Донор

Риза лежала на кровати, глядя в потолок, где тусклый свет уличного фонаря, пробившись через не зашторенное окно, разбивался на жёлтые пятна. Они лениво растекались по побелке, будто искали своё место на неподвижной сцене. Иллюзия движения в этом застывшем полумраке странным образом успокаивала, напоминая, что мир за пределами их дома продолжает свой ритм, не завися от её тревожных мыслей. На простыне под ней оставалась влажная тёплая отметина – этакий след их недавней близости, вытекший из неё, потому что было слишком лениво тянуться за салфетками, и завтра горничная сменит постель, как делает это через день, и уберёт запахи, которые ещё пока держались в воздухе. Губы тронула слабая улыбка от осознания, что её тело больше не способно дать кому-то жизнь, и это её больше не ранило. Это стало частью её жизни, как шрамы, которые уже не болят, но иногда напоминают о себе. Тем более что теперь всё было проще: больше не было никаких контрацептивов, не было никаких резко прерванных моментов, чтобы успеть вовремя вытащить. Их секс стал свободным от всех этих условностей, и это странное облегчение она научилась ценить. Рой тихо сопел рядом, и его рука лежала на её талии, тяжёлая, как якорь, и мягкая, как старое любимое одеяло. Его дыхание было глубоким и размеренным, а щетина на щеке, появляющаяся на лице очень быстро, стоило забыть про бритву на пару дней, царапала её плечо. Риза тихо усмехнулась, проводя пальцами по его волосам. Их мягкость удивляла своей нежностью – настолько не похожа на грубую щетину или его сильные, натруженные руки. - Какой ты колючий, - шепнула она в темноту, и голос растворился в комнате, становясь частью полумрака. Контраст в нём всегда трогал её: этот мужчина мог быть неприступной скалой для всех, но для неё он был открытым, уязвимым, настоящим. На мгновение, прикрыв глаза, Риза позволила себе забыться. Жизнь с ним за столько лет стала для неё этаким островом спокойствия, где больше не нужно было бояться, что кто-то увидит их, или бояться предательства. Только взаимное присутствие и тёплая поддержка – это казалось непоколебимым, единственной незыблемой истиной в их хаотичном мире. Глухой удар больших часов в гостиной нарушил тишину – низкий, резкий, почти вибрирующий, он заполнил дом, разливаясь эхом. Каждый удар, словно шаг тяжёлого сапога по пустому коридору, отчётливо отсчитывал мгновения. Риза невольно затаила дыхание, дослушивая двенадцать ударов до конца, будто от их окончания могло зависеть что-то важное. Но ничего не изменилось и всё оставалось прежним. Ночь оставалась такой же тихой, свет фонаря продолжал мягко заливать комнату  через окно, а Рой, перевернувшись, всё так же глубоко и спокойно дышал рядом. Когда-то эти массивные часы принадлежали старику Грумману. В её памяти он навсегда остался суровым и сдержанным до ледяного безразличия человеком. Отношения с ним всегда были формальными и сухими, словно их вовсе и не связывали никакие семейные узы. Даже после её ухода из армии их редкие разговоры звучали натянуто, как заученные реплики актёров. Даже обсуждение его правнуков, Трейна и Ринслет, казалось скорее просто долгом, чем искренним интересом. Будто это была не его семья, а просто очередной рапорт. Рой как-то заметил, что Грумман был слишком осторожным человеком, и в его словах слышалось больше восхищения, чем упрёка – впрочем, чего ещё стоило ожидать от того, кто долгое время был его протеже. И тогда Риза осознала, что знает о родном дедушке ровно столько же, сколько можно было узнать о случайном попутчике в поезде. Немного деталей, пара незначительных штрихов, которые создают образ – несколько фраз, строгий взгляд, манера неискренне хихикать, – но в итоге так и не открывают сути. Грумман умер, когда Оливия Армстронг только вступила в должность фюрера. И хоть в стране был объявлен трёхдневный траур, и все в армии образцово-показательно его выполняли, фальшиво рыдая навзрыд при любом упоминании покойного фюрера, в их семье это событие не вызвало никаких бурных эмоций. - Ну умер дед и умер, что теперь-то бубнить? – сказал тогда семилетний Трейн, и Риза промолчала, но что-то в этих словах всё равно задело её за живое, хоть внешне она и не подала вида. Может, потому что она видела в них не просто равнодушие забытого правнука, а что-то ещё – едва уловимый злой оттенок. Как будто Грумман был для мальчика чем-то вроде старого, ненужного предмета, который просто перестал существовать, и Трейн без лишних эмоций выбросил его из памяти, как сломанную игрушку. И сама Риза не могла сказать, что чувствовала что-то иное. Ей тоже не было грустно. Не было жалко. Даже не было пустоты, что обычно приходила вместе с настоящей утратой. Просто стало ещё немного холоднее. Как будто за окном опустился снег. - Он был твоим фюрером, мальчик, - внезапно отозвался Рой, но в его голосе не было ни осуждения, ни злости – только усталость, от того, что Армстронг начала нападать на него с удвоенной силой, готовя будущего президента к смене режима. – И ты мог бы отзываться о нём хоть с каким-то уважением. Трейн тогда закатил глаза, но промолчал. И Мустанги приехали в старую, давно заброшенную квартиру Груммана в Ист-Сити, чтобы, в конце концов, разобрать вещи, и среди множества предметов, пропитанных запахом времени, взгляд Ризы упал только на эти часы. Массивные, с тёмным деревянным корпусом и тонкой, искусной резьбой. Риза забрала их почти машинально, даже не осознавая, зачем они ей. Часы были тяжёлыми – настолько, что они с Роем помучились, чтобы погрузить их в машину, и супруг несколько раз предлагал выбрать что-то покомпактнее и полегче. Садовник и водитель помогали им выносить вещи, и пока мужчины возились у дверей, Риза стояла и глядела на то, как стрелки медленно замирают. Но что-то в этой тяжести отзывалось где-то глубоко внутри, будто она несла с собой не только вес дерева и металла, но и часть прошлого своей семьи. Каждый удар этих часов звучал не просто как отмеренные секунды – он напоминал о том, что за ними может скрываться нечто большее. Возможно, очередная тайна, связанная с её матерью. Та редко говорила о своей семье маленькой Ризе, словно сама старалась отгородиться от