Там, где мы есть

      Удивительно насколько быстро сумерки могут сменяться темнотой ночи. Еще буквально пятнадцать минут назад, когда Колин заходил в холл отеля, город окутывала сумеречная серость своей неопределенностью — ни свет, ни тьма, что-то колеблющееся, балансирующее на грани выбора и в чем-то даже мистическое. А теперь Колин стоял возле огромного панорамного окна, занимающего почти всю стену его временного пристанища в городе Ангелов, и то вглядывался в темноту неба, сливающейся с чернотой океана, что находился в нескольких сотнях метров от отеля, то в задумчивости рассеянно скользил взглядом по разноцветью огней, рассыпавшихся по побережью ночного города. Неопределенная серость сменилась непроглядной чернотой, и Колин почему-то видел в этом во всем некую символичность. Он думал о том, что когда они с Робби сидели в машине, сумерки начали сгущаться именно в тот момент, когда между ними возникла неопределенность. То, что их по прежнему тянуло друг к другу — это было очевидно, впрочем, как и то, что Робби, переживая за свою другую реальность, сопротивлялся своим желаниям. А желание Колина — провести со своим мальчиком вместе пару дней — было настолько велико, что он решился на хитрость и дал Робу знать о том, что может ему рассказать о своей другой реальности. Он рассчитывал зацепить парня этой уловкой и видел заинтересованность в его глазах. А когда снова увидел сомнение и что-то похожее на страх, в нем проснулись «пиратские» замашки — его условия были больше похожи на шантаж. Колин думал, что его бескомпромиссность подтолкнет Робби к правильному решению. Почему-то он был уверен в этом и тогда, когда вышел из машины, и когда заходил в холл отеля, и даже тогда, когда смотрел вслед удаляющимся габаритам резко сорвавшегося с места «Мустанга». И теперь, глядя в темноту ночи, Колин ждал.

Marilyn Scott — Iʼm Calling You

Время тянулось бесконечно долго. Он прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из коридора, к каждому звуку, скрадываемому мягким ковровым покрытием и шумоизоляцией двери номера, и ждал, когда в эту самую дверь постучат. Но с каждой минутой ожидания его уверенность таяла, а мысль, что на этот раз он просчитался, отравляла горечью несбывшейся надежды. Колин думал о том, что, видимо, страхи Роба были куда сильнее любопытства, если он не согласился на в общем-то безобидные условия. Безобидные ли? Теперь Колин мысленно корил себя за свою напористость. Наверное, не стоило загонять Робби в рамки условностей, остаться в машине и, возможно, то, что Колин собирался рассказать ему о Киллиане, все бы изменило, и его мальчик согласился провести с ним несколько дней, которые ему были жизненно необходимы. А может, Робу просто нужно время, чтобы все обдумать и принять выдвинутые условия? И Колин терпеливо ждал… Но после часа созерцания панорамы ночного города он понял, что его ожидания бессмысленны — Робби не придет. Колин вздохнул, провел пятерней по волосам, зачесывая их назад, и отошел от окна. Он присел на краешек широкой кровати и улыбнулся, вспоминая, как почти в это же время год назад Роб заливисто смеялся, отбиваясь от него на этой самой кровати, когда Колин, выполняя его просьбу — быть как можно ближе, прижимал к себе своего мальчика, оплетая его тело руками и ногами, пресекая все его попытки вырваться и чередуя настойчивое требование — забрать его в серый сон — с не менее настойчивыми поцелуями. Тогда его «пиратская» напористость и настойчивость сработала, а в этот раз… В этот раз не вышло, но все же он получил гораздо больше, чем рассчитывал. Колин включил прикроватный ночник, мягкий свет которого моментально рассеял полумрак. Он взял с тумбочки свой телефон, который когда-то использовал в их с Робби смс-игре, соединяющей Киллиана Джонса и Питера Пэна. Теперь, когда Робби Кэй исчез из его жизни, Колин по прежнему писал короткие сообщения, вот только адресованы они были не Питеру, а Робу. Почти каждый день он писал своему мальчику, создавая некую иллюзорность общения и в то же время осознавая, что его сообщения никогда не будут прочитаны — телефон Робби-Питера тоже был у него. Сара вернула его Колину в то самое утро, когда Робби Кэй решил закончить их «временно» и исчез из его жизни. И, по сути, Колин писал самому себе. Но ему было необходимо отпускать мучившие его мысли. «Сегодня встретил тебя. Конечно, это совсем не то, чего бы мне хотелось. Но доза тебя в этот раз значительно больше. Не только увидел, услышал и прикоснулся, но и поговорил, обнял и даже заполучил совместное фото. Надеюсь, что в этот раз протяну дольше». Колин отправил сообщение единственному абоненту в списке контактов этого телефона, но когда не услышал привычного сигнала, оповещающего о получении, насторожился. Он торопливо сунул руку в карман пиджака — телефона, когда-то принадлежавшего Робби, и с которым Колин никогда не расставался, не было. Возможно, он выронил его в лобби-баре, когда вытаскивал из кармана пачку сигарет. А может быть, выронил в лифте, когда доставал ключ от номера. Колин мог потерять его где угодно: в аэропорту; в такси; на вечеринке, когда общался с коллегами; на парковке, когда садился в машину Роба; просто где-то на улице… Разогнанная взволновавшимся сердцем кровь буквально ударила в голову. Колин не переживал, что кто-то найдет телефон: во-первых, гаджет был запоролен, а во-вторых, все сообщения были обезличены. Его расстраивал сам факт потери, потому что Колин отождествлял телефон, когда-то принадлежавший Робби с самим Робом. И он снова видел в этом чертову символичность — он потерял своего мальчика… Потеря не обнаружилась ни на ресепшене, ни в лобби-баре, и Колин, выпив с расстройства несколько порций виски, вернулся в номер. Его клонило в сон. Вероятно, и длительный перелет, и суматошный день, и не менее напряженный и волнительный вечер, навалились жуткой усталостью. Возможно, сказался и алкоголь, выпитый на практически голодный желудок. Колин снял пиджак и небрежно бросил его на спинку кресла, потом плюхнулся на кровать и стащил с