Драбблы по BTS. Сборник.

— Не против, если я присяду? В общем-то, именно с этой фразы они начали общаться, хотя общением это можно было назвать с натяжкой — Чимин просто было скучно есть одной на перерыве, а Юнги было без разницы, есть кто рядом или нет. Ну, то есть, совсем без разницы — она легко могла как поддержать любую беседу, так и обходиться без людей вообще, тихо наблюдая за движениями стрелки на часах и пальцами рисуя непонятные узоры на заляпанном столе в комнате отдыха. Чимин вообще редко видела на её лице хоть какие-нибудь яркие эмоции, лишь пару раз за все четыре месяца на этой работе: когда она выбежала из служебного помещения и с размаху приложила дверью пожилую женщину, и когда девчушка лет пяти принесла ей рисунок с сердечками в благодарность за подаренный ей голубой шарик. В первом случае Юнги очень долго извинялась, и на лице была такая жалкая, болезненная и бесконечно извиняющаяся улыбка, что захотелось утешить уже её саму, а во второй раз улыбка была тёплая, но почему-то опять грустная. А ещё она рисовала. Забивалась в угол на этих самых перерывах и шуршала карандашом по бумаге. Чимин нравилось искоса за ней наблюдать в такие моменты, потому что она сразу становилась похожа на больного нахохлившегося воробья и переставала напоминать привычную безэмоциональную куклу, а ещё нравилось слушать, потому что шуршало очень успокаивающе. Разговаривать тоже нравилось, но не всегда получалось начать. Потому что сама Юнги никогда первая разговор не начинала, и, наверное, ей это просто не было нужно. А потом впервые подняла глаза над скетчбуком и сказала, что Чимин потрясающе пахнет, и что не часто встретишь такие вкусные духи, и в тот же вечер они встретились в парке, через который Чимин возвращалась домой, а Юнги просто сидела на скамейке и смотрела в никуда. Опять привычное «я присяду?», опять привычное «плюхайся», а потом наушники на двоих и плейлист из тягуче-карамельных песен, Чимин кажется, что это немного похоже на дурацкую дораму, но почему-то не хочется, чтобы она заканчивалась. — Они мне никогда не нравились. Эти песни. Такие, знаешь, вроде и невинные, но при этом очень грязные по звучанию. Никогда не понимала. Чимин искоса смотрит на передергивающую плечами Юнги и очень хочет спросить, зачем же она их слушает, но та опережает и коротко бросает равнодушное «их любит моя девушка», а Чимин резко перестаёт понимать. — Что, удивлена, что так открыто об этом говорю? — Юнги вообще часто отвечает прежде, чем успеваешь спросить и улыбка на её лице опять становится болезненно колючей, — Да потому что я всегда на хую вертела вот эти вот ваши осуждающие взгляды. — А твоя девушка? — почему-то из всех фраз задается именно эта. — А мёртвых осуждать нехорошо, так что ей это не грозит, — и снова колючие глаза-щелки из-за под чёлки. Непривычно отчаянные и злые. — Я пойду, наверное. Хорошей ночи. Вот только у Чимин в ухе до сих пор чужой наушник, в нем бьющее по сознанию «uh-huh! I think you’re movin' in too close», а ещё ей кажется, что Юнги нельзя отпускать, потому что людей с такими глазами вообще никуда отпускать нельзя, они уходят исключительно в окно. — Ну ты чего? — В смысле чего? — вопрос настолько глупый и риторический, но Юнги вдруг, чуть помедлив, отвечает, и Чимин опять поражается, насколько сильные в ней на самом деле эмоции, потому что от короткой последующей фразы чуть ли не хочется плакать: — Я скучаю, — и говорит вроде так равнодушно опять, но по пустым глазам глазам видно, как больно. Она молчит почти минуту, и Чимин молчит вместе с ней, потому что чувствует, что так надо. А потом Юнги снова начинает говорить. Тихо так и будто заставляя себя, но уже не останавливаясь, — Знаешь, она была как ты. Такая же любопытная, весёлая, душа любой компании, и порой казалось, что это её миссия — нравиться вообще всем. Именно так я себе объясняла то, что она единственная из группы со мной общалась. Ну, вроде как для галочки. А потом как-то потихоньку поняла, что отличаюсь. Ну, от всех остальных, с кем она болталась вечно. Потому что с ними она смеялась, а мне рассказывала о том, что у её соседа потерялся котёнок и они вместе искали его всю ночь, и нашли только под под утро, но у котёнка сломана лапка, и ей невыносимо его жалко. А ещё, что мать опять ссорилась с отцом, и она убежала в парк и замерзла там, и теперь у неё болит горло. Ну, а потом меня чёрт дёрнул сказать, что она всегда может прийти ко мне. Или позвонить, когда нужна помощь, или когда просто грустно и все