прошлого. Но как бы ни хотелось Ризе узнать больше, теперь это было невозможно. Грумман умер, и вместе с ним ушло всё, что он мог бы рассказать своей внучке. И его смерть была финальной точкой в давно дописанной главе. Эти часы были явно старше своего прежнего владельца. На обратной стороне корпуса, на металлической пластине, виднелись надписи на драхмийском – узорчатые, витиеватые буквы, больше похожие на клубы дыма. Риза не могла их прочесть, но каждая строка казалась ей наполненной каким-то смыслом. Возможно, что эти символы связывали её деда с драхмийцами. Ещё одна догадка, из тех, что навсегда останутся без ответа. И теперь Грумман мёртв, а вместе с ним исчезли и все ответы. Мысль об этом вначале вызывала досаду, почти что раздражение. Её так и тянуло разгадать эту загадку, понять, кем был этот старый интриган на самом деле. Но потом пришло странное облегчение. Так было даже лучше. Пусть правда умерла вместе с ним. Если бы кто-то узнал о связях старого фюрера с гражданами недружественной страны, это могло бы принести разрушительные последствия. Но не все тайны обязательно раскрывать. Некоторые лучше оставить покоиться, как и самого Груммана. Сон по-прежнему упрямо не приходил. Тело ныло от усталости, но мысли гудели, как потревоженный улей. Они метались, как испуганные птицы, застревали на одной тревоге, чтобы мгновенно перепрыгнуть к другой, не давая ни единого шанса на передышку. Инстинктивно рука потянулась к Рою. Он сопел рядом, свернувшись под одеялом, как в детстве дети прячутся от монстров под кроватью. Его тяжёлая рука, надёжная и обнимающая, лежала на её талии. Щетина на его щеке грубо касалась её плеча, как напоминание о том, что этот человек, хоть и президент страны, но настоящий, земной. Запах его кожи – тёплой, с чуть уловимой солоноватой нотой, – заполнял пространство между ними. Обычно этот аромат был для неё своеобразным ориентиром. Она закрывала глаза, вдыхала его и забывалась. Но не сейчас. Сейчас он лишь подчёркивал, как далеко она была от этого спокойствия. Тревога накатывала, как море в Аэруго, грозя утащить её вглубь, когда она однажды забыла об осторожности и отплыла дальше от берега. Трейн. Его всё ещё не было дома. Риза поджала губы, прислушиваясь к тишине, но дом оставался молчаливым. Где-то в коридоре скрипнула доска – неугомонный дом напоминал о себе даже ночью, – но звуков шагов или хлопка двери так и не последовало. После ужина Трейн ушёл гулять. Ничего необычного. Он часто задерживался у Элисии, живущей на другом конце города. И Риза даже старалась привыкнуть к этому, убеждая себя, что это нормально. Ведь разве существовали ещё такие родители, которые позволяли своим детям гулять в одиночестве в тёмное время суток, когда город уже давно погрузился в тишину? Наверняка друзья его уже сидели дома, под ругань своих родителей. А Трейн, скорее всего, бродил один, как всегда – гордо и упрямо, с высоко поднятой головой, как упёртый баран. Риза тяжело вздохнула, сжимая пальцы на простыне так, что костяшки побелели. С ним ничего не случится, повторяла она себе раз за разом. Парень крепкий. А ещё упрямый и дерзкий. Он может за себя постоять – в этом она никогда не сомневалась. В свои семнадцать он был уже на голову выше Роя, а его взгляд, порой, напоминал взгляд взрослого мужчины, который видел куда больше, чем следовало. Но иногда, когда Риза смотрела на Трейна, то видела чужое лицо. Нет, не чужое – слишком знакомое. Настолько знакомое, что казалось, будто оно не должно быть его. Черты Бертольда Хоукая проступали в нём так отчётливо, что у неё стыла кровь в жилах. Эта схожесть пугала. И дело было даже не в росте, не в длинных, непослушных волосах или острых скульптурных чертах, которые делали его красивым. Всем этим она даже гордилась. Но в его глазах иногда вспыхивало нечто… тревожное. Что-то, что заставляло вспоминать некоторые тёмные дни, когда она сама была ребёнком. Её отец всегда был хладнокровным. И от этого было ещё страшнее. Его вспышки гнева были редкими, но когда они происходили, Риза понимала, что лучше спрятаться. Лучше не показываться ему на глаза. Она убегала в библиотеку их старого дома, закрывалась и часами не выходила, пока не убеждалась, что он успокоился. Отец был умным. Невероятно умным. Но вместе с этим, в какой-то мере, даже безумным. Особенно это стало заметно в первый же год, когда умерла мама. Потому что у него появилась странная одержимость. Его ум превратился в одержимость. И эта одержимость сожгла всё вокруг, оставив после себя пепел. Риза посмотрела в потолок, будто оттуда мог прийти ответ. Нет, Трейн же не такой, как её отец. И не может быть таким. Но от этого легче не становилось. Она ведь никогда не знала своего отца в юности. Может, он тоже когда-то был таким – добрым мальчиком, который смеялся, мечтал, который казался светлым, пока что-то не случилось и не сломало его. Риза невольно сжала простыню, чувствуя, как подрагивают руки. Что, если Трейн пойдёт по его стопам? Что, если в нём действительно есть эта скрытая бездна, которую она сама так боится увидеть? Она тяжело выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она ведь много раз видела, как в нём вспыхивает злость. Видела, как он не умеет её сдерживать. Но в семнадцать это ещё кажется безобидным. Хотя она знала, что у каждого человека есть что-то внутри. И иногда это «что-то» оказывается слишком глубоким и слишком тёмным. И иногда бездна всё-таки смотрит в ответ. Её отец давно ушёл, оставив после себя, сам того не ведая, пепел и руины Ишвара. И этот огонь, который он вызвал из глубин бездны, в итоге сжёг не только землю, но и всё человеческое, что в нём оставалось. Риза клялась себе, что никогда и никому больше не позволит получить Огненную алхимию. Никто не повторит тех ошибок, которые разрушили столько жизней. Но только как бороться с тем, что течёт в крови? Трейн никогда не видел своего деда. Не слышал его голоса, не знал его лица. Даже не знал, где его могила. Но, несмотря на это, в нём было что-то от Бертольда Хоукая. Это сходство не было только внешним, оно было куда глубже – в его взгляде, в его упрямстве, в том, как он шёл вперёд, даже когда должен был остановиться. И даже Рой