Новогодний подарок —

Шарфы плотно завязаны, словно подарки под ёлкой. И каждый год рождественская гирлянда спутывается. Наши семьи собираются вместе, Уверенные, что тепло одолеет холод. Но наши раны проявляются, Словно грязь из-под снега. ©Sleeping At Last — Snow

— Ну, мам, не надо, — практически скулит Марк, когда стоявшая рядом с ним женщина дотрагивается до его красного вязаного шарфа, обмотанного вокруг шеи. Будучи ниже сына, матери приходиться привстать на носочки, но даже так, она едва доставала ему по плечи. Из-за этого сын мог детально рассмотреть в ее уже поседевших волосах запутавшиеся снежинки, а если опускал голову, то замечал их и на накрашенных черных ресницах. Марк быстро перехватывает замершие руки матери и нежно улыбается, пытаясь заверить ее, что это лишнее, но она, хоть и несколько раз кивает, в знак понимания, все же проворно выпутывается из его рук и завершает свою работу — засовывает кончик шарфа под ворот. Все это она делает нежными и уже привычными мягкими движениями, из-за чего у отца, следившего за ними, от этой сцены поднимаются уголки губ, и в кончиках глаз появляются маленькие морщинки. Еще десять лет назад, жене приходилось нагибаться, чтобы поправить на сыне шапочку, съехавшую на бок, а в завершение она могла позволить себе слегка пощекотать его и несколько минут насладиться детским смехом. Сейчас же перед ней стоял уже взрослый парень выше ее на голову, с выкрашенными прядями волос и недовольно отводящий глаза, сопровождая этот жест обреченным вздохом. От отца не ускользает и настроение сына, из-за чего он начинает смеяться, но тут же получает укоризненный взгляд, после которого смех незаметно переходит в кашель. Отец поворачивается к двери, украшенной пушистым венком с красными ленточками, шишками и маленькими колокольчиками, и, дабы облегчить страдания сына и самому не окоченеть на холоде, он снова дотрагивается до звонка и начинает недовольно бормотать себе под нос: «И где же они? Уснули что ли?». В этот момент мать заканчивает поправлять шарф и в последний раз обводит его взглядом, начиная светиться ярче любой другой лампочки на елке. Она определенно была довольна результатом и, когда Марк замечает на ее лице улыбку, сам не может сдержать себя и дарит свою в ответ. Между ними вновь образуется давно утраченная связь матери и сына, быстро проскочившая в их взглядах и тут же исчезнувшая из-за нарастающего звука: за дверью, наконец-то, начали разноситься поспешные и кропотливые шаги. Мать тут же облегченно вздыхает, выпуская изо рта белую дымку, отец же прекращает топтаться на месте и выпрямляется, этим самым сбрасывая с меха снег, который мягко приземляется на веранду большого двухэтажного особняка. Быстрый щелчок и дверь открывается. — Реймонд! Дорин! С Рождеством, — слышится с порога поздравление от дяди Руиджи. Марк не видит его из-за широкой спины отца, зато быстро узнает веселый голос с едва заметным акцентом. — Вас тоже с Рождеством, — с тихим смехом отвечает мама и первой заходит в дом, вслед за ней идет отец, и вскоре Марк остается один среди белого снега, закрытых домов, отбрасывающих желтые тени на привалившиеся сугробы, и необычной, предпраздничной тишины. Марк впервые за весь день чувствует себя спокойно, ведь знает, что сейчас может медленно повернуться и пойти к себе домой, сделать какао и отметить это Рождество в одиночестве, однако… — Марк, заходи быстрее. Холодно же, — все-таки вспоминает о нем отец, оборачиваясь и вопросительно поднимая свои светлые брови, на которых успели растаять маленькие снежинки, превратившись в капельки воды. Марк секунду колеблется. Он поджимает губы и делает глубокий вдох, заполняющий легкие морозным воздухом, и только после решается переступить порог. Когда за ним с жутким хлопком закрывается дверь, он