Драбблы по BTS. Сборник.

Чимин живёт по принципу "возбуди ближнего своего" и совокупляется, в общем-то, со всем, что движется. Иногда Юнги даже кажется, что он единственный во всем Сеуле, с кем тот ещё не переспал. Чимин сам не вспомнит, когда оказываться каждый вечер в чужих объятиях стало для него такой же нормой, как умываться по утрам и призывно улыбаться своему отражению в зеркале, откидывая пальцами челку со лба. Ему даже не важно, с парнем или с девушкой трахаться, ибо "здесь нагну, там нагнут", и единственные правила, которым он следовал - не целоваться и не оставаться на ночь, им он всегда свято следовал. Юнги с ним, вроде как, с детства. С тех самых пор, как скромный и зажатый мальчишка переехал в дом напротив и впервые неуверенно улыбнулся ему на баскетбольной площадке, хватаясь за протянутую руку. Мин даже толком не помнит, из-за чего парня так травили - то ли из-за излишнего веса, то ли из-за его чувствительности и постоянного вида затравленного щенка, но тогда, на площадке, над ним в очередной раз столпилась кучка гогочущих мальчишек, тычущих ботинками ему в лицо и мерзко орущих что-то ему в лицо. Ну а Юнги просто не смог пройти мимо. Кажется, одному он даже расквасил нос, а остальные быстро ретировались, не желая связываться с истеричным старшеклассником, который хоть и был старше всего на пару лет, но уже тогда овладел искусством свирепого взгляда, который Чимин после прозвал взглядом " как на говно". Они не то чтобы стали близкими друзьями - Юнги вообще ни с кем не сближался, предпочитая держать дистанцию, но Чимину было разрешено приходить к нему домой, есть его еду и даже изредка оставаться с ночевками. Шлюхастные наклонности резко включились в Чимине лет в восемнадцать, ну а в окончательный разгул он ушёл в двадцать. И да, Юнги до сих пор никак не может понять, как из тихого и неуверенного во всем на свете мальчишки могло вырасти вот это вот. Под вот этим вот он, разумеется, подразумевал подходящего к нему Чимина, который за несколько секунд успел облизать свои губы уже четыре раза и это был явно не его предел. Очередная полупрозрачная белая рубашка, застегнутая ровно на столько пуговиц, чтобы не быть совсем расстегнутой, но при этом и не скрывать вообще ничего, и чёрные облегающие штаны. В общем-то типичный набор, отмечает про себя Юнги и привычно уворачивается от распахнутых ему навстречу объятий. - Буквально пару минут назад присутствовал на занятных таких дебатах в мужском толчке. Знаешь тему? А тема вертелась вокруг вопроса о том, почему ты ни с кем не целуешься, - вместо приветствия бросает парню Мин и закатывает глаза. - Вот объясни, почему даже в толчке я слышу о тебе, а? - Потому что каждый слышит то, что хочет, - весело парирует Чимин и доведенным до автоматизма уже жестом откидывается назад волосы. - А не целуюсь потому, что поцелуй - это очень личное, это по любви. - Ага, трахаться не личное, а целоваться личное. Иногда я не могу понять, то ли ты сложный, то ли я тупой, но хрен тебя разберешь же вообще. - Ты тупой. Потому что к сексу и принудить можно, а к поцелую нет. По крайней мере, я так считаю, - пожимает плечами парень и кидает на Мина неожиданно серьёзный взгляд. - Вот давай ещё скажи, что тебя к сексу принуждают, а так ты вообще монашка в душе, - фыркает и отворачивается Юнги. Видеть серьёзного Чимина как-то непривычно и напрягает. Но тот уже привычно сощурил глаза и снова улыбнулся: - А если и так? Юнги снова фыркает и просит отодвинуться и не дышать в шею, а Чимин улыбается ещё шире и убегает куда-то там по делам, напоследок советуя ему