Донор

С тех пор, как он стал президентом, выходные стали для него редким удовольствием, – как исчезающие виды животных в дикой природе, которые можно увидеть лишь в старых книгах. Время, некогда казавшееся бесконечным, теперь разбилось на мелкие осколки, которые он изо всех сил пытался собрать, чтобы провести с семьёй как можно больше свободного времени. И эти редкие часы казались ему жалкой попыткой выкупить у жизни то, что она отбирала каждый день. Но и этого времени всегда было недостаточно. Когда же всё стало таким… холодным? Они же были не просто семьёй, они были чем-то большим. И он всегда думал, что их дом – это не просто место, это чувство тепла, шума и смеха. А теперь это просто здание. Блять, и как он это допустил? А ведь раньше же всё было иначе. Они гуляли всей семьёй в разных парках, где даже самые обычные тропинки напоминали дороги в какую-то сказку. И дети бегали впереди, смеясь и переговариваясь, а он с Ризой шли позади, наслаждаясь их беззаботностью. Сын с увлечением рассказывал, как однажды станет таким же сильным, как отец, и сможет защитить весь мир. А дочь, хихикая, твердила, что будет знаменитой скрипачкой, и её слова звучали, как мелодия. Эти моменты глубоко врезались в память Роя, и возвращались к нему сейчас, как забытая песня из другого времени. После прогулок они часто останавливались в придорожные ресторанчики, где пища была самой простой, но казалась удивительно вкусной. Может те повара использовали какие-то редкие специи, заманивающие посетителей к себе снова и снова, а может быть, дело было в самих моментах: в смехе и непринуждённой болтовне их семьи. Он помнил, как Трейн с хитрой усмешкой дразнил Ринс за её пристрастие к розовым пирожным, а она, сердито сопя, пыталась дать ему ложкой по лбу. И Риза, взяв на себя роль командира их небольшого отряда, умело наводила порядок, а он, довольный, делал вид, что ни на что не обращает внимания, и наслаждался каждой секундой этой живой и тёплой картиной. Вечерами, когда дом наконец погружался в тишину, а дети засыпали, уставшие и довольные, уютно устроившись в своих кроватях, Рой уже дарил остатки своей любви супруге, игриво утягивая её в спальню, как в другой мир, где оставались только он и Риза. В такие моменты Рой чувствовал, что весь мир сужается до размеров одной их спальни и до одной женщины, которую он будто заново открывал для себя каждый раз. Риза лежала перед ним, укрытая светом ночника, мягко очерчивавшим контуры её тела, и её волосы, словно золотистый ореол, разметались по подушке. Она смотрела на него лёгкой усталостью в полуприкрытых глазах, но её руки всё равно тянулись к нему, обхватывая его шею. И их губы сливались в поцелуе, полном желания и привычной нежности. Его пальцы скользили по изгибам её тела, чувствуя тепло её кожи. Рой сильнее сжимал её бёдра, притягивая к себе, и слышал, как из её груди вырывался короткий, прерывистый вздох. И Риза отвечала ему, и её пальцы скользили по его спине, а ногти оставляли на ней горячие полосы, как будто она хотела запечатлеть этот момент навсегда. Он скользил губами по её горлу, чувствовал, как она содрогается при каждом его прикосновении, и слышал приглушённые стоны, с трудом срывающиеся из её прикушенных губ, которые казались ему мелодией, кружившей голову. Она выгибалась под ним, сжималась вокруг него с тихими мольбами и дрожала, как струна на грани разрыва, а её кожа пылала так, что казалось, будто они вдвоём горят в этом бесконечном огне. Иногда она не могла сдержать свои порывы и кусала его плечи или шею, оставляя синяки, которые он замечал только утром, застёгивая рубашку. И эти следы вызывали в нём странное чувство радости – напоминание о тех ночах, когда они были просто Рой и Риза, ничего больше. И их ритм был хаотичным, то нежным, то порывистым. Простыни сбивались и падали на пол, но они не замечали этого и продолжали двигаться, стараясь уместить в этот миг всю свою любовь и страсть. И когда Риза достигала пика, это было похоже на фейерверк, на ослепляющий взрыв ярких цветов в небе. Её тело содрогалось в его руках, её стоны становились громче, а пальцы цеплялись за него, словно она пыталась стать частью его самого и раствориться в нём. И тогда он тоже терял контроль, погружаясь в пламя, что сжигало их обоих. Теперь эти воспоминания были для него сладкой болью, и Рой действительно скучал по всему этому. Особенно скучал по тем ночам, по тому, как они любили друг друга, без оглядки на время или обязанности. Теперь почти всё его время принадлежало государству, а не семье. Это особенно угнетало, когда между официальными встречами и звонками не находилось даже