Король говорит

***

Несмотря на открытость отношений между ней и королём, Тауриэль тяготило величие её нового положения. Никто не смел воспротивиться выбору владыки и среди народа, легко читающего язык жестов сородичей, не было осуждения. Но свободную девушку пугала предстоящая ей неопределённая зависимость её положения при дворе. Трандуил был коварен, злопамятен и непредсказуем. И сейчас, в очередной раз находясь подле него по собственному решению, эльфийка с замиранием сердца вглядываясь в обманчиво-благородные черты, пыталась разгадать, что же так её привлекало в нём. Конечно не власть, которой ей по происхождению не видать. Но стать королевская отличала его от всех эльфов Лихолесья. Кроме того, за показной весёлостью и хитрой едкой улыбкой, он прятал серьёзную силу, данную высшими по особому на то благоволению Ауле. Эта связь с Эру поражала её и влекла. Но самое важное, что она вспоминала каждый раз - это взгляд скорби, полный сочувствия, когда она оплакивала милого сердцу Кили. Тогда девушка впервые поняла, что за доспехами и внешним холодом векового равнодушия в сердце её короля всё ещё жива трепещущая рана, о которой он так усиленно пытался забыть. В тот миг она испугалась, почувствовав через взгляд его боль, соединяющуюся с её. Он предстал таким, каким девушка и предположить себе не могла. Миг был короток, Трандуил закрылся так же неожиданно, как и распростёр к ней своё сострадание, оставив наедине с горем, давая возможность прочувствовать глубину боли потери до самого дна. Теперь она знала, какой он на самом деле. Азарт пробудить в короле искру любви к себе увлекал и пугал одновременно. Тауриэль была благодарна принцу за понимание, он был ей как брат. И, увы? с этим она поделать ничего уже не могла. Наконец королю настал час удалиться, не дослушав баллады о драконе и гномах. Он не слишком-то и хотел вспоминать о смерти Торина, потеряв с ней смысл своей мести. Более того, Торин оказался храбрым воином, и Трандуилу было неловко за своё мелочное поведение. Посмотрев на девушку многозначительно нежным и многообещающим взглядом, владыка дал понять, что им пора. Сердце эльфийки от этого взгляда затрепыхалось, как кролик в силках. Тёплая, большая рука обхватила её тонкую кисть и король настойчиво повёл её в свои чертоги. На этот раз, не успела резная дверь захлопнуться, как мужчина на глазах превратился в дикаря. Путаясь в её простых одеждах воина, кляня наглухо запахнутые её части, он в безумии срывал всё, что ему мешало насладиться женским телом. Она робко пыталась помочь и ему, но одежда короля была лёгкой и снималась просто, одним движением. Горячие поцелуи пьянили, заставляя забыть приличия. Ей казалось, что ласки короля парализуют, и она сдалась на его милость. Он буквально подкидывал её лёгкое тело, прижимал к холодным гобеленам, украшавшим стены покоев, и терзал её плоть, как дикий зверь, питаясь страстью и негой. Глаза его в этот момент были полуприкрыты тяжёлыми веками от неистового желания, казалось, взмолись она о пощаде, вряд ли он её услышал бы. Ничего не могло помешать наслаждаться мигом обладания желанной женщиной. В просторном, богато убранном зале, являющемся покоями Трандуила, царит практически полная тишина, прерываемая лишь изредка доносящимися из-за тяжелых дверей голосами слуг, свидетельствующими о том, что замок просыпается. Обычные утренние звуки, ничего особенного. Хоть в коридорах и творится суета, здесь же, в спальнях короля, нет никого, кроме его самого и Тауриэль, прильнувшей к его груди и сладко посапывающей; она все еще дремлет. Сам же Трандуил, хоть и не спит уже очень давно, по неизвестной причине решил не будить девушку. Возможно, ему просто нравилось перебирать пальцами ее огненно-рыжие волосы, волнами лежавшие на идеально белой простыне, которой и был укрыт Трандуил. Не то, чтобы укрыт полностью - простыни лишь еле прикрывали его обнаженное тело. Будто жидкое золото... Прекрасный цвет, прекрасна и его обладательница. Но все связанное с огнем невольно навевает королю страшные воспоминания.