перестать быть таким занудой. Юнги ненавидит шлюх. Но любит чертова Пак Чимина. И этот факт рождает в нем когнитивный диссонанс, плавно переходя в категорию "что со мной не так". Они все так же живут в соседних домах и вечером он видит, как Чимин притащил к себе за раз сразу троих парней, и стискивает пальцы на кружке с кофе до побелевших костяшек. Он поклялся себе, что не будет вмешиваться, это - чиминов выбор, но больно каждый раз все равно нестерпимо. Хотя мог бы уже и привыкнуть, кажется. Кажется. И все эти их липкие, пошлые взгляды, прикосновения, мерзкие лживые слова - все это хочется стереть с Чимина хлоркой, отмыть его, вернуть прежнего, чистого, того, который невинно улыбался и цеплялся за Юнги как потерявшийся ребёнок. А потом просыпается среди ночи от звонка в дверь и идёт открывать только после того, как в неё ещё и вежливо постучали ногой, ибо какого хера, это ночь, я никого не звал, идите нахер. - Свет не включай, ладно? По глазам режет, - тихо просит этот самый " никого не звал", который оказался Чимином и вваливается внутрь, захлопывая за собой дверь. - Ну и чо за новости? - Меня тут типа это, изнасиловали, - Чимин пытается бодро протараторить это на одном дыхании, но голос предательски подводит и вздрагивает на последнем слове. - Да. Есть чего выпить? - Чего? Выпить? Изнасило.. Чего?? - Юнги снова тянется к включателю, но наталкивается на ладонь парня: - Просил же, не включай. - Как это вообще, а? Ты же обычно... Эмм... Сам всегда не против и с чего вдруг кому-то... Ну, типа, эмм... Ладно, это я не проснулся ещё толком. - Забавно ты стесняешься вещи своими именами называть, - снова делает попытку усмехнуться Чимин и снова с треском проваливает миссию, шмыгая носом под конец, - Да, вот такую шлюху взяли и изнасиловали, потому что она их не удовлетворила и им захотелось пожестче. Об этом же спрашивал? Я могу поподробней рассказать, если что, ты обращайся. - Дурак ты. Вот честно. Топай за мной. Потом Юнги бегло осматривает Чимина при тусклом освещении настольной лампы на кухне и долго роется в ящиках, ища, чем обработать все эти ссадины. Долго, потому что у него подрагивают руки и путаются мысли, он не может сказать не слова, а хочется вопить. "Ебаный идиот Мин Юнги, молодец, поздравляю. А ты ведь мог остановить их хоть раз. Хоть один гребанный ебучий раз, Мин, мать твою, Юнги. Просто умничка. Просто молодец. Просто космический еблан. Просто..." - Ну ты долго там? Я же выпить просил, вообще-то, а не эту твою зеленку, или что ты там ищешь, - Чимин уже даже успел прийти в относительную норму и окончательно решил делать вид, что все нормально. Только Юнги вертеть хотел это его нормально. У Чимина рассечена губа и бровь, на щеке след от пощёчины, а на шее от пальцев, кровоподтеки, начинающиеся на ключицах и уходящие под рубашку, которую Мин боится снимать, потому что уже даже от этого вида ему очень хуево. А еще у Чимина отметины от грубой веревки на явно наспех перетянутых запястьях, поломанные ногти с кровью под ними и содранная кожа на локте. А сам Чимин скучающе изучает лицо парня и вновь показушно ухмыляется: - У меня ещё анус весь в крови и на спине нихуевые царапинки, думаю. Даже не знаю, чем меня хлестали, но было не оч. Обязательно зацени. Кажется, они на мне высекали что-то из разряда высокого искусства и.. - Заткнись. Просто заткнись, иначе тебя заткну я, - яростным полушепотом перебивает его Юнги. Тем полушепотом, который гораздо страшнее криков и истерик. Как же он ненавидел это все. Себя, гребанного Чимина, который даже сейчас притворяется, тех ублюдков и снова