короткой паузы, чтобы просто побыть с родными. Его жизнь разделилась на секции, как в библиотеке, но ни одна из них больше не содержала самого важного. И он ненавидел эту новую реальность, безжалостно и неумолимо отбирающую у него всё самое дорогое. Потому что теперь всё было иначе. Совсем иначе. С тех пор, как он занял этот пост, он потерял не только сон. Он потерял их всех. И сын отстранился. Все попытки восстановить их связь разбивались о холодное «не хочу» и «мне некогда». Когда-то Трейн смеялся, бегая за мячом по двору, а теперь он бурчал, что у него «это самое, есть дела поважнее». И эти дела неизменно уводили его либо к друзьям, либо в гараж, где грохот барабанов заглушал всё вокруг. Его лицо, раньше открытое и улыбчивое, теперь всё чаще было хмурым, словно кто-то вытравил из него всю радость. И дочь же всё больше превращалась в тень самой себя. Ринс почти не выходила за пределы двора и лишь изредка выбиралась на качели в саду, где подставляла лицо солнцу, как будто оно могло вернуть ей силы. Её маленький мир сузился всего до нескольких шагов от порога. А больница стала их второй реальностью – холодной и стерильной, полной медицинских терминов, которые Рой не всегда и понять-то мог, а уж тем более как-то контролировать. И каждый новый визит казался ещё одним шагом к пропасти, который он не мог никак остановить. А Риза – его единственная опора в этом чёртовом хаосе, – попросту разрывалась между всеми ими. Он замечал, как с каждым днём её плечи опускаются чуть ниже, видел, как свет в её глазах тускнеет. Она всё чаще молчала, стоя сама у плиты, когда наёмная кухарка брала выходной, или поправляя одеяла на детских кроватях, словно пыталась спрятаться от самой себя. И Рой понимал: она заслуживает куда большего, чем теперь он может дать в этой ненавистной новой реальности. И из всего, что у них осталось от тех счастливых дней, была лишь его любовь к Ризе. Но и даже она, подобно старому вину, с годами начала терять свою яркость. Их близость, когда-то оглушающая, словно шторм, утратила то, что раньше опьяняло их обоих, и превратилась в редкие вспышки привычки. Рой заметил это первым. Её оргазмы стали куда реже. Там, где раньше его пальцы изучали её тело с ненасытной жаждой, теперь был только машинальный, почти бездумный жест. Он стал лениться, и не только потому, что иногда тело подводило его – от долгих часов за столом ныла спина, гудели ноги, и, откровенно говоря, у него уже не хватало сил, чтобы доводить близость до того эмоционального пика, который был когда-то. И Риза, в свою очередь, не жаловалась. Она больше не требовала от него чего-то большего, словно тоже смирилась с этим. Возможно, она устала так же, как и он. Или, может быть, просто стала фригидной с возрастом к тому, что когда-то казалось необходимым. Каждый раз, обнимая её ночью, Рой чувствовал пустоту – этакая глубокая бездна, что не заполнялась ни её руками, ни её поцелуями. Он ненавидел это тоже. Ненавидел их обоюдное равнодушие, которое ржавчиной разъедало их отношения. Каждая ночь, когда он, лишь прижав её к себе, просто засыпал, казалась ему новым поражением. И всё же он не знал, как это исправить. Он всё ещё любил Ризу, но боялся, что однажды она проснётся и поймёт, что больше не любит его. Что он стал для неё чужим. Просто мужчиной, который больше не знает, как быть с ней рядом. Который заёбан реальностью настолько, что не способен теперь подарить ей хотя бы вспышку слабенького оргазма. И в этот день он свихнётся окончательно. Стрелки часов на правой руке показывали двенадцать дня. Ровно. Чётко. За годы управления страной Рой привык измерять свою жизнь минутами, как точными импульсами, отмеряющими время до следующего решения. Он научился смотреть на часы ровно в начале нового часа, без каких-либо отклонений, чётко в ноль-ноль. И этот навык, которым он в тайне даже немного гордился, уже стал для него естественным и доведённым до автоматизма, как дыхание. Этакая мнимая иллюзия контроля над временем. Сейчас, сидя на жёстком диванчике в больничном коридоре, он старался казаться невидимым. Смешаться с обстановкой, не привлекая лишнего внимания, хотя понимал – это невозможно. Горожане, проходившие мимо, бросали на него взгляды – короткие и осторожные, словно боялись разбудить спящего тигра. Конечно, это же сам президент Мустанг, сидящий среди простых смертных в Первой Городской... А что же он здесь делает? А неужели нездоровится? А ведь расскажешь дома – не поверят. А не подойти ли поближе?.. Он чувствовал их взгляды, видел, как они перешёптываются, но не реагировал. Его мысли были далеко отсюда. Рой поймал себя на том, что уже