявлялось это в основном только по ночам. А началось все двадцать лет назад, когда только-только подавили восстание оголодавших крестьян и ремесленников, решивших, что терять им уже нечего. После подавления мятежа, как обычно, запылали костры, и выстроились в шеренгу виселицы. Все бы прошло, как и всегда, если бы не одна проблема: восстание поддержал сын крупного феодала, одного из самых богатых и влиятельных людей Испании. Казнить его на костре церковники не решились, вешать — тем более, заточить в темницу не разрешал отец, требуя справедливого суда, грозя привести свою армию и пройтись огнем и мечом по всей округе. — Это все она! — всплыли в памяти брата Константина восторженные вопли отца Бенедикта, тогда еще только-только получившего сан. Хитроумный священник быстро нашел выход из неприятной ситуации, свалив все вину за мятеж на супругу зачинщика. — Она околдовала мужа! Она заставила его преступить священный закон и растратить деньги семьи на войну против короны! Она варила зелья и опаивала ими благочестивого супруга! Она за все ответит перед господом! Священный огонь очистит ее душу, и ее род не будет проклят, а сама она попадет в рай, пройдя сквозь живительное пламя! На солому упал горящий факел, брошенный рукой отца Бенедикта под безумные возгласы толпы, пламя взвилось, женщина страшно закричала. Все, как обычно. Кроме одного. Осужденная была на сносях. И когда огонь охватил ее, дитя во чреве начало метаться так сильно, что этого невозможно было не заметить. От жара костра натянутая плоть лопнула, и нерожденный младенец вывалился из вскрывшегося чрева матери в раскаленные угли, потянув за собой шипящие съеживающиеся внутренности, подняв до неба огромный сноп раскаленных искр, в которых некоторые увидели смеющееся лицо. С тех пор отец Бенедикт тронулся умом. Но его не мучила совесть, либо ее угрызения странным образом извратились, потому что после той казни каждую ночь священник стал молить бога об одном — позволить ему сыграть в «живые шахматы». Иногда он начинал сетовать, что бог не слышит его или не хочет ответить на усердные молитвы, и что если не суждено ему, многогрешному, воплотить мечту, то пусть больше этого никогда не захочется. Брат Константин имел очень смутное представление о том, что такое «живые шахматы», но догадывался, что ничего хорошего. Дождавшись, когда из-за двери кельи перестанут доноситься вопли и плач, монах постучался. Он решил рассказать, кого бог принес к вратам их монастыря, и вместе с отцом Бенедиктом решить, как поступить с незваным гостем.