понимает, что влип. *** Марк не был в этом доме целый год, но, кажется, словно он был здесь еще вчера. На елке висят все те же игрушки и, кажется, все на тех же местах; камин разожжен, а над ним знакомые три красных носка; стол накрыт в точности, как и в последнее совместное Рождество: посередине запеченная индейка, приготовленная по особому рецепту тети Софьи, с ароматным запахом, разбудивший у гостей аппетит, рядом картофельный пирог, рулет с орехами, имбирное печенье и уже откупоренная бутылка вина. Все заняли свои места, разговор начинается непринужденно, словно они лишь соседи, а не закадычные друзья, знающие друг друга более пяти лет. Ситуацию исправляет быстро пополняющийся бокал, после которого язык развязывается, мысли теряют ясность, а смех становится громче, заполняя комнату весельем. Марк молчит. Его щеки покраснели после улицы, а ворот свитера неприятно сдавливает шею, но он улыбается, когда хохочут другие, спокойно отвечает на все вопросы, связанные с личной жизнью, и изредка поднимет свой взгляд, зная наперед, что встретится с карими глазами, но все же не имея достаточно сил, чтобы противостоять желанию взглянуть в них. Пару секунд карание себя, за свою же слабость, переходит в открытое разглядывание отражающего пламени на фоне черных зрачков. Как искусный танцор, завлекающий полностью внимание, Марк сначала и не замечает адресованную ему тёплую улыбку. Он одергивать голову и делает вид, будто вновь следит за разговором. — Мам, — неожиданно обрывает гул низкий и молодой голос, не прилагающий особого усилия, чтобы быть замеченным. — Что, Джексон? — спрашивает тетя Софья, поворачивая свою голову к сыну и в тоже время, салфеткой убирая крошки со рта. Стоило им всего лишь посмотреть друг на друга, как они оба расплываются в улыбке. Джексон поднимается со своего места и целует мать в щеку. Это не занимает у него и несколько минут, еще меньше он тратит на то, чтобы обойти весь стол и встать рядом с Марком. Теперь все внимание обращено на них, и ворот свитера начинает еще сильнее давить на шею. — Мы пойдем в мою комнату, — сообщает Джексон, наклоняясь и бережно переплетая пальцы Марка со своими, сжимая их настолько крепко, чтобы невозможно было вырваться.— Пойдем, — он мягко тянет его на себя, как бы прося его встать. Марк сидит, не подаваясь, хотя по привычке сжимает пальцы и чувствует некоторое покалывание в них. Он медленно поднимает свою голову и смотрит снизу вверх на Джексона, не веря своим глазам, не веря тому, что подается и уже идет за ним, не возражая, не протестуя, как лодка, поддающаяся легкому ветерку. — Только дверь не закрывайте, — некстати кричит Реймонд вдогонку сыну, после чего начинает тихо посмеиваться в бокал и второй раз за вечер получает испепеляющий взгляд, успевающий долететь до него, прежде чем скрыться за стенкой. В столовой вновь начинают звучать истории и смех, как только дети поднимаются наверх, и их шаги затихают. — Я давно здесь не был, — начинает первые Марк, когда заходит в комнату и замечает, какой пустой она стала. Раньше здесь висели всевозможные плакаты разных групп, огромный шкаф был забит книгами, комиксами и компакт дисками, сейчас все это исчезло и остались только старые игрушки и несколько снежных шаров уже давно забытых и не нужных. Комната значительно опустела, живой вид ей придавала только включенная гирлянда, тянувшаяся вдоль стены, маленькая елка, стоящая на полке, и кое-какие выброшенные вещи на столе. — Верно. Целый год прошел, — кивает Джексон, оперевшись спиной о только что закрытую дверь, и начинает осматривать свою комнату, словно впервые в ней оказался. — И давно ты приехал? — удивительно непринужденно звучит вопрос, хотя ответ и так известен. До недавнего времени, каждый раз возвращаясь домой после школы, Марк в первую очередь