несколько минут неотрывно смотрит на часы. Даже не ради времени – это было бы слишком просто. Он ждал. Чего именно ждал, он и сам не мог сказать. Может быть, успокоения? Или новостей, которые вселят хоть какую-то крошечную надежду? Холодный свет больничных ламп рассеивал очертания коридора, делая его стерильным и безликим, а едкий запах антисептика проникал в лёгкие, вызывая невольный рвотный рефлекс. Но Рой давно научился игнорировать такие мелочи. Он просто сидел, нервно потирая пальцем стекло часов, будто это могло заставить время двигаться быстрее. Рядом на металлическом стуле стоял бумажный стакан с остывшим кофе из автомата – с жирной тонкой плёнкой на поверхности. Он даже не помнил, когда его купил. Вкус больничного кофе всегда был одинаковый – откровенно дерьмовый. Уборщица, проходя мимо с ведром, кивнула ему почти с благоговением, а потом быстро отвернулась, будто боялась задержать взгляд. Дверь кабинета оставалась закрытой. Дверь была тяжёлой, массивной, и казалась ему барьером, который он не мог преодолеть. Каждый раз, когда он переводил взгляд на эту дверь, внутри него нарастало ощущение удушья, охватывающее горло. В этот раз он оставил Ризу дома, и она не спорила, когда он предложил самому отвезти Ринслет в больницу, но её реакция была всё же странной. Она молчала дольше обычного, лишь кивнула, а затем посмотрела на него так, будто видела что-то, чего он понять не мог. В её взгляде отчётливо читалось беспокойство. Она не хотела, чтобы он ехал вместе с Ринслет. Она не хотела, но позволила ему сесть в машину, пока дочь возилась с ремнями на заднем сидении. Теперь этот взгляд преследовал его, возвращаясь снова и снова, как навязчивая мелодия. Рой чувствовал, что Риза что-то скрывает от него. Секреты, этакие маленькие трещины в их отношениях, которые с каждым днём становились всё глубже. Он ненавидел и это ощущение – это было как крошечный камешек в ботинке, который кажется пустяком, но с каждым шагом причиняет всё больше боли. Что-то она не сказала ему. Что же? Что она прятала от него? Но сейчас, в этот момент, он решил не копаться в догадках. Сейчас было не время разгадывать её тайны. Сейчас главное – это Ринслет. Мысли вновь вернулись к дочери. Болезненно хрупкая и тихая до пугающего, она словно растворялась у него на глазах, медленно и неумолимо. Рой задумчиво потёр переносицу, стараясь не думать о том, что может сегодня услышать от врачей. Но тревога разрасталась внутри густым дымом, заполняя каждую клетку, лишая воздуха. Когда она была маленькой, она всегда была такой жизнерадостной. Он помнил, как она бежала по саду в их старом доме в Ист-Сити, размахивая руками, как будто могла взлететь. Она любила ловить светлячков и называла их «маленькими звёздами». А сейчас она словно сама превращается в одну из этих звёзд, всё дальше уходя от них с Ризой. Как будто готовясь исчезнуть. Сложив руки на коленях, он снова перевёл взгляд на часы. Двенадцать ноль два. Время тянулось, но шло без остановок, отмеряя секунды, и упрямо тянуло за собой всю его жизнь и его семью. Рой хотел знать, что происходит с его дочерью. Но ещё больше он хотел понять, почему в их семье с каждым днём становилось всё больше вещей, о которых они все молчали. Почему боль и страх стали такой обыденностью, которая заполняет воздух между ними. Ринслет в последнее время выглядела уж слишком бледной, словно всё тепло покинуло её тело, оставив после себя только слабую оболочку. Её кожа напоминала тонкую пергаментную бумагу, сквозь которую просвечивали голубоватые вены, проступающие особенно заметно на запястьях и висках. Она была похожа на фарфоровую куклу, безжизненную и хрупкую, готовую вот-вот треснуть. Кровь из носа шла всё чаще, оставляя на платках тёмные алые пятна, которые казались Рою предвестниками чего-то страшного и неизбежного. Каждый раз, замечая их в корзине для белья, он ловил себя на мысли, что эти пятна остаются не только на ткани, но и въедаются в его сердце. А тот случай… галлюцинация, которую она описала тихим, отрешённым голосом, не давала ему покоя. С тех пор она совсем замкнулась, будто ещё глубже ушла в себя. Ринс никогда не была особо разговорчивой, но сейчас её молчание стало каким-то особенно болезненным, словно и она таила внутри что-то, что не могла или не хотела сказать. Её взгляд, прежде любопытный и оживлённый, стал сосредоточенным и почти тревожным. Она смотрела на вещи, которые обычно не привлекали внимания, и будто видела что-то скрытое от других. И Рой, как отец, уже просто не мог смотреть на это спокойно. Он уже не мог отвести глаза от её угасающего образа, уже не мог игнорировать это. Беспомощность