себя ботинки. Эти нехитрые действия лишили его последних сил, и он, рассчитывая немного передохнуть, откинулся на кровать и уставился в идеально выкрашенный белый потолок, раздумывая о том, что больше его ничто не держит в этом городе и что нужно поменять вылет в Ванкувер на ближайший…       Сознание настолько быстро отключилось от действительности, что Колин не сразу понял, откуда вдруг на стене гостиничного номера взялся портрет Питера Пэна. Тот самый, что висел в изголовье кровати капитанской каюты Киллиана Джонса со времен их первой «листерийской спасательной операции». Дыра, пробитая крюком ровно там, где у нарисованного Питера должно было быть сердце, была аккуратно, насколько это возможно, закрыта обрывками самого рисунка, а еще — высушенными листьями, травой и даже цветами. Колин не понимал откуда взялся этот гербарий. С тех пор, как большая часть сновидений скрывалась в темных провалах памяти, он много чего не понимал. Правда, в последние недели он видел сны каждую ночь, и просыпаясь, помнил их от начала и до конца. А еще Колину иногда становились доступны воспоминания Киллиана Джонса, связанные с Неверлэндом. Вот и сейчас: в памяти будто всплывали обрывочные кадры, собираясь в целостную картинку, и Колин, рассматривая портрет, теперь точно мог сказать, что этот своеобразный коллаж из засушенных растений, запах которых отчетливо ассоциировался с Неверлэндом — дело рук самого Питера Пэна.       — Согласись, что так выглядит куда лучше, — Колин вдруг отчетливо видит своего мальчика, в несколько непривычной обстановке — пождав под себя ноги, он сидит к Колину спиной на довольно узкой кровати, застеленной темно-серым колючим шерстяным одеялом. — В этом даже есть некий скрытый смысл, — Питер заинтересованно рассматривает собственный портрет, потом бросает на него взгляд через плечо и снова сосредотачивается на рисунке, а Колин понимает, что снова «видит» воспоминания Киллиана…       — И какой же здесь скрыт смысл? — он подходит к Питеру, кладет руки на его кажущиеся хрупкими плечи, взрывает носом немного спутавшиеся на затылке волосы и жадно втягивает в себя их знакомый запах, от которого слегка ведет голову.       — Будто… Неверлэнд заполнил мое сердце, — Питер на мгновение замирает под его руками и наклоняет голову набок, открывая взгляду ритмично пульсирующую на шее сонную артерию и явно требуя особого внимания. — Видишь? — тонкие пальцы чуть касаются высохших растений. — Или, что мое сердце принадлежит Неверлэнду…       — А я надеялся, что твое сердце принадлежит мне… — он, легонько касаясь губами, проходится поцелуями по шее Питера, который откликается на такую, казалось бы, безобидную ласку чуть участившимся дыханием. Он медленно стаскивает рубаху, оголяя плечо своего мальчика и торопливо целуя обнажившуюся кожу, а потом прижимается губами к ямке над ключицей в долгом поцелуе, на который Питер отзывается тихим стоном.       — И тебе… — Питер прижимается щекой к его щеке, а потом разворачивается, хватает его за рубаху, рывком притягивает к себе и выдыхает в его губы: — Большая часть моего сердца принадлежит тебе…       — Большая часть, но не все? — он шутливо оттопыривает нижнюю губу, изображая обиду.       — Не жадничай… — Питер тихо смеется и аккуратно прихватывает его якобы обиженно оттопыренную губу зубами. — Должно же оно принадлежать кому-то еще кроме тебя. Вдруг я тебе надоем, и ты все-таки решишь сбежать от меня в какой-нибудь другой Мир…       — Даже не надейся отделаться от меня, — он затыкает рот своего мальчика решительным поцелуем, забираясь на кровать и подминая его под себя. — Даже не надейся… Питер помогает ему освободиться от рубахи, которая никак не хочет сниматься, цепляясь за крюк, заменивший его левую ладонь. Он же в свою очередь вспарывает своим крюком шнуровку и саму рубаху Питера, которой не привыкать к такому варварству — Пэн своей магией снова приведет все в порядок, но каждый раз рубаху постигает одна и та же участь, и она снова будет безжалостно разорвана. Снова и снова… Он цепляет крюком распоротую ткань, обнажая грудь Питера и его подтянутый живот, осторожно проводит металлическим острием по краю пояса его штанов и уверено дергает, разрывая плотную ткань. Он целует, а потом легонько прикусывает плечо своего мальчика. Его ладонь скользит под ослабленный пояс штанов Питера, и он шумно втягивает воздух, когда рука достигает цели… Капитанская кровать им уже не кажется узкой и жесткой, а одеяло — колючим. Они настолько поглощены друг другом, что вообще не замечают никаких неудобств… В последнее время Колину в своих снах все чаще удавалось «подсмотреть» воспоминания Киллиана, связанные с Неверлэндом и Питером, и эти «проблески подсознания» ему определенно нравились. Конечно, ему хотелось бы чувствовать их близость, как когда-то в своих темных снах и в серых сновидениях Роба. Хотелось помнить сны с ними от начала и до конца. И может тогда бы он, довольствуясь снами, где они есть и будут всегда, успокоился и смирился с тем, что в этой реальности им не суждено быть вместе. Может… Но ему доступны только отрывочные воспоминания Киллиана, и он рад хотя бы этой малости… Колин задумчиво провел по щетинистой щеке ладонью, вздрогнул от холодного прикосновения и, отняв от лица свою левую руку, с удивлением уставился на… металлический крюк. Он обвел взглядом комнату, в которой находился — это определенно была капитанская каюта «Веселого Роджера», а сам он сидел в широком кожаном кресле напротив узкой капитанской кровати и смотрел на портрет своего мальчика, вспоминая момент их с Питером близости в этой самой каюте, на этой самой кровати… Значит, он снова не уловил момент перехода в свою другую реальность. В последнее время такое случалось все чаще, но Колин пока еще не привык к своему порой стремительному перевоплощению в Киллиана Джонса и терялся как в осознанных и довольно реалистичных ощущениях, так и в потоке мыслей собственного подсознания. И почти все мысли и воспоминания Киллиана Джонса так или иначе были связаны с Питером Пэном.