видел это. Он никогда не говорил об этом, но Риза знала, что он чувствует это сходство так же, как и она. И иногда, глядя на сына, она ловила себя на ужасной мысли: он мог бы понять Хоукая. Понять его логику, его холодную целеустремлённость, его способность разрушать ради достижения цели. Она закрыла глаза, силой заставляя себя прогнать эти мысли. Нет, её мальчик другой. Он воспитывается иначе. У него был Рой – отличный пример для него. И Трейн не повторит судьбу Хоукая. И всё же страх никуда не уходил, цепляясь в голову, как липкая паутина, от которой невозможно избавиться. Она перевернулась на бок, и Рой что-то пробормотал во сне, слегка поморщившись, как ребёнок, которому снится что-то тревожное. Его тёплая рука крепче обняла её талию, словно он боялся, что она исчезнет, растворившись с лучами солнца. Это простое бессознательное движение было в чём-то даже нежным, и хриплый храп вырвался из его горла – такой грубый, что казался смешным. Тяжесть его объятий мешала вдохнуть полной грудью, но она не пыталась высвободиться. Только тихо прошептала: - Как ты всегда это делаешь, Рой? Даже во сне вцепился в меня так, будто боишься, что я уйду. Тишина комнаты отвечала ей лишь звуками его ровного дыхания. Мысли снова скользнули к утру. Ринслет. Больница. Очередной результат анализов, такой же, как все предыдущие: ничего нового, ничего хорошего. Бумаги были сухими и равнодушными, но каждое слово в них звучало приговором. Никакой надежды. Ни одного просвета, ни малейшего шанса. Болезнь всё равно побеждала. Но Ринслет держалась. Её организм цеплялся за жизнь, сопротивляясь с отчаянной стойкостью, будто отказываясь подчиняться. Даже врачи, измученные такими пациентами, признавали её невероятную стойкость.  Но Риза знала: это всё иллюзия. Болезнь была сильнее, и если  чудо когда-нибудь вообще случится, оно, возможно, придёт слишком поздно. Когда сердечно-сосудистая система уже не выдержит, устав от вечной перегрузки, или когда печень откажет от постоянного избытка лекарств, или когда костный мозг просто перестанет функционировать, неотвратимо разрушенный бесконечными процедурами… Когда её девочка уже не сможет больше смеяться так звонко, когда голос ослабеет, когда лёгкие больше не смогут вытолкнуть даже слабый вздох… Когда на Ринслет будет больно смотреть, потому что в ней уже не останется ничего живого, кроме самого последнего, мучительного дыхания, поддерживаемого аппаратами... Будет уже слишком поздно. Пальцы дрогнули, когда она осторожно коснулась лица Роя. Его черты – такие родные, такие спокойные – сейчас выглядели такими обманчиво расслабленными. Щетина на его подбородке колола кожу, как напоминание о реальности, о том, что этот человек всё ещё был её опорой. И одновременно эта деталь причиняла боль – слишком остро хотелось, чтобы всё осталось неизменным. Слова Зиверса вспыхнули в памяти ножом, вонзающимся в рану: только Рой мог стать донором. Только его кровь, только его органы подходили идеально для их дочери, давая надежду, но одновременно лишая её, превращая всё в невыносимую пытку. Если наступит критический момент, если Зиверс всё-таки решится провести пересадку, Риза понимала, что Рой не станет колебаться. Он упрямо пойдёт до конца, не слушая её протестов. Потому что он всегда был таким – готовым отдать всё ради тех, кого любит. Он умрёт. Эти слова жгли хуже огня. Это будет быстро и безболезненно для него – на операционном столе, в бессознательном состоянии. Но эта идея разрывала изнутри. Его жизнь – жизнь человека полного сил, способного подарить их своей семье, - будет обменяна на жизнь умирающего ребёнка. А ведь это не было бы спасением. Это было бы лишь отсрочкой. Болезнь заберёт своё – если не завтра, то через месяц, через год. Иммунитет восстанет против чужих органов. Риза слышала это от Зиверса и его команды снова и снова. Отторжение неизбежно. Лекарства будут подавлять процесс, но и их последствия… Отложить конец ценой его жизни? Это не спасение, это жалкая иллюзия. Она ненавидела себя за подобные мысли. Как можно считать жизнь дочери «иллюзией»? Но мозг, словно калькулятор, безжалостно складывал цифры, подводя к неизбежному. Ринслет всё равно не выживет. А Рой погибнет зря. Она останется одна. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух казался густым и вязким. Ну, судьба, как тебе такое равенство? Что это за равноценный обмен такой, если результат заранее предрешён? Она осторожно высвободилась из объятий Роя, вставая с кровати и подходя к окну – обнажённая, подрагивающая от ночной прохлады. Ладони коснулись холодного стекла, и она посмотрела на огни Централа, мерцающие вдалеке – яркие и равнодушные. Где-то внизу во дворе мелькнул свет – дежурная охрана посёлка делала обход. Город жил, город дышал, город пульсировал, и ему было всё равно на её боль. Законы равноценного обмена – когда-то они были для неё абстракцией, как теория алхимии, не больше. А теперь это стало её реальностью. Безжалостной и неизбежной. И никакого равенства здесь не было. Сдавив виски руками, она попыталась выбросить эти мысли из головы. Но страх и злость, отчаяние и бессилие захлёстывали, превращая разум в хаос. Да какое же там равенство? Да какой же там справедливый обмен? Кто вообще придумал это дерьмо? Равноценного обмена никогда и не было, только ложь, в которую их заставляли поверить. Рой и Ринслет были её дыханием, её сердцем, её жизнью. Каждый из них был для неё настолько важен, что она была готова отдать свою жизнь, лишь бы спасти их. Только почему судьба сыграла с ними такую жестокую шутку? Почему подходящим донором выбрала именно Роя, а не её? Почему не она могла оказаться на его месте? Если бы всё было наоборот, она бы не колебалась ни секунды. Она без раздумий отдала бы всё, что будет угодно. Сердце, лёгкие, кровь, свои последние минуты – забирайте всё. Она бы даже не ждала какого-нибудь несчастного случая, как предложил ей Зиверс. Она бы сама пошла к врачам и предложила себя. Но Зиверс, этот бесчувственный мудак, поставил точку и не оставил выбора. Его голос был сухим и лишённым какого-либо сочувствия, когда он сказал, что если с Мустангом случиться что-то серьёзное и потребуется срочная