разъедала изнутри ржавчиной, разъедающей металл. Он, человек, обладающий такой властью, способный принимать решения, которые меняют судьбы целых народов, ничего не мог сделать, чтобы защитить свою родную маленькую девочку. Её хрупкость пугала его сильнее, чем любые политические интриги, государственные кризисы или даже враги, с которыми он сталкивался. Она же была частью его – его плотью и кровью, его сердцем. Сердцем, которое теперь трескалось по краям. Если бы он мог взять её боль себе. Если бы он мог сделать хоть что-то, чтобы защитить её. Но нет, единственное, что он может, – это сидеть здесь, как бесполезный дурак, и надеяться, что с ней всё будет в порядке. И он должен был узнать правду. Потому что это было уже не просто его обязанностью, это было необходимостью. Он обязан был защитить её, несмотря ни на что. - Думаю, в скором времени ей понадобится переливание крови, - задумчиво произнёс молодой доктор, закрывая медицинскую карточку. «Доктор Хартманн» было написано на его бейдже, выглядя больше как глупая ирония. Ему было лет двадцать пять, может от силы двадцать семь – совсем зелёный, только-только после института, с лицом, которому, как казалось на первый взгляд, ещё не довелось увидеть настоящих трагедий. И его голос звучал спокойно, но в словах уже проскальзывала какая-то неприятная отстранённость. Будто он говорил не о живом человеке, а лишь повторял что-то, что заучил на лекциях. Словно тот же козёл Зиверс, только лет на тридцать моложе. Блять, неужели их в университетах учат этому – терять всякое сочувствие к людям, прежде чем им вручат диплом? Рой стоял напротив, скрестив руки на груди, и его взгляд был тяжёлым и неподвижным, и в этом взгляде можно было утонуть, если не выдержать. Но внутри всё было иначе. Там всё кипело. Гнев, раздражение, беспомощность – все эти чувства накатывали горячими волнами, но он заставлял себя держаться, потому что знал: если поддастся, всё рухнет, как стекло под ударом молота. Девочку отправили ждать в коридоре. Теперь она сидела на жёстком диванчике, медленно, почти меланхолично крутя в руках пустую пластиковую бутылочку из-под воды. Иногда она поглядывала на дверь, но чаще смотрела в никуда. Рой тоже время от времени бросал взгляд на дверь, пытаясь смотреть сквозь неё, но затем возвращался к молодому доктору, который всё ещё не научился говорить быстро и чётко. Мустанг ожидал увидеть сегодня привычное лицо Зиверса, который долгие годы был их семейным врачом. Грубого, иногда непомерно раздражающего, но чётко знающего своё дело. Да, Зиверс был откровенным мудаком, но он всегда держал Роя в курсе всех деталей. Давал сухую правду без обиняков, без попыток смягчить острые углы. Однако в этот день у Зиверса была назначена операция – как он выразился, «на каком-то несчастном сердце», где он собирался «потренировать своё новое и одарённое протеже». И вместо себя оставил этого Хартманна – этого «сердечного человека». «Свежая кровь», - с сарказмом подумал Рой, впервые увидев этого парня. Аккуратный белый халат без единой складки, идеально выбритое лицо, резкие, но уверенные движения – всё в нём было чересчур правильным, чересчур… учебным. Это раздражало. У врачей вроде него всё было по книжкам. Они знали слишком много, но чувствовали слишком мало. Рой сразу это понял: ему не хватает той самой усталой мудрости, что всё же была у старого козла Зиверса. Он подавил раздражение, заставляя себя сосредоточиться на словах Хартманна. Переливание крови, так? Эти два слова, как удар хлыста, пронзили сознание, и застряли в голове, словно заноза, от которой невозможно избавиться. Вот Ринслет, вот его маленькая девочка, бледная, почти прозрачная, лежит под одеялом и дрожит. И её руки слабые, как тонкие веточки, нежно касаются его пальцев. Он помнил, как сидел рядом с ней, сжимая её ладонь, пытаясь хоть как-то её согреть. Помнил, как было тяжело смотреть на её лицо – худое, с кругами под глазами и с сухими губами, которые всё равно пытались улыбаться ему. И эта улыбка разрывала его изнутри, потому что она была слишком взрослой для ребёнка, слишком понимающей. Он отчаянно хотел верить, что это пройдёт, что утром станет легче, что однажды все эти трубки и капельницы останутся позади, хотя в глубине души уже знал – не станет. Будет только хуже. - Папа, я стану бабочкой, когда умру? – тихо спросила она, и её голосок звучал так легко, а он не знал, что ответить, потому что что-то тяжёлое с глухим стуком упало в груди и разлилось по телу ледяной волной. Он снова почувствовал это удушающее ощущение – словно невидимая петля медленно затягивалась на его горле. Он не мог