***

Орофер корил себя за нарушение изначального плана действий, разработанным вместе с сыном, сейчас, всего в крови, висящем на его плече. Победа над одним из змеев Севера досталась большой ценой и хитростью, однако, поскольку теперь тварь уничтожена, что являлась первостепенной задачей, безопасности Эрин Ласгален ничего не угрожало. Дифирамбы по поводу их возвращения стремительно стихли, и из толпы лесного народа, встречающих своего короля и принца, раздались испуганные перешептывания. Для них, пока далеких от страха битвы, открывшаяся картина была по истине ужасна. Трандуил, едва остававшейся в сознании от боли, раздирающей левую часть лица или, по крайней мере, то, что от нее осталось, смог отметить, что среди эльфов мелькают одеяния воинов нолдор. Доспехи относительно сумели защитить тело, оставив после вскользь лизнувшего пламени из драконьей пасти ожоги, уступающие в степени нанесенного вреда незакрытому лицу. Галадриэль, получившая радостную весть о победе над досаждающими змеями от предрассветных птиц, решила нанести собственный визит и высказать поздравления в честь такого события. Ее шаги были практически беззвучны, и лишь длинная одежда, легкая, светлых цветов, издавала едва различимый шорох, подобный шелесту листьев, пока Владычица неспешно приближалась к Ороферу и его сыну. - Andaran atish'an, - народ вокруг затих, прекратив шептаться, стоило ей только произнести фразу. В повисшей тишине, каждый из присутствующих внимал словам Галадриэль. - Великий король совершает великие дела. Орофер, продолжая придерживать сына, еле стоящего на ногах, за плечи, сам встал более-менее ровно. Короткий кивок его головы в ответ на лестные слова Владычицы вызвал у последней удовлетворенную улыбку, но не настолько, чтобы завершить приветствие. Заканчивать на этом диалог она совсем не собиралась, и это явно ощущали как Трандуил, так и его отец. Пауза слегка затянулась. В толпе снова пополз тихий шепот, свидетельствовавший о том, что разговор не задался с самого начала. Да и мог ли Орофер сейчас что-либо хоть немного связно и осмысленно отвечать? Галадриэль вряд ли следовало надеяться на долгую беседу немедля, когда мужчины были совершенно обессилены и нуждались в помощи. Трандуилу, однако, не хотелось и дальше выставлять себя беспомощным раненым, который не в состоянии даже держаться сам на ногах, перед Владычицей. Такое проявление слабости, как ему казалось, недостойно принца. Гордость в нем играла даже тогда, когда он оказался в таком вот положении, и, как бы сильно ему ни хотелось сейчас просто поскорее добраться до постели, где его раны смогут получить хоть какой-то уход и лечение, он скинул руку отца, поддерживавшую его, со своих плеч. Это решение оказалось худшим из тех, что мог сейчас принять синда. Ноги его совершенно обмякли, и, стоило ему оказаться без поддержки, как они предательски подкосились, заставив принца осесть на землю, а после и вовсе упасть лицом вниз и скривиться от дикой, разрывающей сознание в клочья боли. В покои принца не пропускали ни одну живую душу, кроме самого короля и Галадриэль. Волшебница, что решила оказать молодому синдарцу помощь, нисколько не сомневалась в своем решении. В отличие от Орофера, он не был столь упрям и, как ей было известно, весьма симпатизировал Владычице Лотлориэна. Собственноручно накладывая и меняя повязки с лечебными травами на обгорелой плоти, намного больше Галадриэль приносила волнения мысль, что огонь дракона, уничтожающий все на своем пути, способен не только нанести физический вред, но и пожрать собой душу, извратить до безумия. В те редкие минуты, когда жар отступал, и сознание возвращалось к эльфу, перед его мутным взором возникала спасительница, дева с золотым венцом на голове, чьи прикосновения рук дарили блаженное умиротворение и необходимую прохладу. Однако Трандуил был бы благодарен Эру, не будь между накатывающей тьмой и редким всплеском света, пропасти огня. Пламени, вновь и вновь обжигающего своей яростью и ненавистью, неделимо связанного с похотливой алчностью. Полуночное пробуждение принца можно было назвать весьма неприятным, хотя, пожалуй, тот искренне рад был прервавшемуся сну, где он уже находился в опасной близости от огня. Привыкнув к окружающему мраку, озаряемому лишь слабым светом луны, в эту пасмурную ночь не желающую выходить из облаков, Трандуил, заметив хрустальный графин около постели и ощутив мучающую его жажду, приподнялся на локтях, с шумом выдохнув от накатившей вспышки боли. Тонкая изящная рука коснулась пылающего лба принца. Галадриэль сняла приступ ласкающими охлаждающими чарами лунного света. Наполнила кубок и, приподняв голову обессиленного непрекращающейся изо дня в день болью, молодого эльфа, приставила к его пересохшим губам. Он с благодарностью посмотрел на её лик, светящийся серебристым ореолом. Охладив распухшее горло глотками целебной жидкости, он изрёк: - Твоя забота, Галадриэль, несравнима со слабыми потугами любви моей матушки, оставившей нас с отцом и уплывшей в Валинор. Да не покинут тебя силы Ауле. - Тебе трудно говорить, мой мальчик. Рана глубока, но ты крепок, как все синдар. Крепись, скоро встанешь на ноги. - Не покидай меня, - умолял юноша, хватая её запястье. - Я полюбил тебя. Мы объявим батюшке и ты будешь всегда со мной. О, как же ты красива! Волшебница расхохоталась серебристыми колокольчиками. Поцеловала его в лоб, расправляя слипшиеся на лбу белые пряди. - Я бы с радостью, но мой супруг сочтёт тебя небольшим препятствием в наших с ним отношениях. Он весьма терпелив к моим увлечениям, но такого красавца, как юный принц Лихолесья, пожалуй быстро сметёт с пути. А мы с тобой не можем рисковать своей красивой мордашкой. Повзрослей и потом поговорим. Любовь не рассовывают направо и налево. Береги огонь своего сердца для единственной души. Поправив повязку на обгоревшей части лица, она в замешательстве заметила катившуюся по здоровой щеке принца крупную слезу. Застрявшую на уголке пухлой губы, он смахнул её коротким движением кончика языка. - Ну же, воины не плачут. Обещаю подождать, пока ты не станешь мужчиной. Тогда поцелую. А пока постарайся уснуть. Трандуил помнил это обещание неприступной королевы. Жил им и старался заслужить в её глазах восторг до тех пор, пока не встретил единственную, которая своим появлением смела из его прошлого всё одним взмахом бахромы своих чёрных ресниц. Воспоминания сморили короля и он безмятежно уснул, подмяв к себе в охапку, как огромный бурый медведь, хрупкое тело женщины, разделившей с ним одиночество безмятежного рассвета.