Red — So Far Away

      Киллиан, сидя в кресле в полурасслабленной позе, которую было правильнее назвать — полулежа, и подперев голову рукой, еще какое-то время не сводил взгляда с портрета Питера, рассматривая своего красивого мальчика сквозь ресницы полуприкрытых век, потом вздохнул, решительно взялся за подлокотники кресла и резко поднялся. Бросил взгляд на богато расшитый камзол, что ему доставили от личного портного будущего Правителя Листерии сегодня утром, и в котором он должен присутствовать на последней части Церемонии Возложения Обязанностей, и подошел к окну. Оба листерийских солнца неуклонно двигались к горизонту, и судя по тому, что бирюзовый диск завис в непосредственной близости к горизонту, времени до кровавого заката, а следовательно и до Церемонии оставалось совсем немного — чуть больше листерийского часа. И если все пройдет успешно, в чем Киллиан почти не сомневался, то Хеллион станет Верховным Магом и полноправным Правителем Листерии, и чертова граница этого ахроматичного Мира, наконец, откроется и станет доступной для скольжения. Киллиан Джонс предпочел бы в данный момент времени находиться поблизости листерийской границы, чтобы покинуть этот засевший в печенках Мир как можно быстрее. Если честно, то Киллиану не то чтобы надоела Листерия, просто на душе было неспокойно, а сердце настойчиво рвалось в Неверлэнд. Но он пообещал Хеллиону, что будет свидетелем его триумфа. Да и команда мечтала поприсутствовать как на самой церемонии, так и на пиршестве в честь вновь обретенного Правителя и Верховного Мага, и парни определенно заслужили немного праздника, который хоть немного скрасит им унылые серые дни вынужденного простоя «Веселого Роджера» в листерийском порту. Киллиан снял с вешалки свой церемониальный наряд и бросил его на кровать. Освободившись от привычной одежды, он быстро накинул белоснежную рубашку из тончайшего батиста, натянул штаны из тонкой серой кожи и уселся в кресло, чтобы обуть сапоги из хорошо выделанной черной кожи, которые ему доставили вместе с камзолом и прочей одеждой, и которые сели на ноги как влитые. Еще бы не сели — пара роскошных сапог была сшита по индивидуальным меркам личным обувщиком Повелителя Листерии. Киллиан усмехнулся всем этим эпитетам, а еще тому — с каким почтительным трепетом и благоговением будущие подданные называли Правителем, Повелителем и даже Владыкой Хеллиона, которого Капитан Джонс знал еще несмышленым и непоседливым мальчишкой, спасенного им когда-то от расправы за кражу то ли хлеба, то ли бублика на рынке одного из Миров. Мог ли он тогда предположить, какую роль в его судьбе сыграет этот мальчик, который вернул ему Питера и от которого теперь зависело их будущее?.. Киллиан поднялся, потопал ногами, перекатился пару раз с пятки на носок, чтобы чуть размять кожу своих новых сапог. Довольно ловко управляясь одной рукой и немного помогая себе крюком, чуть повозился с шелковистой шнуровкой рубашки, заправил тонкий батист в штаны, со шнуровкой которых пришлось тоже повозиться и подпоясался широким красным поясом — особый знак значимости его персоны для будущего Правителя Листерии. Покончив с облачением в свой наряд, Киллиан вскинул голову и встретился с чуть насмешливым, как ему показалось, взглядом нарисованного Питера. Зеркала, чтобы увидеть себя в полный рост, в каюте не было, но Киллиана за последние дни просто измучили примерками, поэтому он точно знал, что выглядит великолепно.       — Нравлюсь? — Киллиан повертелся перед портретом, будто и правда рассчитывал получить одобрение своего красивого мальчика. — О! Подожди минуточку, — он подцепил крюком богато расшитый серебром камзол, лежащий на кровати, и довольно быстро облачился в еще одну появившуюся в его гардеробе великолепную вещь серого оттенка. Метнулся к рабочему столу, где под ворохом карт отыскал небольшое зеркало, вглядываясь в собственное отражение, поправил рукой чуть растрепавшиеся волосы и вернулся к кровати. — А вот так? — Киллиан снова встал перед портретом и развел руки, чтобы Питер мог «оценить» красоту и гармоничность надетых на него вещей, повернулся спиной для целостности восприятия образа, а когда снова развернулся, то ему показалось, что у нарисованного Питера дернулся уголок губ и чуть больше изогнулась левая бровь. — Тебя веселит мой вид? — Киллиан усмехнулся. — Согласен, что выгляжу довольно непривычно во всем этом… великолепии. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты и правда мог видеть меня сейчас. Мне бы хотелось, чтобы ты был сейчас рядом. В дверь непривычно робко постучались. Настолько робко, что Киллиан, увлеченный разговором со своим молчаливым нарисованным собеседником, не обратил внимания на эту тихую возню.       — Капитан Джонс! Стук стал чуть настойчивее и заставил Киллиана отвлечься от своего несомненно увлекательного занятия.       — Да!       — Кэп, — коренастый парень с уродливым шрамом на левом виске боком протиснулся в капитанскую каюту, — …я это… — паренек, не поднимая головы, переминался с ноги на ногу.       — Отлично выглядишь, Берти, — Киллиан улыбнулся смущенному виду своего подчиненного, который, по всей видимости, чувствовал себя неловко от того, как выглядел.       — Правда? — Берти вскинул голову, недоверчиво прищурился и одернул темно-синий камзол, украшенный скромной серой вышивкой.       — Правда, — Киллиан подкрепил утверждение уверенным кивком головы.       — Вы тоже, Кэп… эм-м-м… отлично выглядите. И это… — парень замялся, — …там уже почти все собрались, и Мистер Сми просил передать, что уже пора. Сказал, что до «кровавого» заката осталось чуть больше часа, и надо бы уже выдвигаться, если мы хотим прибыть в замок вовремя и не пропустить самую важную для Хелли церемонию.       — Говоришь, уже пора? — Киллиан глянул в окно, оценивая расстояние между бирюзовым диском и горизонтом. — Передай Мистеру Сми, чтобы бил в рынду общий сбор. Я сейчас поднимусь. Берти выскользнул из капитанской каюты, и как только за ним закрылась дверь, Капитан Джонс подошел к рабочему столу и выдвинул потайной ящик, где хранил особо ценные вещи. Он оглянулся на нарисованного Питера, который будто наблюдал за своим Кэпом:       — Ты просил не снимать его, но сегодня так нужно… Киллиан снял с себя черную цепочку с двумя подвесками — Череп и Меч — его персональный защитный оберег, с которым и тысяча чертей нипочем. Он взвесил амулет в ладони, словно оценивая свои риски, и положил рядом с перстнем с кроваво-красным рубином, который раньше никогда не снимал. Но в последнее время Киллиан не надевал перстень, когда ему предстояла встреча с Феликсом — у парня с камнем, украшающим массивное кольцо, были связаны не слишком приятные воспоминания. Впрочем, у Киллиана Джонаса с кроваво-красным рубином тоже были ассоциации не особо радостные: смерть, боль, опустошенность, страх, потерянность — все это никак позитивным назвать нельзя. Феликс ни о чем таком не просил, но Киллиан видел, как нервно дергалась щека парня, когда он случайно цеплялся взглядом за перстень, а его рука непроизвольно тянулась к плечу, на котором остались шрамы от когтей Уайза. А вот свой защитный оберег, который буквально перед их повторным отплытием в Листерию нашли в лесу недалеко от пещеры Забвения мальчишки, а Питер собственноручно одел на шею своего Кэпа, Киллиан снял по просьбе Хеллиона, чтобы сторонняя магия не мешала будущему Правителю Листерии на заключительном и самом ответственном испытании. Хелли с большой долей вероятности могла помешать магия этого амулета, потому что его Капитан Джонс получил от Глума — предшественника нынешнего кандидата на должность Верховного Листерийского Мага. Хотя на всех остальных этапах Возложения Обязанностей этот оберег никак не влиял на магические способности Хеллиона. Джонс лишь на мгновение задумался, что в этом есть какой-то подвох — что-то его настораживало, но раздавшийся звон корабельной рынды отвлек от появившихся мыслей, и он решительно задвинул ящик. Подойдя к двери, Киллиан обернулся и взглянул на нарисованного Питера, который, казалось, не сводил с него глаз. Он подмигнул своему мальчику, прошептал: «Скоро увидимся», — и вышел из каюты. Когда Капитан Киллиан Джонс появился на палубе, его команда была в сборе и ожидала приказа, разрешающего покинуть корабль. Капитан же с трудом узнавал в вычищенных до лоска и разодетых щеголях своих подчиненных, и если бы не Мистер Сми, который тоже выглядел весьма торжественно с своем темно-сером камзоле, то Киллиан еще долго бы зависал, изумленно разглядывая свою команду.       — Ну что, Кэп, парни готовы поддержать нашего Хеллиона и увидеть, как этот гребаный серый Мир признает нашего парня своим Правителем, — Сми совсем не по уставу легонько толкнул застывшего Киллиана плечом. — Разрешите отдать приказ, Капитан?       — Да, Мистер Сми, — Джонс, наконец, оторвал взгляд от галдящей на нижней палубе разодетой в камзолы довольно сдержанных цветов толпы и посмотрел на возвышающийся над городом замок из серого камня. — Пора.       — Слушать команду! — зычным голосом Мистер Сми мгновенно добился почти абсолютной тишины, которая неожиданно нарушилась звоном корабельной рынды, привлекая к себе всеобщее внимание. — Не обращайте внимания, Кэп, — квартирмейстер, заметив настороженный взгляд Киллиан, дернул плечом. — Ветер немного усилился, — оживленный ветром колокол затих, и взоры команды вновь устремились на капитанский мостик. — Парни! — Мистер Сми снова обратился к притихшей команде. — Надеюсь, вы все помните о правилах приличия, чтобы ни Кэпу, ни Хелли не пришлось за вас краснеть? — легкая волна возмущения прокатилась по палубе, вызывая у сурового квартирмейстера улыбку. — Ни капли в вас не сомневался! И по сему… Капитан приказывает сойти всем на берег! — Сми, отдал приказ и торопливо, даже через чур торопливо для своих немаленьких габаритов, спустился с капитанского мостика на нижнюю палубу. Капитан Джонс не спеша спускался по лестнице, когда корабельная рында снова ожила, отозвавшись на довольно сильный порыв ветра. Но в этот раз звон был странным — не хаотичным, а ритмично-мелодичным с постепенно нарастающей громкостью, как будто дневальный отбивал очередные склянки. Киллиан уже сходил на палубу, но привлеченный необычным звучанием обернулся и, оступившись на последней ступеньке, потерял равновесие и свалился с лестницы. Наверное, он здорово приложился головой об палубу, потому что его моментально окутала темнота. Но нет, он всего лишь на мгновение закрыл глаза, а когда открыл снова, то не мог понять — почему серость листерийского вечернего неба сменилось чем-то светлым с теплыми мазками света и странными тенями, а корабельная рында никак не умолкала, разрывая тишину узнаваемой мелодией…

Red — Nothing And Everything

      Настойчивый телефонный звонок буквально вырвал Колина из его другой реальности, и он поморщился от такого резкого перехода. А еще от того, что тело немного затекло, потому что поза, в которой он уснул, была не слишком удобной — то ли полулежачей, то ли полусидячей: Колин вроде и лежал на кровати, но в то же время его ноги свешивались вниз, практически касаясь пола. Телефон трезвонил непереставая и, судя по звуку, находился где-то совсем рядом. Колин вспомнил, что перед тем как отключиться он собирался просмотреть полученные сообщения, которые по каким-то причинам мог пропустить, и даже вытащил для этой цели телефон из кармана брюк… Он провел по лицу ладонью, будто стирал остатки своего сновидения, и, уставившись отрешенным взглядом в потолок гостиничного номера, пошарил возле себя руками в поисках гаджета, разрывающегося навязчивой и начинающей раздражать мелодией, которую он, кстати, поставил на входящие звонки двух самых важных для себя абонентов, и отвечал им всегда, невзирая на время и занятость. И настойчивость одного из них была очень даже узнаваема — Сара Брикс и мертвого достанет. Колин довольно быстро нащупал вибрирующий телефон и не глядя принял вызов.       — Да, Сара. Что случилось?       — Открой мне дверь, — тихая просьба собеседника оглушает Колина, ошарашивает, заставляет сначала замереть в недоверии, а потом отнять от уха трубку, чтобы посмотреть на экран и убедиться, что это… Робби, и снова прижать телефон к уху. — Колин, ты слышишь меня? — он слышит, но молчит, потому что ему кажется, что он все еще спит… Сон во сне… Второй уровень погружения… Он даже не дышит, чтобы магия этого сновидения не развеялась. — Колин! — тон голоса в трубке становится выше, а появившиеся нотки раздраженности заставляют Колина резко подняться, усесться на кровати и с недоверием посмотреть на дверь. — Открой уже, в конце концов, эту чертову дверь! — требовательная просьба подкрепляется приглушенными, но настойчивыми звуками — удары ладонью по дверному полотну. Колину кажется, что он спит: и тогда, когда он подходит к двери, но не торопится ее открывать; и тогда, когда касается кончиками пальцев темной деревянной поверхности и чувствует того, кто стоит за дверью; и тогда, когда осторожно берется за дверную ручку, а потом рывком распахивает дверь; и тогда, когда смотрит на тонкие пальцы ладони, лишенной опоры и застывшей в воздухе…       — Наконец-то, — Робби вскинул голову и отнял от своего уха телефон. — Минут двадцать тут уже стучу и звоню. Еще чуть-чуть, и мной бы заинтересовалась охрана отеля. Ты спал, что ли? — он слегка улыбнулся уголком губ и как ни в чем ни бывало зашел в номер, а проходя мимо ошарашено застывшего и молчаливого Колина, как бы невзначай поинтересовался: — И что же тебе снилось, если не секрет? — Роб прошел в комнату, бросил взгляд на слегка примятую, но нерасстеленную постель и подошел к окну, занимающему почти всю стену. Он завис взглядом на темноте, в которой скрывался океан и, сунув руки в карманы пиджака, сжал свои магические браслеты, раздумывая над тем, какую ему выбрать тактику очередной, но в этот раз вынужденной игры. — Наверное, что-то увлекательное, если тебе не хотелось просыпаться, да? — он чувствует, что Колин не отрывает от него взгляда, на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, будто перед прыжком в воду, и поворачивается к своему молчаливому собеседнику. — Так что тебе снилось, Колин?       — Ты пришел, чтобы узнать о нем? — Колин, привалившись спиной к стене, не сводит с Робби глаз. Он не до конца осознает, что действительно видит Роба в своем номере, и по прежнему думает, что все еще спит. — Ты скучаешь по нему? — взгляд парня становится чуть темнее, когда он кивает Колину. — А по мне, Роб? По мне ты скучаешь? — Колину хочется, чтобы хотя бы во сне этот красивый мальчик сказал ему…       — Скучаю, — Робби отводит взгляд, прихватывает зубами нижнюю губу, а потом отворачивается к окну и обхватывает себя руками. — Иногда мне не хватает тебя. Они оба молчат, и Колина начинает тяготить повисшая в комнате тишина. Ему хочется подойти к Робу, скользнуть ладонями по вцепившимся в темную ткань пиджака тонким, бледным и кажущимися прохладным пальцам, обнять его скованные напряжением плечи, прижать к себе и, уткнувшись носом в его вихрастую макушку, вдыхать запах его волос и тихим шепотом рассказывать о каждом дне, проведенном без него. Колин даже отталкивается от стены и делает шаг к застывшему возле окна парню, но ему кажется, что как только он прикоснется к Робби, его сновидение развеется, и он, передумав, отступает и снова приваливается к стене.       — Ты вспоминаешь обо мне, когда он исчезает из твоих снов, да? Потому что через меня ты мог бы связаться с ним, так ведь? — Робби молчит, но что-то и в этом молчании, и в неосознанном жесте — тонкие пальцы, дрогнув, еще сильнее сжимают темную ткань — подсказывает Колину, что это не совсем так. И все же… — Что ты хочешь знать, Роб? Ты уже знаешь, что он сейчас в Листерии. Все ли с ним в порядке? У него все относительно хорошо. Но он переживает, что не может вернуться. Он не знает, сможет ли вообще выбраться из Листерии. Он, конечно, рассчитывает на последнюю Церемонию Возложения Обязанностей, которая откроет листерийскую границу, но при этом почти не вылезает из Библиотеки Верховного Мага, перелопачивает талмуды, выискивая и собирая по крохам информацию о других возможностях. А еще он безумно скучает по тебе, Питер, — Роб вздрагивает, когда Колин называет его именем, принадлежащим другой реальности. — Он все время думает о тебе и вспоминает… вас. Я не хотел говорить, но в последнее время иногда вижу эти воспоминания в своих снах. И я понимаю, почему ты выбрал его.       — Нет, ты не понимаешь… — Робби качает головой и поворачивается к Колину. — Я никогда не разделял вас, потому что он — это и есть ты. И я выбрал не его, я выбрал нас в той реальности, где мы можем быть вместе. И я пришел не затем, чтобы узнать о нем, а для того, чтобы ты тоже смог сделать выбор.       — О каком выборе ты говоришь?       — Если ты выберешь нас в другой реальности, то снова сможешь видеть сны о Неверлэнде и помнить их от начала и до конца. А можешь выбрать эту реальность, и я проведу с тобой несколько дней до твоего отъезда в Ванкувер, — Робби ждет ответа, сжимая в карманах пиджака магические браслеты, камни которого чуть холодят кончики пальцев. — Так что ты выберешь, Колин?       — Я знаю, что должен выбрать нас там, но… — Колин не отводит взгляда от ставшей необычно яркой зелени глаз собеседника, которого он все еще принимает за свое сновидение. Так какая разница, что он выберет в своем сне? Но во сне сбываются даже самые невероятные вещи, и может, если он сделает выбор в пользу нескольких дней, то его красивый мальчик не исчезнет, когда он прикоснется к нему, не растворится в воздухе, если он обнимет его, сжимая в своих объятиях. Так почему бы не рискнуть? Наверное, в нем просыпается пиратская сущность, когда он озвучивает свой выбор. — Мне хотелось бы выбрать нас во всех реальностях. Так можно?       — Можно, — Робби улыбается этому выбору, который его, в общем-то, устраивает с одним лишь условием. — Но в этом случае я останусь с тобой только на одну эту ночь, часть которой мы проведем в Неверлэнде. Роб видит замешательство своего собеседника, но ему необходимо, чтобы Колин согласился на выдвинутые условия — эта единственная ночь нужна Хранителю Снов, чтобы помочь друзьям в другой реальности. Робби знает, что рискует спровоцировать рецидив их одного на двоих заболевания под названием «временно», которого нет ни в одном медицинском справочнике. Но ради друзей он готов рискнуть и провести эту ночь с тем, кого почти вычеркнул из своей жизни. Не потому что разлюбил, а потому что так было нужно. Возможно, все сложилось по другому, если бы они встретились раньше, если бы у Колина не было семьи, если бы между ними не было такой существенной разницы в возрасте… Хотя разница в возрасте в их случае не так существенна, как наличие у Колина жены и самое главное — сына. Хотя и это не так существенно, как непринятие таких отношений социумом, загоняющим всех в рамки условностей жизни с оглядкой на постоянные «если», которые, Робби был в этом уверен, влияли и на другую реальность. Быть может, если бы они встретились в этой реальности раньше, то никогда бы не встретились в другой. Возможно… Каждое событие, безусловно, влияет на последующие. Даже не само событие, а скорее выбор, который будет иметь определенные последствия. У каждого «если», есть свое «значит». И неважно какая реальность выдвигает условие, а какая подсказывает решение. Хорошо продуманный и просчитанный выбор может быть ошибочным, а спонтанно принятое решение, основанное скорее на интуиции порой оказывается, что ни на есть, самым правильным. Хотя то, что ты можешь потом посчитать ошибочным, для другого будет тем самым правильным решением, и наоборот. Но самая большая ошибка которую ты можешь сделать в своей жизни — постоянно опасаться однажды ошибиться. Возможно, Робби сделает самую большую ошибку, но сейчас ему нужно согласие Колина, чтобы все пошло по плану.       — Только одна ночь, Колин, — Роб выгибает левую бровь, уточняя свое условие и надеясь, что эта единственная ночь ничего не изменит и не вернет их «временно». Он не отводит взгляда от своего собеседника, когда постепенно шаг за шагом приближается к нему и останавливается буквально на расстоянии вытянутой руки. — Так ты согласен?       — Да… — Колин выдыхает свое согласие и облизывает губы, неожиданно пересохшие от волнения, когда понимает, что его желание вот-вот сбудется. Пусть это всего лишь одна ночь. И пусть это всего лишь сон. Пусть… Он протягивает руку и осторожно обхватывает запястье своего красивого мальчика. Он думает о том, что этот сон слишком реалистичен, потому что чувствует, как учащается пульс под сомкнутыми на тонком запястье пальцами. Он боится, что Роб сейчас улыбнется ему, и сновидение развеется…       — Хорошо, — Робби улыбается, кивая ему, и никуда не исчезает.       — Но у меня тоже есть условие, — Колин крепче сжимает в ладони запястье парня и тянет его на себя, вынуждая Роба сделать последний шаг, разделяющий их. — Я хочу запомнить эту ночь до мельчайших подробностей, — он обхватывает одной рукой своего мальчика, прижимает к себе и зарывается носом в его каштановые вихры. — Пообещай мне, что не заберешь воспоминания ни о тебе, ни о Неверлэнде.       — Обещаю, — Робби, уткнувшись носом в его грудь, улыбается выдвинутому Колином условию. — Мог бы и не просить того, что я тебе уже пообещал, — он осторожно расстегивает пару пуговиц на рубашке Колина, который вздрагивает от его прикосновений.       — Господи… — Колин, расценивая действия Роба по-своему, обхватывает его второй рукой и прижимается губами сначала к его виску, потом к чувствительному месту на его шее, а затем, чуть пьянея от его близости, тихо выдыхает на ухо: — Как же я соскучился.       — Нет, Колин, — Роб замирает и, упираясь левой ладонью в грудь Колина, делает попытку отстраниться. — Ничего не будет.       — Хорошо… — Колин теряется, потому что ничего не понимает, но все же убирает руки. Он прижимается затылком, лопатками и ладонями к прохладной стене и наблюдает за тем, как Роб, не поднимая головы, быстро отводит взгляд в сторону, отступает от него, возвращаясь к окну, отворачивается и молча стоит там некоторое время. Колин клянет себя за поспешность и мысленно просит Робби — не уходить. И кажется, его мысленные просьбы достигают своего адресата, потому что Роб шумно вздыхает, отворачивается от окна, стаскивает с себя пиджак и довольно небрежно бросает его на поручень кресла. Затем присаживается на край кровати и, закинув одну ногу на другую, дергает шнурки, снимает ботинок, стаскивает носок и немного разминает рукой ступню. Роб проделывает такую же последовательность и с другой ногой, а Колин молча наблюдает за его действиями и за тем, с каким удовольствием Робби утопает босыми ногами в мягком ворсе коврового покрытия.       — Даже фирменные ботинки могут быть сущим наказанием, если они новые, — Роб усмехнулся, подцепил свои новые фирменные классические черные ботинки и, запихнув в них носки, отбросил в сторону коридора.       — Ты что, не был дома? — Колин проследил взглядом за полетом классической пары и снова переключился на Робби — до него только сейчас дошло, что на парне тот же костюм, в котором он был на вечеринке… Наверное, в его спящее сознание настолько «въелся» последний образ Робби Кэя, что Колин видит его и в своем сновидении.       — Заскочил на пару минут, но не успел переодеться, — Робби пожал плечами, поднялся, прошел к той стороне кровати, к которой привык, когда они с Колином спали вместе, снял с руки часы и положил их на тумбочку. — Так что тебе снилось перед тем, как я тебя разбудил? — он развернулся к Колину и принялся расстегивать пуговицы на своей рубашке. — Мне нужно знать, что происходит в твоей другой реальности, чтобы понимать, в какой момент тебя можно забрать в Неверлэнд. На самом деле Робби знает, в какой момент он должен будет одеть браслет на руку Колина — Феликс даст ему знак. Но он не хочет Колину об этом говорить, потому что тогда придется рассказать и о своей встрече с реальной Сидни, и о Хеллионе с Феликсом, которые оказались в сложной ситуации и рискуют исчезнуть из другой реальности, и о Киллиане, который может никогда не выбраться из Листерии, и о плане будущего Правителя серого Мира. Он мог бы обо всем рассказать, но боится, что Колин решит, что он его снова использует. Что, в принципе, так и есть. И этот принцип может все испортить. Нельзя, чтобы Колин что-то заподозрил.       — Следующий уровень погружения… — Колин наблюдал, как Робби деловито подворачивал рукава своей светло-серой рубашки, а в его памяти почему-то всплывали кадры из любимого Робом фильма «Начало».       — Что? — Робби вкинул голову, пытаясь понять, что Колин имеет в виду.       — Ты ведь снишься мне?

