Драбблы по BTS. Сборник.

- Глубже бери. Юнги грубо толкается бедрами, не замечая невольно выступившие слезы на глазах парня, сминая любое сопротивление. Юнги умеет быть жестоким. Он любит быть таким. И Чимин послушно старается взять глубже, постанывает, стимулируя возбужденную плоть парня и только напряженные, царапающие пол пальцы говорят о том, как нелегко ему это дается, а Юнги заполняет его, чиминов, рот своей вязкой спермой и оттаскивает за волосы, до боли наматывая их на кулак. Но обидно больше, чем больно - от того взгляда, которым Юнги как на мусор на него смотрит, и от того, насколько он брезгливо застегивает ширинку, не собираясь никого благодарить - ведь и так будто одолжение сделал. - Поцелуй меня? - Чимин цепляется пальцем за карман парня, и неловко так, словно дворовая псина, которая постоянно боится, что ее вот-вот пнут, через силу улыбается после на отказ, ибо: - Ты мне сосал только что. Иди рот полощи. А Чимин гордый вообще-то дохуя, но идет полоскать. Потому что потом Юнги насмешливо приподнимет брови, но после властно сжимает шею пальцами, сминая припухшие чиминовы губы своими, и грубо проталкивает язык - он привык доминировать во всем. Чимин только в такие моменты чувствует, что живет. Потому что Юнги всегда с открытыми глазами это делает, и хотя в них всегда написано одно и то же: "А какого хуя это происходит вообще?", - но это лучше чем презрение, которое отражается в его глазах все остальное время. Чимин давно уже привык ко всему этому. К перепиху без обязательств, к тому, что Юнги насрать по большему счету, где, с кем и когда, и на романтику ему срать тоже. А ведь сам предложил, думал, после этого все изменится, надеялся на что-то, а чувства так и остались односторонними. Но Юнги целует так, что Чимин прощает ему все остальное. Терпит ноющее горло во время распевки, потому что Юнги всегда вгоняет ему член в глотку почти до основания, и пьет украдкой обезболивающее, терпит насмешки Чонгука по поводу "А че походка-то такая дурацкая?", а Чимина Юнги в матрас пол ночи втрахивал, зажимая ему жесткой ладонью рот, и даже воздуха удавалось глотнуть через раз, терпит упреки лидера из-за синюшных кругов под глазами, на которые потом по пол тюбика тоналки уходит, и саднящие колени, на которых он часами может стоять, чувствуя холод и острые края плитки в ванной тоже терпит. А после он запирает дверь в комнату, врубает музыку на полную мощность и плачет навзрыд. Действительно плачет, глухо всхлипывая и захлебываясь в своих слезах и в том, что словами не выразишь, в том, что его изнутри разрывает и, кажется, душит. Нелепо кривит губы и сипло, с истерикой, смеется. Как Бог мог допустить такое? А есть ли он? Чимину кажется, он безбожен. Но у него всегда был Бог. Он думает, никто не заметит его воспаленных глаз. А Чонгук всегда сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, когда слышит громкую музыку из комнаты чиминовой, но знает - стучаться бесполезно, не откроют. И мокрые пятна на подушке потом замечает, губы искусанные, и боль в глазах он тоже видит. Глухую такую, безнадежную боль, от которой ему почему-то больнее, чем самому Чимину. И Юнги он ненавидит. Тихо, про себя, но ненавидит, до дрожи в пальцах ненавидит, да только сделать ничего не может. Ведь у Чимина навсегда отражение Юнги в глазах.