показать слабость. Не мог позволить себе потерять самообладание. Но эта петля всё равно сжималась сильнее с каждым словом молодого доктора. - Почему именно сейчас? – тихо, но с нажимом спросил он. Стальные нотки в голосе ясно давали понять, что терпение его на пределе. – До этого это не было такой срочной необходимостью. Что изменилось? Хартманн замялся, и его взгляд метнулся в сторону, как будто там, на стене, мог найтись какой-то ответ. Рой наблюдал за ним, практически не моргая. Это молчаливое давление, должно быть, даже ощущалось физически – словно в кабинете вдруг стало меньше воздуха. И молодой доктор старался не показать нервозности, но его натянутая маска уже начала трещать. Рой знал, что это был страх не перед ситуацией, это был страх перед ним самим – президентом, чьё недовольство могло перечеркнуть карьеру любого одним движением. Как будто сейчас это имело хоть какое-то значение. Как будто ему было не плевать на их врачебную иерархию и протоколы, когда на кону стояла жизнь его дочери. - Её состояние ухудшается, - наконец произнёс Хартманн. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась осторожность, и каждое слово приходилось вытягивать через силу. – Последние анализы показывают резкое падение уровня гемоглобина и тромбоцитов, и это указывает на серьёзное нарушение в работе костного мозга. Без переливания мы рискуем столкнуться с необратимыми последствиями. Блять… Рой закрыл глаза на мгновение, стиснув зубы так сильно, что свело челюсть. Его рука медленно поднялась к переносице, которую он потёр привычным жестом – жестом раздражения и бессилия, жалкой попыткой хоть как-то снять внутреннее напряжение. Но это не помогло. И никогда не помогало. Ничто не может заставить мир перестать вращаться таким образом. Он обернулся к двери, за которой осталась Ринслет. Наверное, её маленький силуэт в коридоре всё ещё был на месте, всё ещё сидел на диванчике. И плечи были согнуты, а голова опущена. Почти как тень, почти не живая. Он просто хотел убедиться, что она пока в безопасности. Что её слабая жизнь ещё держится. - И что же дальше? – он чуть повысил голос. – Мы просто будем ждать до последнего, пока кто-нибудь не найдётся? Его вопрос прозвучал в возникшей тишине обвинением. Хартманн едва заметно дёрнул плечом, его взгляд скользнул к окну – туда, где всё равно не было ответа. Он знал, что сказать, но молчал, будто надеялся, что время само сотрёт необходимость этих слов. Рой сделал шаг вперёд. Раздражение накатывало волной, пульс гудел в висках. Давление в кабинете стало почти осязаемым, как будто пространство сузилось, оставляя едва ли место для их дыхания. - Да говорите уже, - его голос прозвучал тихо, но этот тон был куда опаснее самого громкого крика. И мальчишка это явно чувствовал, потому и затараторил: - Донорскую кровь с её группой и резусом найти крайне сложно, - сказал Хартманн, повернувшись спиной. Голос его звучал устало, будто в нём собрался груз лет, которые он ещё даже не прожил. – Её группа крови – первая отрицательная. А она очень редкая для Аместриса, потому что в стране распространён положительный резус. И большинство подходящих доноров либо пока слишком молоды, либо в возрасте, когда сдача крови представляет для них ненужный риск. Мы, конечно, работает над этим, но… Он замолчал. Слова застряли у него в горле, будто он боялся их произнести. Редкая группа… Конечно, как же иначе-то. Она всегда была особенной. Рой знал о группах крови и резусе из военной академии, когда основы медицины вбивали им в головы, как одну из форм выживания. Да и учитель Хоукай что-то когда-то рассказывал, когда они проходили пару медицинских формул, чтобы он умел оказывать себе жалкое подобие первой помощи, если с формулой что-то пойдёт не так и по нему пройдётся отдача. Но он не был врачом. И теперь, стоя здесь, в этой стерильной и холодной реальности, он вдруг всё равно почувствовал себя тупым. Рой сделал ещё один шаг вперёд. Воздух вокруг уже стал вязким, как масло, и каждое уже движение отнимало силы. Он заставил мальчишку встретиться с ним взглядом, смешав в нём ярость и ожидание. - Но? – коротко бросил он, и холод в голосе обжёг собственное горло, как лезвие, выскользнувшее из ножен. - В нашей стране крайне мало зарегистрированных доноров с таким типом крови, - ответил доктор, осторожно оглядываясь на дверь, будто хотел проверить, не подслушивает ли их кто. – Мы нашли одного, но он старик, прикованный к постели, и его состояние слишком тяжёлое для сдачи крови. Старик. Блять! Значит, другого выхода у них просто нет? Как им с Ризой верить в этих людей, если они сами не уверены, что смогут