себя. Такая ослепляющая ненависть пополам с таким сильным отчаянием, которое буквально вырывается наружу, когда Чимин после прямого приказа послушно стягивает рубашку и обнажает все эти бесконечные ссадины и содранную кожу. Юнги не помнит, захлестывало ли его когда-либо такой же ненавистью как сейчас, и даже не хочет этого помнить, потому что Чимин выглядит... Херово выглядит, если совсем откровенно, и это выводит из себя. Юнги отворачивается, с размаху впечатывая кулак в стену и следом утыкается туда лбом, тяжело дыша сквозь сжатые до боли зубы. Эта яростная ненависть в нем почти осязаема. - Знаешь, когда ты впервые ко мне подошёл, - помнишь? - много лет назад, на площадке, ты тогда такой же был. Сначала я испугался тебя даже больше, чем всех тех шакалов вокруг, потому что... Кажется, ты умеешь включать в себе режим берсерка. С тех пор таким ни разу тебя не видел. Все время такой безэмоциональный хладнокровный Мин Юнги, что аж мама дорогая, более примерного ребёнка не сыскать. Но я-то помнил, каким ты можешь быть, - тихо хихикнул Чимин, подходя к нему и осторожно кладя ладонь на плечо. - Мне всегда было интересно, а какие ещё эмоции ты в себе прячешь? А ты не показывал. Даже когда я стал такой сукой - ты не сострадал и не испытывал отвращения или там презрения... Вообще ничего. Будто я типа совсем чужой, - опять наигранное хмыканье, - И это бесило, между прочим. А когда мне было восемнадцать, мы оба были пьяны, но я чуть-чуть, а ты не чуть-чуть, я тогда, знаешь, признался тебе. Не перебивай. А ты только посмотрел будто сквозь меня и сказал, что с чувством юмора у меня всегда было плохо. Блять. Это было больно. А когда я шёл от тебя домой, я передумал идти домой и пошёл в клуб. Вот так. В общем-то, там я первый раз потрахался. Он на тебя был похож. Извини. Меня ломало тогда. Сильно, правда. А на утро я понял, что вообще похуй. Что тебе похуй, что мне похуй, что всем на всех похуй. А я не хотел, чтобы тебе было похуй. Хотел, чтобы ты хоть что-то ко мне испытывал. Хоть гребанное презрение. Ахах, презрение, Юнги. Так жалко. А потом втянулся. Тебе было все также все равно, а они все любили меня. Пусть только один вечер, но они все меня любили, говорили, какой я милый все такое, знаешь. Вот. И я не знаю, почему я вдруг решил тебе это все рассказать, ведь давно уже перестал надеяться, что... Хотя нет, не перестал. Но все равно. Вот. Юнги как-то неверяще смотрит ему в глаза и только спустя секунд пять с трудом выдыхает: - Какого. Хера. Вот просто какого хера, Чимин? - Что какого хера? - смущённо отворачивается тот. - Все какого хера. Вот просто абсолютно все. Потому что опять не получается понять, я еблан или ты еблан. Как с тобой сложно, а. А потом Чимин теряется, потому что Юнги наклоняется и неожиданно мягко целует. Даже не целует, а так, лишь невесомо касается израненных губ и утыкается ему в плечо: - Оба ебланы. Мне же можно тебя целовать? Или нет? И вот че ты ревешь, спрашивается. Ещё пару минут назад весь такой ухмыляющийся сидел. Ремня бы тебе дать, - задумчиво протянул парень, так же легко касаясь губами дорожек от слез на щеках и поднимая голову Чимина за подбородок, - Я тебя люблю. Не один вечер и даже не несколько, а гребанных уже лет шесть точно, Пак Чимин. Вот и думай теперь, кто из нас больший дурак. А теперь все таки готовься, я буду старательно малевать на тебе зелёнкой. Будешь весь из себя такой прекрасный в пятнышко. Почти леопард, но не совсем. - Ущипнешь меня? - Ты успел переквалифицироваться в мазохисты за эту ночь? - Боюсь, что сплю просто. - А все таки ты больший дурак.