Рождённый в рубашке

      27 января.       Второй день. Второй грёбаный день я пребывал в этой конуре, за мной ухаживала Рен, а я только что понял всё произошедшее со мной. Два грёбаных дня я считал всё за плохой сон или чью-то шутку. Я пытался открыть глаза, когда мне меняли повязку, и посмотреть, что происходит вокруг. Я думал, что вот сейчас я проснусь и обнаружу, что лежу на диване, вокруг пищат компьютеры, а у обшарпанной стены на ледяном полу сидит Мэтт и играет в эту дурацкую приставку. Но, нет, ничего такого не происходило. Я открывал глаза и видел темноту, а потом чувствовал болезненный подзатыльник и звонкое: «Если хочешь быстрее восстановиться, то не напрягай глаза». И только сейчас я понял, что потерял буквально всё: единственного друга, приятеля Ниа, возможность поспеть за Элом и стать таким же, как он, а ещё — зрение. Пусть Миура и говорила, что оно должно восстановиться — я не верил. Как могла такая доверчивая идиотка ставить реальные диагнозы, тем более, что работала с трупами. Я рвано выдохнул через крепко сжатые зубы. И что теперь? Я всю свою оставшуюся жизнь буду под опекой этой курицы?       Спустив ноги с дивана, я сел. Надо что-то предпринимать, пока не скатился в чёртову пропасть отчаянья и не занялся самобичеванием. Надо отвлечься и поверить Миуре. Но как может поверить человек, который знал, что мир состоял только из лжи, ненависти и недоверия? Как могу я, человек, гнавшийся за славой и уважением, опуститься до того, чтобы просить помощи у девчонки? Уверен, что она до этого момента вообще не жила, а только существовала. Гадство! — Проснулся? — голос Рен звучал на удивление тихо и хрипло, но я не уделил этому особого внимания. Мало ли что: простудилась, плакала, — Ты чем-то обеспокоен? — спросила она, и я почувствовал, как диван рядом со мной прогнулся: она присела на самый краешек. Меня начали выбешивать её идиотские вопросы. Со мной дохренища чего случилось, а она: «Что-то стряслось?». Я бы не стал сердиться, если бы этот вопрос задавался с сарказмом или с наигранной тревогой, так нет: обеспокоенно, мягко, так, как разговаривали с маленьким ребёнком, у которого отобрали игрушку и сломали её. Сволочь! — Нет, ничего, если не считать того, что я сейчас нахожусь в очень затруднительном положении, — всё это я пытался пропитать ядом настолько, насколько это возможно в моём состоянии.       Я услышал только тихий хмык, и готов был поклясться, что она улыбнулась. Так по-доброму, как мамаша. И какого хрена она со мной обращается, как с маленьким? — Прости, — спокойно, — Я понимаю, как тебе тяже… — Да нихрена ты не понимаешь! — зарычал, повернув голову в сторону девушки. Я привык смотреть в глаза собеседнику при разговоре, поэтому сейчас мне было непривычно, — Полагаю, что тебя никогда не разыскивала полиция по всему земному шару. И уж, тем более, ты не попадала в мафию! А друг не умирал при неудачно сложившихся обстоятельствах, потому что ты — идиот, не рассчитавший всё до конца, и пошёл просто на свой страх и риск!       Я тяжело дышал, хотя даже не повышал голоса. Дыхание сбилось так, будто я пробежал километр без остановки, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Прохладная рука легла на мой лоб. — У тебя жар, — констатировала девушка, — Может, я не понимаю многого, но у каждого человека было то, что не приснится в страшном сне остальным. И у меня были плохие моменты в жизни, поэтому не стоит так срываться на каждого. А сейчас ложись, я принесу что-нибудь, чтобы сбить температуру.       Ненавидел её за то, что не срывалась: мне бы сейчас хорошая оплеуха не помешала бы. Ненавидел свой характер — чёртова несдержанность. Если бы не это, сидел бы я сейчас в том полуразрушенном здании с остальными ребятами, ел шоколад, слушал, как ссорились парни, как за стеной стонала очередная шлюха, которую привёл кто-то из парней и смотрел на играющего в приставку Метта, думая о чём-то своём. — Мы завтра едем в Токио самым ранним рейсом, — пройдя в комнату, оповестила меня Рен, отвлекавши от мыслей.       Я подорвался с места. Эта идиотка, что совсем думать не умела? Меня, сука, разыскивали, а она про Токио говорила! На моё плечо легла прохладная рука, и Рен усадила меня обратно. — Не волнуйся, я уже всё сообразила, так что доедем так, что даже никто и подумать не посмеет, что ты какой-нибудь супер-опасный преступник, — девушка хихикнула, а я ещё больше напрягся. Не умела она успокаивать. Если этот план удастся, то я переступлю свою гордость и извинюсь перед ней. Обещаю себе, — Но для начала надо будет тебе сбить температуру. Видимо, ты очень перенервничал за последние дни. Но, не беспокойся, скоро я подниму тебя на ноги, — в её голосе слышалась улыбка.       Меня вынудили принять горизонтальное положение. Миура проверила мою температуру и принялась за лечение, попутно меняя повязки.