такое. И она действительно начала звонить, — Юнги хмыкнула и зябко поежилась, — Но не суть. Знаешь, до неё у меня вообще друзей не было, и мне было вполне так нормально. А она просто появилась и все с ног на голову перевернула — подбивала вечно на дурацкие авантюры, которые я считала откровенно глупыми, а она вечно с такими горящими глазами вываливала на меня свои идеи, что я просто отказать не могла. Расписывали по ночам стены офисных многоэтажек строчками её любимых песен, а потом убегали от сторожей, взламывали крыши, ты прикинь, и сидели на них всю ночь, разговаривая. Вот вообще ничего такого, а чувствовали себя героями фильмов, не меньше. Выкрали как-то живых рыбок из ресторанчика и отпустили в реку. Как я вообще на это согласилась, до сих пор понять не могу, а ей их жалко было и все тут. Она же меня первая поцеловала. Притащилась тогда ко мне домой в два ночи, провоняв все алкоголем, сказала, что её все заебало и расплакалась у меня на плече. А я её вообще до этого ни разу плачущей не видела. Пьяной, к слову тоже. Потом узнала, что у неё родители сегодня подали на развод, перед этим наговорив при ней друг другу очень много дерьма, и она вроде как вообще помеха обоим. Она и целовала настолько отчаянно, что будто просто из-за недостатка тепла, а я отвечала просто потому, что не знала, что делать. Никакой вам блять романтики. Хотя романтики у нас хватало во всем остальном — все эти крыши и все такое. Через день она переехала ко мне, потому что я уже тогда начала работать и снимала свою квартиру, а она устроилась через 3 дня. И как-то все так нелепо завертелось, что я не успела понять, а она уже называла меня своей девушкой и даже успела приревновать к какому-то парню со второго курса, который вообще по поводу расписания подходил. Она вообще была какая-то крайне во всем внезапная. И исчезла… Так же… Внезапно. — Юнги резко запрокинула голову и часто заморгала, стиснув зубы, а потом так же резко продолжила, — Мы были на мосту тогда, а она захотела поцелуй через перила, как в фильме, понимаешь. А я её не удержала. Вот и все. Разбилась о дно реки. Вернее, напоролась там на какие-то обломки, и. Ну. Блять. Потому что. Я. Не. Удержала. Юнги плакала. Беспомощно и очень хрупко, будто её вот-вот сломает изнутри этими всхлипываниями, а Чимин не знала, что надо говорить, потому что тут нельзя сказать «я понимаю» или «все пройдёт», потому что не пройдёт и не забудется. — Я с тобой, — наконец тихо шепчет она и прижимает Юнги к себе, чувствуя, насколько сильно ту трясет. Гладит по волосам и сжимает пальцами предплечья, пытается сама справиться с этой историей, и не выходит. Только ещё сильнее не понимает, как никто никогда не замечал, что Юнги изнутри болью рвет на ошметки, и что она не кукла вовсе, просто ей тоже не хватает тепла. Не хватает человека. Потом узнает, что ту девушку звали Куки, и что прошло уже полтора года с её смерти и что Юнги долго искала голубые лилии по всему городу, потому что та за пару дней до смерти увидела картинку с ними и захотела их себе, а потом оказалось, что голубых лилий не существует в природе. Что родители девушки во всем обвинили Юнги, и что она первую неделю вообще не спала, потому что снилось всегда одно и то же, и только после того, как её посадили на бесконечные антидепрессанты, ноотропы и снотворное, стало полегче. Чимин вообще за одну ночь узнала слишком много.

///

Они учились справляться с этим вместе. Юнги училась вновь заливисто смеяться, а Чимин училась давать ощущение нужности, потому что Юнги это было так необходимо. Они съехались через месяц, за который Чимин отвоевывала себе пространство в чужом сердце и привязывались сама. Юнги все так же боялась мостов и взяла с неё десяток обещаний никогда не залазить ни на какие перила, Чимин каждый раз терпеливо обещала и взамен просила научиться доверять ей. Юнги тоже обещала и потихоньку выполняла обещание. — Смотри, — Чимин неловко переминается у двери, и вытягивает руки из-за спины, — Я все-таки сделала голубые лилии. Это немного не то, но все равно красиво, правда? Мы можем их отнести, если захочешь. У неё в руках изящные цветки из полимерной глины, с настолько тонкими полупрозрачными лепестками, что не понятно, как она смогла это сделать, и глаза в пол, как будто не уверена, похвалят её сейчас или отругают. Но у Чимин не «ты», а « мы», и от этого Юнги снова захлестывает, разбивает все мысли о том, что больше никогда не сможет полюбить и тихое: — Иди ко мне. Нет, она не забыла. Она просто пережила.