операция, то его тело будет использовано. Его тело. Её Рой. Он пойдёт в расход. Они добьют его, выломают ему грудную клетку, выдерут из него жизнь ради спасения их дочери. Риза обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Она бросила взгляд на мужа, который мирно спал, выставив голый зад и обнимая её подушку. Его лицо выглядело таким расслабленным, таким безмятежным. Он ничего не знал, он даже не подозревал о той тьме, которая окутывала их жизнь своими страшными чёрными щупальцами. Она закрыла глаза. Что бы он сказал, узнав? Какой была бы его реакция? В её мыслях он сразу становился серьёзным и сосредоточенным. Риза знала его слишком хорошо, чтобы сомневаться в его реакции. Его губы сжались бы в тонкую линию, но не от сомнений, а от решимости. Он бы принял это спокойно. Рой бы не колебался. Он отдал бы всё ради Ринслет – так же, как и сама Риза отдала бы всё ради него и детей. Но что, если бы ситуация была обратной? Если бы донором могла стать только она? Риза попыталась представить, как Рой сообщает ей об этом, но это было невозможно. Он бы никогда не поставил её перед таким выбором. Он бы промолчал. Искал бы другой способ. Искал бы кого-то ещё. Даже если бы шансов не оставалось. Даже если бы знал, что это безнадёжно. И она должна поступить так же. Найти другой выход. Найти кого-то другого. Даже если шансы малы, даже если поиски могут занять время – это будет правильно. Рой никогда не позволил бы ей принести себя в жертву. Как же она могла позволить ему сделать это? Взгляд остановился на его лице. Эти черты – мягкие, родные – сейчас казались почти детскими в своей беззащитности. Поэтому он не должен знать. Никогда. Риза наклонилась и осторожно коснулась его лба губами, задержавшись на мгновение. Хотелось запечатлеть этот момент в памяти. Её сильный, упрямый, уверенный Рой, который мог быть таким беспомощным во сне. Пока он спал, она уже приняла решение. Неважно, насколько это сложно и как безнадёжно всё выглядит. Она будет бороться за них обоих, и не позволит тьме обвить их семью своими щупальцами. И тут воздух прорезал крик. Громкий, надрывный, он разорвал ночную тишину, как удар молнии. Воздух в комнате будто разрядился, становясь плотным и вязким. Сердце ухнуло куда-то вниз, застучав так сильно, что она на мгновение потеряла ориентацию. Это снова происходит. Опять. Почему? Почему она не почувствовала этого раньше? Пол под ногами казался ледяным, чужим и скользким, когда Риза, почти не ощущая его, поспешно тянулась за халатом. Руки дрожали, пальцы никак не могли справиться с поясом, ускользающим, как живая змея. Спокойно. Нужно оставаться спокойной. Паника ни к чему хорошему никогда не приведёт. Она резко оглянулась. Рой зашевелился в постели, сонно наморщив лоб, пытаясь прогнать остатки сна. Он не до конца понимал, что происходит, и только пробормотал что-то неразборчивое, приподнимаясь на локте. Но Риза уже сорвалась с места, ноги сами несли её вперёд, к двери. Она не могла ждать, не могла объяснять – ощущение надвигающегося кошмара толкало вперёд. Коридор тонул во тьме, только из приоткрытой двери Ринслет пробивалась узкая полоска света от ночника. Свет был слабым, он не освещал, а вырывал из темноты жуткие тени, растягивая их по стенам так, будто что-то ползло по ним. Нужно выбросить этот ночник. Он ничего не делает, только усиливает тьму вокруг. От него тьма кажется живой. Наблюдающей. Ждущей. Плач дочери становился всё громче. Это был даже не просто крик – это был звук, от которого холодел позвоночник. Он проникал в каждую клеточку, пропитывая воздух страхом. Даже горло перехватило, и дыхание стало тяжёлым, потому что грудь сдавило так, что она едва могла вдохнуть. Нога задела стойку для капельницы, едва не сбив её с места. Коридор будто пытался удержать её, но Риза, споткнувшись, продолжала идти, пока не замерла на месте. На полу сидела Ринслет, и её хрупкая, сгорбленная фигурка сейчас выглядела неправдоподобно маленькой. Плечи тряслись от рыданий, а руки сжались в болезненной хватке. Бледные пальцы, похожие на мраморные, стискивали платье так, что оно казалось частью её тела. Чёрное, оно прилипло к её худым коленям, а на ткани расползались тёмные пятна. Опять это чёртово платье! Чёрное и мрачное, словно сама смерть. Риза ненавидела его всей душой. Этот кусок ткани был для неё осязаемым символом страха, олицетворением всего, чего она не могла контролировать. Оно должно было стать похоронным нарядом для её ребёнка. И вот теперь… Кровь. Яркие алые капли стекали с её лица, оставляя на платье следы, похожие на ожоги. Пол под ней уже был испачкан, но самое страшное было в её лице. Измождённое, бледное, будто вырезанное из воска, оно хранило ужас, застывший в её глазах. Эти глаза – тёмные, блестящие от слёз – метались в панике, как у зверя, которого загнали в клетку. - Мамочка… - еле слышно выдохнула она. Голос был тонким, сломанным, словно даже одно это слово требовало от неё нечеловеческих усилий. Риза упала на колени, потому что теперь ей самой нужно было что-то держать, чтобы не рухнуть. Руки, чуть дрожащие, обхватили девочку, и она притянула её ближе, настолько плотно, будто могла телом защитить от боли. - Ринс, тише… Всё хорошо. Я здесь, - шептала она, уткнувшись её спутанные волосы. Пряди липли к мокрому от слёз лицу, но Риза не отпускала дочь. Ткань платья, холодная и влажная, касалась её рук, и гнев всколыхнулся внутри. Эта вещь будто насмехалась над ней. Как так можно ненавидеть жалкое платье? Ненавидеть так, что дыхание срывается. Ненавидеть за то, что оно напоминает о смерти, которая ждёт у порога, готовая ворваться в их дом. - Что случилось? Голос Роя был хриплым и низким, словно сам воздух сопротивлялся словам. Он выскочил в коридор босиком, в одном нижнем белье. Его растрёпанные волосы торчали в разные стороны, а взгляд был ясным и серьёзным. Он подошёл ближе, встал на колено рядом, не теряя этой суровой уверенности. - Кровотечение, - выдавила Риза, не отрывая рук от дочери. Голос всё-таки сорвался, но она удержала его от паники. – И, кажется, она что-то видела. Но видела что? Тени? Монстров? Или это её собственный страх обрёл форму? Рой молча наклонился, положив свою ладонь на