помочь? Рой едва заметно вздрогнул. Это «но», повторённое дважды, било по нервам, как молот по раскалённому металлу. Мышцы напряглись, а руки за спиной сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя болезненные полукруги. Он чувствовал, как бессилие, такое яркое и раздражающее, растекается по телу ядом. Хотелось ударить. Ударить кулаком по стене, чтобы хоть как-то выпустить эту боль. Хотелось рявкнуть на этого мальчишку, сорвать на нём свой гнев за то, что решение проблемы казалось чем-то невозможным. Но голос рассудка всё же пробился сквозь гул эмоций. Этот доктор Хартманн не виноват. Он всего лишь очередной передатчик реальности. Реальности, которую Мустанг ненавидел всем сердцем. Рой медленно выдохнул, загоняя ярость обратно вглубь себя силой. Пространство вокруг будто сжималось, и в кабинете становилось невыносимо душно, хотя вентилятор гудел где-то в углу. Мысли снова вернулись к Ринслет, к её просвечивающимся венам на висках и запястьях, напоминающих сети, сплетающиеся, чтобы удерживать её жизнь. - Тогда что Вы предлагаете? – спросил он, заставляя голос звучать ровно. Каждое слово вырывалось с трудом, потому что воздух в лёгких стал таким горячим, как раскалённый уголь. Хартманн снова замолчал, растягивая время. Его взгляд упал на пол, как будто ответы могли быть где-то там, среди стерильной плитки, но, похоже, так и не нашёл ничего. Поколебавшись, он наконец поднял глаза, осторожно встречая взгляд Роя. И в его взгляде читалась неуверенность, почти мольба – как будто он искал у президента разрешения на то, чтобы сказать то, что уже давно крутилось у него на языке. - Вы… ну, совместимы, - наконец выдохнул молодой доктор, словно выталкивая эти слова из себя. – И Вы могли бы стать донором. Слова упали в тишине кабинета, как камень в глубокий и бездонный колодец. Они утонули, а потом начали отдаваться гулким эхом в голове Роя. Когда Ринслет родилась, он был уверен, что девочка унаследовала материнскую группу крови, как и Трейн. Её спокойные и тёплые черты так напоминали Ризу, что он никогда даже не задумывался, что в её крови может быть что-то от него. А теперь – добрый день, у вас тут первая отрицательная, папаша. И он застыл. Лицо осталось бесстрастным – привычная маска, за которой он скрывал себя долгие годы перед посторонними людьми, – но внутри всё перевернулось, что-то хрупкое рухнуло, разбиваясь на тысячи колющих осколков. Это был тот самый момент, когда земля внезапно уходит из-под ног, и ты не успеваешь ни за что ухватиться, чтобы удержаться. Все чувства, которые он так старательно загонял вглубь, поднялись неуправляемым потоком. И мир вокруг распадался на части. Звуки коридора за дверями исчезли, вместе с ним исчез и холодный, неестественный свет больничных ламп. Остались только слова Хартманна, эхом звенящие в голове снова и снова. Почему сейчас? Почему он узнаёт об этом только сейчас? Они что, все были в сговоре? - Почему я узнаю об этом только сейчас? – голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Ледяные нотки в каждом слове жгли гортань. - Мы не знали. Ну, точнее, я не знал, - поспешно ответил мальчишка, отворачиваясь, но тут же снова посмотрел на Мустанга. Его глаза бегали в поисках хоть какой-то подсказки, чтобы продолжить. – В её карте стоит пометка, и её сделал доктор Зиверс. Он отметил, что Ваши данные совпали с девочкой. Но он… – врач замялся, словно сам не верил в то, что говорит, - он указал, что Вам не нужно этого знать. Рой почувствовал, как воздух опять стал тяжёлым и густым, словно его заполнили невидимые песчинки. Каждый вдох давался с трудом, он задыхался, хотя грудь бешено вздымалась. Он смотрел прямо перед собой, но так ничего не видел. И внутри всё продолжало кричать. Каждая клетка тела требовала действия – бить, разрушать, уничтожить всё, чтобы хоть как-то избавиться от этого удушающего ощущения. Сердце колотилось так, что удары отдавались болью в висках, а зубы сжались так сильно, что заболела челюсть. Зиверс. Вот же старый мудак! Этот самодовольный козёл решил, то Рою, чёрт возьми, не нужно знать. Как он мог? Он что, думал, что защищает его? Нет, он же лишал его самого главного. Лишал шанса бороться за собственного ребёнка. - Но зачем? – глухо спросил он. Его глаза снова сузились, и он пристально посмотрел на Хартманна, как будто мог раздавить его одной силой мысли. И доктор снова заткнулся, с трудом выдерживая его взгляд. Его лицо стало напряжённым, даже рот приоткрылся, словно он пытался найти оправдание – или, возможно, просто не знал, что сказать. Но Рою не нужны были эти колебания. Эти его паузы. Эти его взгляды. Всё уже было очевидно. И