заглядывал в окно, проверяя включён ли свет в соседнем доме на втором этаже. Именно с того дня, как это случилось, в его комнате все время задернуты шторы. Он подходит к кровати и садится на самый краешек, ведя ладонью по одеялу, оставшейся точно таким же, как из воспоминаний. — Несколько дней назад, — с улыбкой отвечает Джексон, так же подходя к кровати и садясь рядом с ним. — Я боялся, что ты не придешь. — Это традиция встречать Рождество вместе, ты же знаешь. Как я мог не прийти? — И все же, зная твое упрямство, ты мог, — Марк чувствует его взгляд на своем лице, а так же понимает, что ни смотря на длительное время, пройденное в разлуке, Джексон так и не разучился понимать его без слов. Это оказывается для него неожиданностью и тут же хочется проверить, осталась ли у него эта способность. Но потом он вспоминает, каких усилий ему стоило все забыть и тут же качает головой. Не стоит трогать недавно зашитые раны. И они целую вечность продолжают сидеть в молчании, но эта вечность совсем не тяготит. За окном воет ветер, на пол ложится тусклый свет с улицы и только гирлянда над кроватью ярко освещает силуэты парней. Время идет к ночи, и Джексон все сильнее начинает беспокоиться о том, что Марк встанет и уйдёт домой, поскольку сказать им друг другу уже нечего. Ему хочется еще немного побыть с ним, а может, и вовсе не прощаться ни утром, ни когда-нибудь потом. –Я скучал по тебе, — неожиданно набирается храбрости и проговаривает на одном дыхании. Положив локти на колени, Джексон поворачивает голову и смотрит на Марка в упор, ожидая реакции. Или взаимности. Но в течение нескольких секунд не получает ни того ни другого, поскольку для Марка эти слова становятся потрясением. Он готов был к ссоре, к молчанию, в своей голове у него была тысяча исходов, но к этому он не был готов. Джексон неуверенно наклоняется к нему, протягивает руку и бережно дотрагивается до лица. Марк вздрагивает, а из его груди вырывается глубокий выдох. Он не пытается отдернуть ладонь, которая медленно скользит по подбородку, потом по шее и останавливается у плеча. Только сейчас он понимает, что с того самого момента, как только вошел в эту комнату, обрек себя на гибель. Теперь Марк как воск в чужих руках, поэтому Джексону не составляет труда повернуть его голову к себе. Они смотрят друг другу в глаза, но уже не так, как за столом, с любопытством. Теперь в них скрывается что-то глубокое, давно позабытое. Так они могли бы просидеть допоздна, но Джексон опускает свой взгляд на алые губы и решается приблизиться ближе. Делает это медленно, все ещё дожидаясь ответа. Марк лишь закрывает глаза, мысленно не понимая, что с ним творится. Сначала они должны были поговорить, разъяснить отношения между ними. Но одно «скучаю», кажется, дало ответы на все его вопросы. Поэтому Марк не отталкивает Джексона от себя, поэтому он терпеливо ждёт, хоть и боится. Спустя несколько секунд чужое дыхание начинает щекотать его губы. Он ощущает запах печенья и газировки. Представляет себе, как близко они находятся друг к другу, и от этого начинает кружиться голова. Хочется, чтобы это поскорее закончилось и в тоже время длилось бесконечно долго. Он ждёт, и, наконец, чувствует неуверенное касание губ… Канун Рождества — это время, когда Марк попробовал свой первый поцелуй. Отблеск от разноцветных гирлянд, едва слышимые голоса родителей и вкус какао, оставшейся на губах, теперь всегда будут напоминать ему этот момент. А еще он никогда не забудет взгляд Джексона, когда открыл глаза. В них он увидел желание никогда больше не уезжать, остаться с ним и продолжить то, на чем они остановились. — Я тоже по тебе скучал, — уверенно произносит Марк, лишь спустя несколько минут. Джексон улыбается, не переставая водить большим пальцем по скулам, и вновь целует в губы.