Will Young — You and I

      — Снюсь? — Роб недоуменно дернул левой бровью, но тут же усмехнулся, качая головой. — Конечно, я тебе снюсь, — он уверенно кивнул, подтверждая версию Колина — так даже лучше, подошел к креслу и вытащил из карманов пиджака свои магические браслеты, которые теперь можно было и не скрывать — мало ли что может присниться? — Так вот, — Роб положил браслеты на тумбочку, забрался на кровать и вытянулся в полный рост на нерасстеленной постели. — Я не совсем уверен в том, как произойдет то, что я собираюсь сделать… — Роб удобнее устроился на подушке и закинул руки за голову. — Но вдруг Неверлэнд соединит твое сознание с подсознанием, и Киллиан исчезнет прямо на глазах… ну… например, своей команды, — он прищурился, глядя на Колина, который, казалось, уже сросся со стеной. — Пираты занервничают, что лишились Капитана, и последствия могут быть непредсказуемыми, — Робу уже удалось «подсмотреть» подсознание Колина, и он знает, что в этот момент, когда он пытается убедительно обосновать свое желание — быть в курсе того, что происходит в мире сновидений, Киллиан со своей командой должен подходить к замку. И теперь Робу важно не пропустить момент, когда Киллиан встретится с Хеллионом или Феликсом, чтобы дать им знак, что он готов к осуществлению их плана. — Ты так и будешь всю ночь подпирать стену?       — Моя команда сходила на берег, чтобы отправиться на последнюю Церемонию Возложения Обязанностей, — Колин, наконец, отлип от стены, что была ему опорой последние полчаса, и подошел к кровати. — А я, спускаясь с лестницы, отвлекся на звон рынды и оступился, — он улыбнулся, когда левая бровь Роба изогнулась дугой, выдавая его… скорее всего, удивление. — Это последнее, что я помню, — Колин так же как и Робби — не раздеваясь, улегся на своей половине кровати и завис взглядом на теплых мазках света и странных тенях на потолке. — И мне кажется, что я здорово приложился головой о палубу, если провалился на следующий уровень сновидения, и мне снишься… ты, — он повернул голову и встретился взглядом с теплой зеленью глаз своего мальчика. — А я обещал Хеллиону, что увижу его триумф.       — Значит, увидишь, — Робби улыбнулся заблуждению Колина, который судя по всему и правда потерялся в реальностях. И эта потерянность, надо сказать, была только на руку. — Я верну тебя в Листерию и заберу в Неверлэнд после завершения Церемонии, — он подцепил правой рукой левую ладонь Колина и переплел их пальцы.       — Я не хочу возвращаться в Листерию прямо сейчас, — Колин чуть сжал прохладные пальцы своего мальчика и аккуратно высвободил руку из его захвата. — Я хочу еще немного побыть с тобой.       — Хорошо. Мне как раз нужно тебе рассказать, как работает вот это, — Робби дотянулся до тумбочки и подцепил магические браслеты, которые должны были вытащить Киллиана из Листерии и помочь Хеллиону в последнем испытании. — Эта вещица, — Роб показал Колину один из браслетов, — может появиться на твоей руке внезапно. Ты не пропустишь этот момент, потому что почувствуешь холод вот этих камней, — Робби провел пальцем по сверкающим в свете прикроватного светильника зеленым камушкам. — Тебе будет казаться, что холод, проникая в кровь через вены на запястье, будет стремиться к твоему сердцу, чтобы охладить его. Не сопротивляйся. Чем быстрее магия браслетов завладеет твоим сердцем, тем легче и короче будет переход в Неверлэнд. Сначала тебе будет казаться, что ты падаешь в глубокую бездну, окутывающую тебя плотным коконом темноты. Не пугайся. Это не та Тьма, которую следует опасаться… Но если тебя что-то насторожит или ты передумаешь, просто сними браслет.       — И что произойдет? — Колин осторожно коснулся зеленого камушка на внутренней стороне браслета из немного потертой кожи и почувствовал прохладу, которая, казалось, ожила от его прикосновения.       — Ты проснешься.       — На предыдущем уровне сна? — Колину кажется это вполне логичным — в «Начале» именно так все и происходило.       — Возможно… — Робби еле сдержал улыбку — его уже начинала забавлять уверенность Колина, что все, что сейчас происходит, это всего лишь сон. — Я не уверен, — он и на самом деле не уверен, что план будущего Верховного Мага сработает, не смотря на то, что раньше у Хеллиона все получалось. Что-то настораживало Робби в этом очередном «гениальном» плане, и в глазах Колина он тоже видел сомнение. — Ты можешь передумать, если…       — Я не передумаю, — Колин уверен в этом, но все же его что-то смущало… Кто именно окажется в Неверлэнде? Он или Киллиан? Хотя сколько уже можно разделять себя с собой же… В другой реальности он и есть Киллиан Джонс. Но тогда к чему все эти сложности, если граница Листерии откроется после Церемонии? Или не откроется? И Роб, зная это, хочет попытаться вытащить из листерийского плена своего Киллиана? Или что? Колину кажется, что он что-то упустил, что не видит чего-то очевидного, что эта сложная «игра» с несколькими уровнями сна, в которой он чувствует себя одновременно и пешкой и ключевой фигурой, нужна для чего-то другого. А еще… — Почему мне кажется, что ты снова меня используешь? Роб отвернулся и уставился в потолок, а Колин завис взглядом на его профиле, который казался ему нереально четким на фоне черноты ночного неба, разбавленной цветными пятнами отражений в оконном стекле обстановки гостиничного номера и их самих.       — Может… — Робби, прикусив нижнюю губу, снова повернул голову и встретился взглядом с Колином, — …потому что это на самом деле так? Но это ведь всего лишь сон, — он хитро прищурился, усмехнулся и повел левой бровью. — Ты ведь не против?       — Нет, не против… — Колину на самом деле плевать, главное, что его мальчик сейчас рядом. — Сколько у нас еще времени?       — Я не знаю… — Робби и на самом деле не знал, потому что не контролировал подсознание своего собеседника, и нужно было что-то придумать, чтобы добраться до груди Колина — именно его сердце связывало Роба с другой реальностью. — Расскажи мне что-нибудь?       — О нем?       — О себе… — Роб повернулся к Колину и подложил под щеку сложенные ладони, как делают дети, когда им предстоит услышать нечто интересное. — Ну, например, как тебя угораздило купить собаку?       — Ты о Бакли?       — Ага, — Роб поелозил головой по подушке, подтверждая догадку Колина. — О Бакли, которого ты зовешь Пиратом.       — Зову, потому что у него и правда пиратские замашки… — Колин почти не удивился тому, что Робу известно о собаке — это же его сон, в конце концов, в котором сбываются его желания. А он хотел, чтобы его сообщения, которые он писал каждый день единственному адресату, когда-нибудь были им прочитаны. Он рассказывал Робби, как увидел этого забавного щенка черного лабрадора, когда ездил в один из питомников со своей знакомой, которая покупала щенка для дочки. — Он носился по вольеру, но когда заметил меня, уселся в дальнем углу и буквально буравил меня своими изумрудно-зелеными глазами. Заводчик сказал, что такой цвет глаз нетипичен для черных лабрадоров, и что щенок бракованный. А для меня он был особенным, и я не мог его не забрать… — Колин так увлекся воспоминаниями, что не заметил, когда голова Роба устроилась на его плече, а левая ладонь парня оказалась на его обнажившейся из-за расстегнутой рубашки груди ровно там, где сердце. Он перебирал волосы своего мальчика, прильнувшего к нему, наслаждаясь его пусть даже такой близостью, его дыханием, которое через ткань рубашки обжигало плечо, теплом его ладони на своей груди. Он рассказывал: что Бакли-Пирату сейчас уже полгода; что у него несносный характер — никогда не угадаешь: то ли он огрызнется, то ли радостно лизнет; что он совершенно не желает подчиняться и приходится идти на компромиссы; что порой Колин не понимает — кто в их тандеме хозяин; и что вообще-то псу следовало бы дать другое имя. — Знаешь какое?       — Знаю, — Робби тихо смеется, уткнувшись носом в плечо Колина и вызывая у него широкую улыбку. — Но думаю, что твоя Хелен была бы не в восторге.       — Я тоже так думаю. Поэтому чаще называю Бакли «мой мальчик», а Хелен не видит в этом ничего подозрительного. Она и сама стала его так называть. Хотя лучше бы не называла. Представляешь, я как-то возвращаюсь с вечерних съемок, а Хелен открывает дверь и ошарашивает меня вопросом: «Долго мне еще терпеть твоего мальчика в нашей постели?» Я теряюсь, не понимая, о чем она. А вернее, что меня выдало, — Колин прижимает Роба к себе и тихо выдыхает в его макушку: — Потому что я и правда засыпаю, думая о тебе. И я стою такой растерянный, как Хелен вдруг говорит: «Я сегодня выгоняла Бакли из нашей спальни несколько раз», и я понимаю, что речь идет о собаке… — Колин почувствовал, как Робби вдруг напрягся и сильнее вдавил ладонь в его грудь — конечно, парню не понравилось ни упоминание о Хелен, ни аналогия между ним и собакой. — Прости, мне не нужно было об этом говорить.       — О чем? — Робби вкидывает голову и непонимающе смотрит Колину в глаза.       — О том… — Колин почти задыхается, когда потемневшие глаза его мальчика вновь приобретают привычную зелень. Он думает, что не стоит повторять историю с Хелен, но Робби ждет, и нужно что-то придумать… — О том, что я не поздравил тебя с прошедшим днем рождения.       — Можешь поздравить сейчас, — Робби приподнимается на локте, нависая над Колином. Он медленно облизывает свои губы, и выдыхает свое разрешение: — Я не против… Робби осторожно прихватывает зубами его нижнюю губу замершего под ним мужчины, быстро целует место укуса и усаживается сверху. Он расстегивает еще несколько пуговиц на рубашке Колина, а потом проводит ладонями его животу и груди. Колин не отрываясь смотрит на своего мальчика: как он, прикрыв глаза, неторопливо, будто заново изучает рельеф его тела; на то, как он облизывает губы, оставляя влажный след, который невыносимо хочется слизать; на то, как он медленно наклоняется, сокращая расстояние между их лицами, а Колину кажется, что еще чуть-чуть и его затянет в омут зеленых глаз. Ему даже кажется, что вокруг зрачка начинает закручиваться темная воронка… Колина ошарашивают и сбивают с толку такие перемены. Потому что буквально полчаса назад Робби сказал ему, что ничего не будет, а теперь он сам целует Колина. Мучительно-долго — до головокружения. Нестерпимо-сладко — до дрожи. До потери контроля. Роб не сопротивляется, когда Колин прижимает его к себе, когда руки Колина вспоминают изгибы его стройного тела, когда пальцы Колина зарываются в его волосы, когда губы Колина скользят по его шее и снова возвращаются к его губам, позволяя терзать себя очередным поцелуем, вырывающим стоны и бессвязный шепот… Ощущения настолько острые, яркие и… знакомые, что Колин начинает сомневаться в том, что спит.       — Господи… Ты не снишься мне… Это и правда… ты… Мой красивый мальчик…       — Прости, — Роб разрывает их поцелуй, перехватывает левой рукой его правую руку, соединяя их ладони, а правую ладонь прижимает к его груди, будто пытаясь успокоить его сердце, бешено колотящееся о клетку ребер. — Но тебе пора.       — Нет… — Колин замирает, когда чувствует, как холодеют ладони его мальчика, и тоненькие прохладные иголочки начинают проникать в его сердце, которое испуганно замирает. Его гипнотизирует стремительно увеличивающаяся темная воронка, закручивающаяся вокруг черных зрачков Роба, когда тот нависает над ним.       — Встретимся на другой стороне, Колин, — Робби прижимается губами к его лбу, а Колин больше не чувствует вес своего тела — он будто проваливается в невесомость. — Я буду ждать тебя там. Колин мотает головой и пытается что-то сказать, но Робби не слушает его, вжимает в постель и ловит его губы поцелуем — настойчивым и долгим настолько, что Колину не хватает воздуха, голова начинает кружиться, и ему кажется, что он падает в темный колодец. Но почему-то не летит стремительно вниз, а медленно поднимается вверх. Темнота кружит его в черной воронке, что закручивается вокруг него и быстро сгущается, сдавливая будто тисками его грудную клетку, и он начинает задыхаться. И когда ему кажется, что в легких не осталось ни грамма воздуха, тиски ослабевают, и он, теряя связь с силой, что тянула его вверх, на мгновение зависает в темноте, а потом стремглав падает вниз. Он пытается ухватиться за черноту засасывающей его воронки и остановить свое падение. И как только его рука цепляется за что-то твердое, темнота рассеивается, а яркий свет вынуждает зажмуриться и прикрыть глаза рукой…