это осознание давило на него горным обвалом, погребая под собой остатки выдержки. Внутри что-то щёлкнуло. И это был не звук, а скорее ощущение – будто невидимый механизм внутри Роя встал на место, замкнув его нерешительность в стальной обруч. Он резко выпрямился и вновь сузил глаза, обостряя и без того жёсткий взгляд. Но теперь он больше не видел молодого доктора – видел только цель, прямую и чёткую, без обходных путей. - Возьмите мою кровь, - голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё продолжало кипеть. Он даже не думал о том, что говорит. Просто знал, что другого пути нет, хотя только одна мысль, что он добровольно позволит ввести себе под кожу иглу, вызывала едва уловимую дрожь. Он ненавидел это – нет, не боль, боли он не боялся. Он ненавидел саму идею быть уязвимым. Сильнее, чем иглы, он ненавидел только злобную, насмехающуюся реальность, в которой каждый день отбирал у него что-то важное. - Ну, господин президент, - Хартманн растерялся, быстро заморгав, словно услышал что-то, чего никак не ожидал. Он даже поднял ладони, как будто пытался остановить поток, который уже начал разрушать все преграды. Рою даже на секунду стало его жаль, – ох и влетит мальчишке от Зиверса. Оттого-то тот и блеял, как баран. – Это… Я же не могу сразу… Это всё не так просто. - Возьмите, - повторил Рой. Голос стал ниже, почти хриплым, потому что решение тянуло из него последние силы. Он не мог позволить Ринслет исчезнуть. Просто не мог. – Немедленно, – он шагнул ближе, уже почти вплотную подходя к молодому специалисту. Теперь их разделяло лишь несколько сантиметров. Он оставался внешне бесстрастным, но доктор всё равно рефлекторно отступил на шаг, словно увидел что-то опасное в движениях и взгляде Мустанга. - Это, конечно, возможно, - выдавил он, наконец, найдя нужные слова и застыв, явно продолжая собираться с мыслями. – Но, господин президент, с Вашей стороны это же будет крайне рискованно. - Рискованно? – Рой вскинул брови, а голос стал более резким. – Рискованно сидеть и ждать, пока ребёнок умирает! Ваши же слова, что начались проблемы с костным мозгом. И если я могу ей как-то помочь, то я это сделаю. - Вам уже сорок девять, - осторожно напомнил врач, сглотнув. Голос звучал мягко, почти умоляюще, но в нём была и тень страха. Ссыкун. – Сдача большого объёма крови в Вашем возрасте может иметь серьёзные последствия для Вашего здоровья! Вы же измождены, и это видно, поверьте. - А сколько, по-вашему, мне осталось? – Рой перебил его с горькой усмешкой, застывшей где-то в уголках губ. Мальчишка его раздражал своей наивностью, пожалуй, даже больше, чем если бы на его месте стоял Зиверс. – Лет десять? Может, пятнадцать? Вы действительно думаете, что я позволю своему ребёнку умереть только ради этих лет? Хартманн опустил глаза, стиснув медицинскую карточку Ринслет так сильно, что у него побелели костяшки. Он был молод, ещё слишком молод для такого груза, и слишком неопытен, чтобы выдерживать тяжесть подобных разговоров, и явно не знал, как на это ответить. Рой глубоко вдохнул, медленно выдохнул через нос и провёл рукой по лицу, пытаясь стереть следы накатившей усталости, которая, как он знал, уже читалась в каждом его жесте. Решимость не покидала его, но сквозь неё начала прорываться усталость – та самая, которую он никогда не показывал никому, кроме Ризы. - Я не прошу Вашего совета, Хартманн, - сказал он куда тише, но слова прозвучали уже приказом. – Я говорю, что Вы сделаете это. Вы сделаете это, даже если Зиверс решил держать это втайне от моей семьи. Но мальчишка всё ещё колебался, отчаянно избегая тяжёлого взгляда. В конце концов, всё-таки не выдержав, он медленно кивнул, сдаваясь. - Хорошо, - почти шёпотом согласился он. – Мы проведём все анализы, но если хоть что-то укажет на риск… - Я понял, - отрезал Рой довольно жёстко, не оставляя даже намёка на компромисс. - А Вы когда-нибудь вообще сдавали кровь? – молодой доктор снова замялся, задав вопрос, который застал Мустанга врасплох. Мгновение он молчал, потому что ответ не приходил сразу. Вопрос резанул его, вытаскивая из глубин памяти образы, которые он старательно гнал прочь. Жара. Обжигающий воздух, смешанный с тягучим запахом пота, пыли и крови. Выжженная пустыня Ишвара. Белые палатки полевого госпиталя, превращённые палящим зноем в печи, где стонали раненые, проклиная всё на свете. И медики сновали между кроватями с белыми, уставшими лицами, и у них не было времени на жалость – была только работа, только кровь и бинты. Он помнил, как сидел на жёстком металлическом стуле, обнажив руку. Помнил, как холодная игла проколола кожу, и тонкая струйка его