War love

Два дня спустя. Мы медленно продвигались по горным неровностям. Нельзя было сказать точно, но вполне возможно, что эти громадины, стоящие на нашем длинном и нелегком пути, являлись Альпами. Даже если учесть, насколько сильной техникой был этот танк, собранный из самых современных материалов, можно было абсолютно точно сказать о том, что на гору по чистой вертикали не заедет. Что уж там — сами законы физики этому противоречат. Пришлось ехать в объезд, а там уж примерный маршрут у меня на руках в виде карты был. Правда, я доверил ее Томми: он очень даже умело ориентировался в пространстве, даже таком диком, как это. За прошедшие два дня мы успели намного ближе узнать друг друга: в конце концов, почти ни одной минуты за исключением пары часов, когда мы спали, молча я и Томас не просидели. Я узнал, что страсть этого непримечательного паренька — книги. Было так интересно наблюдать, с каким огоньком в глазах он говорит о них; как тяжело вздыхает, понимая, что теперь не скоро сможет притронуться к бумажным листкам, пропахшим переработанной древесиной; как задумчиво потирает руки и облизывает пересохшие губы — эту привычку я уже давно за ним заметил. То есть как "давно"… при встрече. Сидя в этих четырех стенах, и не следишь за временем, не знаешь, чем себя занять, кроме бесконечных бесед, легких непримечательных споров и фактов о своей жизни. Порой за два дня человека можно узнать лучше, чем за пять лет. Это типичная психология. Не поднимаясь с прогретого горячими моторами пола, мы, покачиваясь, медленно, но все же успешно продвигались к цели. В воздухе помимо устоявшегося запаха сигаретного дыма, который засел тут из-за меня и моих товарищей, теперь витал аромат легкого сладкого мужского одеколона. Заметил я это далеко не сразу, но факт оставался фактом. — Чем ты пользуешься? — не мог не спросить я. — В смысле? Пользуюсь? — Одеколон, гель для душа…. Что это было? После моих слов Томас косо посмотрел на меня, имея в виду что-то вроде «Ты вообще нормальный?», но все же уткнулся в собственное запястье. — Дил, я ничего не чувствую. Какой еще нафиг гель для душа? Ты идиот? — Это еще почему? — Просто кивни. — Ай-й, балбес, дай я, — на секунду пришлось оставить управление в надежде, что ни в какой овраг мы не уедем. Носом я сначала провел по его шее, после чего коснулся запястья. Ну так вот же! Ярко выраженный запах! И тут до меня дошло. Даже какой-либо профессиональный крем не давал бы такого ровного идеального аромата по всему телу: где-то он был бы больше выражен, где-то меньше. Застоявшийся запах был никаким иным, как его собственным, данным от рождения. Не подавая признаков собственного удивления, я молча вернулся к камере, в ответ на что Сангстер только пожал плечами. Нашего молчания не хватило даже на пять минут. — Дилан, вот скажи, у тебя есть мечта? — Эмм… дай-ка подумать…. Пожалуй, да. Я хочу кота, — сказал я на полном серьезе, а вот Томас, кажется, не смог не рассмеяться. — Серьезно? Кота? Это твоя мечта? — А почему нет? Знаешь, в академии в соседней комнате жил один мой коллега, и у него в номере был огромный плюшевый на ощупь кот по кличке Роберт. Придешь после тяжелого дня, уткнешься рожей в этого пушистого ублюдка и радуешься жизни. Так что почему бы и нет, — я пожал плечами. — Что насчет тебя? — Хочу , чтобы война поскорее окончилась, а то… — А кто ж этого не хочет. — Да. А то уже до невозможности надоело прятаться по кустам от этих итальянцев, например. Да и домой уже хочется. — Везет, у тебя хотя бы дом есть. А я в академию точно не попрусь. — Поедешь со мной, познакомлю со своими и заживе-е-ем. Скажу — друг по службе. Хотя кому служим? Хрен знает. Действительно, это была не служба, а попытка выжить среди жадных