плечо девочки. Его тяжёлая, тёплая рука коснулась её, и в этом движении не было слов – лишь сила и спокойствие, которые он излучал даже молча. Ринслет медленно подняла на него глаза. Чёрные, блестящие от слёз, они казались бездонными. В этом взгляде плескались боль и ужас, которые, казалось, резонировали не только в Ризе, но и задели Роя. Его лицо напряглось, а теплота в глазах сменилась острым, сдержанным беспокойством. - Папа… кровь… она была повсюду… - прошептала Ринслет, и голос сломался, превратившись в едва слышимый шёпот. Девочка съёжилась, будто хотела исчезнуть, стать невидимкой. Её тоненькие пальцы с силой вцепились в край платья, словно это могло защитить её от той картины, что застряла в памяти. Она даже не понимала, что ей нельзя так напрягаться… Это могло только усугубить кровотечение. Риза встретилась взглядом с мужем. Его глаза будто спрашивали: «Что теперь?». Она видела, как он сжимает челюсти, борясь с собственными чувствами. Вместе, осторожно, словно держа что-то хрупкое и стеклянное, они подняли Ринслет с пола и внесли обратно в комнату. Тренога с лекарством была подвинута ближе. Риза быстрым движением проверила систему, дважды убедившись, что катетер всё ещё надёжно закреплён и не выскочил. Пальцы подрагивали, но в действиях не было суеты – слишком много раз она уже проходила этот ритуал. Рой притянул девочку к себе, прижимая к груди, и его руки сейчас были удивительно мягкими. Он обнимал её так, будто хотел одной лишь своей теплотой стереть все её страхи. - Всё хорошо, малышка, - произнёс он, и в его голосе звучала та самая уверенность, которой сейчас не хватало самой Ризе. – Мы здесь. Мы сейчас всё исправим. Риза схватила пачку салфеток с тумбочки, чуть не уронив стакан, который стоял рядом. Ладони вспотели, а холодный пот катился по спине, пока она лихорадочно вытаскивала салфетку за салфеткой. Тонкая бумага под пальцами казалась ненадёжной, слишком мягкой для того, чтобы остановить кровотечение. Она начала аккуратно вытирать кровь с лица дочери, убирая алые следы, растёкшиеся по коже. Кровь, казалось, не заканчивалась, пачкая пальцы и салфетки одну за другой. Ринслет, обвив шею отца тонкими руками, продолжала тихо всхлипывать. Плечи дёргались, но рыдания постепенно затихали, превращаясь в слабые всхлипы. - Рой, – голос Ризы прозвучал напряжённо, но решительно, когда она взглянула на мужа. – Позвони Зиверсу. Скажи, что ей снова нужна помощь. Тот коротко кивнул, осторожно усадил дочь на кровать, ещё раз быстро взглянул на неё и вышел из комнаты, стараясь двигаться быстро, но бесшумно. Риза села рядом с Ринслет, притягивая к себе. Руки девочки обхватили её за талию, цепляясь с такой силой, что её слабость чувствовалась ещё острее. - Держись, моя хорошая, - прошептала Риза. Голос стал на удивление ровным, хотя внутри до сих пор всё кипело. Она потянулась к тумбочке, доставая нужную таблетку, и аккуратно положила её под язык дочери. – Сейчас тебе станет полегче. Она взяла стакан с остатками воды и поднесла к губам Ринслет, поддерживая её затылок ладонью. Девочка сделала пару коротких глотков, задержавшись на миг, будто проверяла, исчез ли металлический привкус крови. Её дыхание оставалось прерывистым, но постепенно становилось тише, выравниваясь в рваный ритм. Почему это опять происходило? В такие моменты они с Роем ничего не могли сделать, кроме как ждать и надеяться, что всё обойдётся и в этот раз. Риза почувствовала, как тело дочери расслабилось под её руками, но оставалось слишком лёгким, почти невесомым, будто любое прикосновение могло разрушить этот хрупкий баланс. Она тихо шептала, склоняясь ближе к спутанным волосам: - Ты справишься, малышка. Я обещаю, ты справишься. Голос был едва слышен, но был полон нежности и скрытой тревоги. Может Ринс и справится… Но справится ли сама Риза? Как долго она сможет оставаться сильной для неё? Коснувшись губами макушки Ринслет, она закрыла глаза, но слёзы, которые она сдерживала, всё равно начали обжигать щёки. Но сейчас у неё не было права на слабость, поэтому она крепче обняла дочь, ощутив, как дрогнули её плечи. Её ребёнок сейчас нуждался в её спокойствии и силе. Глухие шаги Роя зазвучали в коридоре, звуча тяжело и размеренно, будто он специально держал себя в руках. Риза не обернулась. Она продолжала тихо гладить волосы дочери, стараясь не отвлекаться от её дыхания. Рой вошёл, поставив ещё один стакан воды на тумбочку с осторожностью, которая не вязалась с его обычно резковатыми движениями. Он бросил короткий взгляд на Ринслет, оценивая её состояние, и его лицо оставалось хмурым, но в этом взгляде появилось что-то тёплое. - Наш козёл уже едет, - сказал он негромко и присел рядом на край кровати, аккуратно касаясь спутанных прядей дочери рукой, проводя по ним с почти отцовской нежностью. - Всё будет хорошо, Ринс, - добавил он, словно обещая защиту, и от этого сердце у Ризы болезненно сжалось. Девочка подняла руку, обвивая его за шею, и Риза, освободив место, позволила им быть ближе. Теперь они сидели втроём, прижавшись друг к другу. В комнате стало удивительно тихо. Тишина казалась живой, нарушаемой лишь тихим тиканьем часов из глубины дома, отмеряющим секунды. Рой молча притянул их обеих к себе, и его объятия были крепкими, в них ощущалось оттаянное желание защитить их от всего, что угрожало разрушить их маленький мир. Риза почувствовала его размеренное дыхание на своём плече, которое странным образом успокаивало. - Ты сильная, Ринс, - продолжил он почти шёпотом. – И мы сильные. Мы справимся. Вместе. Вместе? Но как долго? Риза видела, как усталость постепенно стирает его уверенность. Если они оба упадут духом, то кто поднимет её? Кто вытащит их обоих? Минуты тянулись вязким туманом. Они сидели неподвижно, ощущая тепло друг друга, и Риза прикрыла глаза, чувствуя, как усталость накатывает волнами, но мысли всё продолжали гудеть в голове. Она молилась, чтобы доктор приехал быстрее, и чтобы это мучительное ожидание, наконец, закончилось. И дверной звонок раздался внезапно – короткий и резкий, как выстрел. Риза вздрогнула, стиснув пальцы на плече дочери. Наконец-то. Только бы он успел вовремя. Только бы это было не слишком поздно. Рой медленно разжал объятия, позволяя девочке прижаться к матери ещё крепче. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень облегчения – короткая, почти незаметная. Он поднялся и вышел из комнаты, и его шаги были такими тихими, что казалось, он исчезает в густой тени коридора. Риза едва успела расслабиться, как почувствовала, что Ринслет снова вздрогнула у неё в руках. Её дыхание снова сбилось, и тело снова начало дрожать мелкой, едва ощутимой дрожью. - Всё хорошо, малыш, - шептала она, стараясь, чтобы её голос звучал успокаивающе. Но внутри неё всё по-прежнему сжималось от тревоги. – Доктор уже здесь. В коридоре раздались более уверенные шаги – это и был Рихард Зиверс. Он вошёл в комнату с холодной деловитостью, и за ним следом появился Рой, остановившись у двери, словно встав на пост. На лице супруга читалось раздражение, будто они уже успели погрызться по дороге, и его руки были скрещены на груди, а взгляд внимательно следил за каждым движением врача. - И что у нас здесь? – Зиверс заговорил резко, но не громко, заходя в комнату быстрым, уверенным шагом. Его взгляд сразу упал на Ринслет – холодный и оценивающий. Как у человека, который привык видеть боль и страдания, но давно перестал их чувствовать сам. Интересно, что он видел, когда смотрел на девочку? Маленького человека или просто «работу», которую нужно закрыть и забыть? Он выглядел так, будто его только что выдернули из постели: седые волосы слегка растрепались, рубашка была чуть смята, но ни одна деталь не смягчала хмурого выражения лица. Его движения были резкими, но точными, потому что он привык держать ситуацию под контролем. Риза осторожно помогла Ринслет сесть ровнее, поправляя подушку у неё за спиной. Пальцы не слушались и дрожали, но она продолжала двигаться, стараясь сосредоточиться и не выдавать свою тревогу. Спокойствие. Только спокойствие. - Кровотечение, - коротко объяснила Риза. – И… она видела что-то. Доктор нахмурился и сел на край кровати. Его движения были быстрыми и грубоватыми, словно он трогал не хрупкого ребёнка, а настраивал сломанный прибор. Когда его цепкие пальцы проверили пульс, сомкнувшись на запястье Ринслет, Риза почувствовала, как тело невольно напряглось, будто этот чужой холод мог каким-то образом навредить дочери. А когда Зиверс поднял лицо девочки, осматривая нос и губы, при этом схватив её за подбородок, Риза едва удержалась от порыва убрать его руку от дочери. Она знала, что это глупо, – он же врач, он помогает, – но смотреть на то, как он так берёт её дочь, было невыносимо. - Галлюцинации? – уточнил Рихард, не отрываясь от осмотра, но бросив её сторону короткий, пронзительный взгляд. Риза кивнула, чувствуя, как внутри всё снова обрывается. Господи, что же происходит с их малышкой? - Она сказала, что видела кровь. Повсюду. Доктор медленно кивнул, его лицо оставалось холодным, но в глазах промелькнуло что-то похожее на задумчивость. Он вытащил из чемоданчика фонарик, щёлкнул кнопкой, и мягкий свет осветил лицо девочки. - Посмотри сюда, милая, - сказал он ровным, почти безразличным голосом. Ринслет моргнула, чуть поморщилась, но послушно осталась неподвижной. Её взгляд по-прежнему был пустым и затуманенным от усталости. - Организм истощён, - констатировал Зиверс, убирая фонарик. Его тон не изменился, оставаясь всё таким же сухим, будто он говорил о погоде. – Кровотечения усилились, это видно, да. А галлюцинации… - он сделал паузу, даже слишком длинную, как показалось Ризе, – вот это было ожидаемо. - Ожидаемо?! – голос Роя прорезал воздух раскатом грома. Его плечи напряглись, а глаза заблестели от ярости, когда он шагнул вперёд. – Вы знали, что это возможно, и не предупредили нас?! Рихард фыркнул, даже не удосужившись посмотреть на него. - Я предупреждал, - отрезал он, сосредоточив внимание на Ринслет. Его голос как всегда был резок и отстранённым. – Возможно, вы просто не слушали. Опять эти перепалки! Как же ей это всё уже надоело. Рой скрипнул зубами, но отступил, не сводя глаз с врача. Его взгляд сверлил каждое движение Зиверса, будто тот мог сделать что-то неверное. - И что нам делать? – Риза произнесла это с отчаянием, стараясь сохранить голос ровным, но напряжение в нём всё равно прорвалось. Она сжала плечи Ринслет, чувствуя, как пальцы сами цепляются за девочку, как будто хватка могла удержат не только дочку, но и её саму от того, чтобы не рухнуть в пропасть и не распасться на части. Рихард вдруг поднял взгляд, и его голубые глаза сузились. - Вы давали ей что-то? Какую-нибудь таблетку? – резко спросил он, заставив её на мгновение растеряться. - Нитронол. Я думала, что это поможет. Её дыхание было… - она замолчала, чувствуя, как внутри что-то сжалось от вины, что она могла сделать что-то неправильное. Что-то непоправимое. Дура! Почему она сразу не бросилась звонить ему, как только услышала плачь? Почему решила, что справится сама? - Ладно, это хотя бы объясняет, почему ей стало легче к моему приходу, - он сжал губы, бросив короткий взгляд на Ринслет. – В следующий раз не принимайте такие решения сами. Даже безопасные препараты могут дать нежелательный эффект в её состоянии. Риза не ответила, только кивнула. В следующий раз? Если он так говорит, значит, всё не безнадёжно? А вот Рой недовольно цокнул языком, покачав головой. Зиверсу было никогда не угодить: не дай бы они Ринслет лекарство до его прихода, он бы всё равно ругался, что они никак не оказывают первую помощь и тратят драгоценное время. - Ладно, нам сейчас главное стабилизировать состояние, – буркнул он, даже не глядя на них, и склонился над своим чемоданчиком. Его движения были быстрыми и деловитыми, но в них не чувствовалось ни капли сочувствия. И голос был сухим, почти механическим. – Я введу препарат, он остановит кровотечение и немного успокоит её нервную систему. Но вам, в любом случае, нужно быть готовыми: это только временное решение. Риза почувствовала, как земля снова уходит из-под ног. Каждое слово Рихарда резало по живому, как тупой нож, оставляя глубокие раны. Внутри всё кипело: страх, отчаяние, вина – они закручивались в тугой комок, грозя прорваться в самый неподходящий момент. Губы дрогнули, но слова так и не сорвались с них. Она кивнула, не в силах возразить. Просто кивнула, наблюдая, как он натягивает перчатки. Хлопок латекса прозвучал как выстрел в тишине комнаты, и от этого резкого звука её словно обдало ледяной водой. Рой, заметив, как она застыла, подошёл ближе, и его рука мягко легла на плечо. Это простое прикосновение обычно приносило утешение, но не сейчас. Вместо того чтобы расслабиться, поддавшись ему, Риза сразу же поймала себя на мысли: как же он может оставаться таким спокойным? Неужели он не понимает, насколько всё плохо? Плечи, несмотря на его прикосновения, оставались натянутыми, как струна, готовая лопнуть. - Мы справимся, - тихо сказал Рой, и его голос звучал ровно, но взгляд был направлен прямо на неё, говоря громче любых слов. Это было даже не утешение – это было требование. Вызов. Риза кивнула ещё раз, почти машинально, и взгляд скользнул к дочери. Ринслет сидела неподвижно, как статуэтка, и её худенькие плечи были как обтянутый кожей проволочный каркас, а руки безвольно лежали на коленях, будто даже касание воздуха было ей в тягость. И это отсутствие реакции пугало даже больше, чем её прежние рыдания. Почему она не может найти ни слова, чтобы поддержать свою девочку? Может быть, потому что она сама уже не верит? Блять… нельзя так думать. Просто нельзя. Зиверс вытащил из чемоданчика герметичный пакет с одноразовым шприцем и ампулу, полную прозрачной жидкости. Его движения были настолько равнодушными, что от них веяло холодом. Риза никак не могла оторвать взгляд от его рук, чувствуя, как внутри напряжение нарастает с каждой секундой. Чем дольше она смотрела, тем сильнее казалось, что в его жестах нет ни капли человечности. - Лекарство внутривенное, - бросил он, не утруждая себя подробными объяснениями. Он ловко разбил ампулу – стекло с глухим звоном упало в отдельный контейнер, – набирая препарат в шприц. Быстрым шагом он подошёл к стойке с капельницей, и его взгляд  пробежался по трубкам и катетеру, задержавшись на секунду дольше обычного, словно он искал что-то, к чему можно было придраться. - Где подключение? – спросил он коротко, не глядя на неё, всё ещё сосредоточенный на оборудовании. Риза указала на тыльную сторону ладони Ринслет, где катетер был плотно зафиксирован пластырем. - Здесь, - ответила она чуть резче, чем намеревалась, чувствуя, как горло перехватывает от волнения. Зиверс нахмурился, но ничего не сказал, лишь молча достал ватный диск и антисептик, запах которого резко ударил в нос. Он обработал соединение и подключил шприц к системе. Его движения были механическими, как у бездушного заводского станка. - Ринси, ты можешь почувствовать лёгкое жжёние в руке, но это быстро пройдёт, - пояснил он, как будто это могло утешить. Игла плавно вошла в систему, и Зиверс, казалось, нажимал на поршень с выверенной, пугающей точностью, словно отмерял не лекарство, а минуты её жизни. Его пальцы не дрогнули ни на секунду, а лицо оставалось холодным, как у мраморного изваяния. Риза смотрела, как прозрачная жидкость смешивается с раствором в трубке и исчезает, уходя в тело её ребёнка. Но вместо облегчения, которого она ожидала, почувствовала, как сердце сжимается ещё сильнее. - Всё, - коротко сказал он, убирая шприц. – Через несколько минут эффект начнёт проявляться. Ринслет даже чуть шевельнулась, но осталась сидеть неподвижно. Её лицо по-прежнему оставалось бледным, почти прозрачным, как у фарфоровой куколки. Дрожь ушла, но вместе с ней исчезла и её прежняя живость, и руки всё ещё бессильно лежали на коленях. Взгляд был отстранённым и блуждал где-то вдали, но теперь она задышала глубже и немного спокойнее. - Спасибо, - едва слышно произнесла она, и её голос прозвучал искренне, но всё ещё надломлено. Риза, не в силах оторваться, обхватила плечи дочери и мягко притянула ближе. Девочка не сопротивлялась, её тело стало расслабленнее. И это успокаивающее спокойствие дочери только усилило её собственное беспокойство. Вот она не могла расслабиться, потому что каждая секунда облегчения напоминала, как мало она может вообще сделать. Внутри неё сжималось что-то тяжёлое, как камень, и оно не отпускало. Рихард тем временем снова обратился к своему чемоданчику, доставая оттуда тонометр. - Теперь давай измерим тебе давление, птенчик, - сказал он, не поднимая глаз. Он быстро обмотал манжету вокруг её худенькой руки и накачал воздух, следя за показаниями на приборе. Девочка чуть дёрнула плечом, но не произнесла ни слова. Риза невольно задержала дыхание, наблюдая за колеблющейся стрелкой прибора, пока сам Зиверс сосредоточенно вглядывался в показания. Его лицо оставалось хмурым, но, когда он снял манжету, в голубых глазах промелькнуло лёгкое облегчение. - Всё ещё низкое, конечно, но это нормально, учитывая потерю крови, - сухо сообщил Рихард, доставая следом из чемоданчика какой-то крохотный приборчик, похожий на прищепку – Риза видела такой впервые. Он аккуратно нацепил его на палец дочки, не обращая внимания на её слабую реакцию. – Это для проверки уровня кислорода в крови, - пояснил он, заметив, как Риза наблюдает за ним. Через несколько секунд он кивнул, глядя на показания. – Уровень сатурации хороший, и это даже обнадёживает, - его голос стал чуть мягче, но Риза всё равно не позволяла себе расслабляться. В голове молнией пронёсся вопрос: а сколько ёще времени им вообще дано? – А сейчас ей нужно только отдыхать, - добавил Зиверс, возвращая приборы обратно в чемодан. Его холодный взгляд метнулся к Ризе и Рою. – Завтра мы должны провести дополнительные анализы. Я всё организую. Мне надо понять, как действовать дальше. Риза облегчённо выдохнула, и груз, давивший на плечи, чуть ослаб, хотя на сердце всё равно было тревожно. Она застыла, пальцы замерли на плечах дочери, пока она боялась сделать лишнее движение, чтобы не нарушить то хрупкое равновесие, которое они с трудом восстановили. Она старалась выровнять своё дыхание, хотя внутри всё сжималось, словно натянутый лук. Зиверс уже сложил свои инструменты, но его взгляд опять задержался на стойке с системой. Глаза опять подозрительно сузились, когда он бегло осмотрел трубку и раствор, а затем задержался на скорости подачи. Он что-то заметил. Конечно, он что-то