людишек, группировавшихся и уничтожающих нас, одиночных. Единственное, чего они не зажимали — патроны. Ими они раскидывались направо и налево. — Да уж. Жизнь определенно не может быть только хорошей или только плохой. В конце остается что-то среднее. Сейчас главное — выжить. Не правда ли? Я обернулся на своего нового друга и заметил его не столько скучающее, сколько уставшее выражение лица. — Знаешь что, Том? Пойдем перекусим, — ловким движением руки я открыл люк, жадно вдыхая свежую порцию не прогретого кислорода. Том удивленно посмотрел на меня. — Там? — Ну да. Заодно отдохнем от вечной трясучки. Сангстер кивнул мне головой в знак согласия и выполз из машины, отряхивая покореженные джинсы. Что касалось наших приемов пищи, это были индивидуальные пакеты с определенным набором продуктов. Они были достаточно большими, даже с отдельным отделом-холодильником для наиболее скоропортящихся продуктов. Для одного выдавали штук десять на четыре месяца. На данный момент в моей коллекции их оставалось двадцать девять упаковок, большинство от моих бывших товарищей. Блондин быстро вычислил, что на каждого из нас приходится примерно по 5,8 пакетов: это означало, что нам хватит их на два с половиной месяца при грамотном распределении. Мы достали один спальный мешок, расстелили его чуть выше на горе и уселись прямо там, жадно засовывая в рот куски нарезанного мяса. На улице уже было достаточно темно, часов одиннадцать, а весной в это время уже видны звезды. Что уж говорить о горах — вся черная бесконечность над нами была ими усыпана. Не до конца дожевав порцию, Томми задал очередной вопрос: — Многие сравнивают звезды с предсказаниями, последствиями, но никто — с мечтами. Интересно, почему? Ведь они так же загораются, долго светят, но в конце концов тоже потухают. Я промолчал. Ответа тут не требовалось. Порой я не мог понять, откуда в этом с виду простом мальчишке черпаются такие глубокие идеи, из ниоткуда выползают вопросы. Мы молча закончили с потреблением, сложили вещи и просто сидели, уставившись вдаль на высоченные склоны, с которых мелкими ручьями стекал постепенно тающий снег. — Ты уже убивал? — мой вопрос заставил собеседника встрепенуться и уставиться на меня своими пронзительными глазами. — Нет. К счастью, наверное. Не думаю, что я бы смог. — Все равно придется, Томми. Физическая боль иногда — это очень хорошо. Особенно, когда ее причиняют не тебе. Мой ответ заставил Томаса рассмеяться, и я не мог не улыбнуться на такую реакцию парня: уж очень заразительно он делал это, к тому же слишком милые ямочки появлялись у него по уголкам губ. Я почти обзавидовался. — Да, скорее всего однажды мне придется. Это странно, что многие думают: «Другие умирают, но я живу. Для меня, видите ли, нет последствий и ответственности». Но только она есть, вот в чем беда. Они считают, что сами управляют игрой, сами убивают, действуют, хотя игра уже давно управляет ими. — Нами всеми управляют. Как писал Рей Брэдбери: «Мы живем в век, когда люди не представляют ценности. Человек в наше время — бумажная салфетка: в нее сморкаются, комкают, выбрасывают, берут новую, сморкаются, бросают…. Люди не имеют своего лица». Мы просто пешки в этой игре. Мы в лабиринте. Нам не выбраться. И больше всего я боюсь, что торчать в этой железяке мне придется до старости. Уж лучше сразу сдохнуть… Он коснулся моего плеча, что заставило меня встряхнуться. — Нужно ехать, Дил. Иначе потеряем слишком много времени. Загрузив все обратно, мы продолжили наш путь. На самом деле можно было сказать, что мы едем в руки самой смерти, но я решил пока молчать. Незачем пугать его. Всему свое время. А пока мы продвигались по краям идеально разглаженных гор, а рев танка эхом отдавался откуда-то из глубины широченных спусков.