заметил. Наверняка. Но что? Что она сделала не так на этот раз? - Вы не изменяли настройки? – резко спросил он, повернув голову к Ризе. Сердце опять сжалось, и она почувствовала, как кровь отливает от лица. От неожиданности она вздрогнула, но тут же покачала головой. Она уже не помнила. Господи, она так устала, что уже даже не помнила. - Нет… Конечно, нет, - быстро ответила она, стараясь звучать уверенно, но с каждым словом всё больше сомневаясь в себе. Рихард прищурился, его лицо стало ещё суровее, а пальцы, не найдя занятия, начали постукивать по ободку чемоданчика. Он словно пытался решить, насколько далеко может зайти в своих обвинениях. Его брови сдвинулись, а взгляд потяжелел, опустившись вниз и остановившись на тумбочке рядом с кроватью. На ней, помимо стаканов, стояли пузырьки с лекарствами и лежали шприцы – те самые, которые Риза забыла выбросить после вечерней инъекции. - Эти препараты Вы сейчас используете? – спросил он, и его голос по-прежнему был холодным, но теперь он звучал почти даже обвиняюще. Риза почувствовала, как ладони начинают мокнуть от пота. Слова застряли в горле, и она не могла больше сдерживать волну тревоги, которая начала подниматься внутри. Лишь с усилием она смогла выдавить из себя признание: - Да, - медленно произнесла она, чувствуя, как в груди начинает расползаться ледяной комок. Он сейчас что-то скажет. Что-то такое, что выбьет почву у неё из-под ног. У него всегда такой взгляд, будто он знает, как всё закончится, а она просто глупая мать, не способная уберечь своего ребёнка. Зиверс выпрямился, и его лицо стало ещё более суровым. Сняв перчатки, он довольно резко бросил их в чемоданчик. - Нам нужно поговорить, - произнёс он твёрдо, махнув рукой в сторону двери. Его взгляд уже не был просто обвиняющим – он стал требовательным. Риза сжала губы, чтобы не вырвалась ни одна лишняя фраза, но он перебил её, опять указав на дверь. - Я не могу оставить её… - начала было она, но Рихард перехватил её слова, не терпя возражений. - Ваш муж останется. А вы – со мной. Сейчас же. Риза оглянулась на Роя, который внимательно наблюдал за происходящим с напряжённым выражением. Его глаза сузились, делая его похожим на синца больше обычного, а челюсти сжались так, что на скулах проступили напряжённые линии. Он кивнул и притянул Ринслет ближе, чтобы она не почувствовала себя брошенной. Девочка лишь слегка шевельнулась, уткнувшись лицом в его грудь. - Иди, - тихо сказал он. С тяжёлым вздохом Риза поднялась и вышла вслед за доктором в коридор, где их встретила холодная и пустая тишина. Зиверс аккуратно закрыл за ними дверь, а затем развернулся к ней с таким серьёзным и хмурым выражением лица, что сердце сразу сжалось от страха. Она почувствовала, как холод разливается по спине, словно она опять была школьницей, попавшей в кабинет к строгому директору, даже не успев понять, что сделала не так. - Вы что себе позволяете? – резко спросил он, даже не пытаясь смягчить тон. – Я прописал чёткую дозировку препаратов. Кто дал вам право её увеличивать? Риза замерла, словно кто-то ударил её в грудь. Каждое слово Рихарда резало осколками. - Я… я ничего не увеличивала! – попыталась возразить она, но слова прозвучали слишком быстро и слишком нервно, чтобы быть убедительными. Она чувствовала, как каждое слово удавливает, не давая правильно сформулировать мысли. Доктор достал из кармана блокнот и ручку, быстро записывая что-то, словно она уже была признана виновной в преступлении. - Уверены? – его колючий взгляд царапал. – Кровотечение, галлюцинации… Всё это классические признаки передозировки. Препарат, который Вы ей даёте, разжижает кровь при превышении дозы. Это объясняет её состояние. Риза почувствовала, как ноги становятся ватными, и опустила взгляд, вспоминая, как несколько дней назад, в порыве отчаяния, она добавляла чуть больше лекарства, чем было прописано. Она думала, что так будет лучше для дочери – что это быстрее снимет её страдания, остановив их хотя бы на миг. Думала, что так станет легче, хотя на самом деле могла только навредить. - Я… хотела, чтобы ей стало легче, - наконец выдохнула она, и голос дрогнул, как тонкая струна. – Она так сильно страдала в последние дни… Зиверс отложил блокнот и немного смягчил выражение лица, но даже в этом не было никакого тепла. Его взгляд оставался строгим, как у судьи, выносящего приговор. - Я понимаю. Вы ведь мать, – сказал он чуть тише, и в его голосе впервые за вечер послышалась капля сострадания, которая исчезла так же быстро, как и появилась. – Но Ваша любовь не оправдание для подобных ошибок. Если бы кровотечение не остановилось вовремя, последствия могли быть катастрофическими. Риза взглянула на него глазами, полными боли и вины, но слова не шли. Она даже не смогла выдавить из себя ничего, потому что страх и отчаяние застряли где-то в груди. Всё, что она хотела, – это увидеть свою дочь здоровой. А теперь она не могла ни простить себе случившееся, ни найти какой-нибудь выход. Доктор поднял руку, останавливая. - Сейчас всё под контролем, её состояние стабильно, - сказал он твёрдо, почти безэмоционально. – Но больше никаких изменений. Никакой самодеятельности. Если Вы хотите, чтобы она жила, следуйте инструкциям и оставьте эксперименты. Его слова звучали так сухо и безапелляционно, что Риза почувствовала себя не матерью, а обвиняемой в преступлении, и внутренне съёжилась от этой боли. Она кивнула, опустив взгляд, не в силах больше смотреть на него. - Пойду к девочке, – бросил Зиверс через плечо и открыл дверь, возвращаясь в комнату. Но Риза осталась стоять в коридоре, чувствуя, как пространство вокруг сжимается, пытаясь поглотить. Она прислонилась к стене, ощущая холод сквозь тонкую ткань халата и ища в ней поддержку, которой не могла найти в себе. Ноги подкосились, и она опустилась на корточки, обхватив голову руками. Она не могла выровнять дыхание: короткие вдохи рвались из горла, а в груди ощущалось что-то острое и тяжёлое, словно сердце сжали в стальные тиски. Всё внутри неё кричало: ты могла её убить. Он был прав. Она был прав, а она – нет. Она знала это. Она могла бы это предотвратить. Но как можно было сидеть и ничего не делать, когда её ребёнок так страдал?