крови бежала в трубку, наполняя пакет для тяжелораненого солдата. Его имени он не знал. И лица не видел. Слышал только крики какого-то молодого парня с забинтованной грудью, и кровь проступала сквозь бинты, превращая их в тёмно-красное месиво. Он снова слышал эти крики, леденящие душу, снова чувствовал ту тягучую усталость, которая тогда казалась вечной. - Давно, - буркнул Рой с хрипотой в голосе и тряхнул головой, прогоняя эти воспоминания прочь. Сейчас не было времени для размышлений о прошлом. – Очень давно. А теперь давайте начнём, без лишних вопросов. Мне же нужно сдать кровь на анализ, верно? Хартманн кивнул, нервно почесал переносицу и направился к белому шкафу. Скрип дверцы нарушил мёртвую тишину кабинета, а за ним последовал металлический лязг инструментов. Звук показался странно резким и неестественным в этой стерильной обстановке. Рой внимательно следил за каждым его движением, наблюдая, как доктор достаёт стерильную пробирку и шприц, положив их на металлический поднос. Шум от соприкосновения инструментов с холодной сталью отзывался у него в груди слабым эхом. Он не любил больницы, не любил их атмосферу – этот стерильный запах антисептика и холодный свет ламп, делающий тени длиннее и мрачнее… - Присядьте, пожалуйста, – доктор повернулся к нему, держа в руках всё необходимое, и указал на стул. И Рой повиновался, сев, но по-прежнему оставался напряжённым. Даже когда он расслаблялся, его плечи всё равно оставались чуть приподнятыми. Привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда он должен был быть готов ко всему, всё ещё жила в нём. Хартманн наклонился ближе, взял его руку и развернул ладонью вверх, подготавливая место для укола. Рой смотрел, как тот разматывает стерильную повязку, и чувствовал, как внутри снова поднимается волна раздражения. Это было так… банально. Так просто. И всё же он ненавидел даже саму мысль о том, что игла коснётся его кожи, и попытался отвлечься. Он не скажет об этом Ризе. Это было единственное верное решение. Потому что она и так слишком много взвалила на свои плечи и уже на пределе, сражаясь за здоровье Ринслет. Ей не нужно знать об этом. Он может сделать всё сам – просто прийти сюда, сдать кровь и помочь Ринс. Без лишних разговоров. Без лишних тревог. Мальчишка наложил жгут, и резина врезалась в кожу так сильно, что пальцы инстинктивно сжались в кулак. - Расслабьтесь, - тихо сказал Хартманн, но его голос немного дрогнул. Рой не ответил. Он смотрел на свою руку, на то, как вена стала чётко проступать под кожей. Смотрел, как доктор взял шприц, стерильный и такой блестящий под светом ламп, и почувствовал, как горло сжалось. Игла казалась тонкой и хрупкой, но это было обманчиво. Он не отводил глаз, потому что не мог позволить себе показать слабость. Даже самому себе. Игла вошла плавно, почти безболезненно, но ощущение, как её стальное жало проникает под кожу, вызвало у него мурашки. Сначала не было никакой реакции, но когда из вены начала струиться кровь, Рой уже не смог оторвать взгляд. Тёмная и густая, почти чёрная, она наполняла пробирку. Капля за каплей. Поток, казалось, замедлял время. Он видел, как она стекает по стенкам пробирки, оставляя после себя алую, блестящую плёнку. И воздух опять, как назло, стал тяжёлым. Его грудь сдавило, а в горле появилось чувство тошноты, поднявшееся из живота наверх. Рой стиснул зубы, не позволяя себе показать слабость. Он заставил себя дышать медленно и ровно, в такт: вдох, выдох. - Готово, - сказал Хартманн, наконец-то убирая эту чёртову иглу и прижимая к проколу ватный тампон. Он ловко закрепил его лёгкой повязкой, но его движения всё ещё выдавали лёгкую нервозность. Дьявол… Как же он ненавидел эти чёртовы больницы! Рой кивнул, пока не доверяя своему голосу. Слова могли выдать его слабость, показать, как сражаются мышцы в животе и как тошнота всё ещё медленно подступает к горлу. Он чувствовал лёгкую слабость в ногах, но заставил себя подняться со стула, несмотря на то, что собственное тело отчаянно сопротивлялось этому движению. - Результаты будут готовы завтра, - добавил доктор, пряча пробирку в карман халата, и поднял взгляд, нервно потирая руки. В кабинете на мгновение стало так тихо, что Рой услышал своё собственное дыхание. - Я не уверен, как бы правильно сказать это, но… - Да говорите уже прямо! - перебил Рой. Играть с мальчишкой в шарады у него не было ни времени, ни желания, и это было ниже его достоинства. - Пусть это останется между нами, ладно? – наконец выдавил Хартманн, шумно выдохнув. Его глаза блуждали по кабинету, словно он искал поддержки у стен. – Я имею в виду, пусть доктор Зиверс не знает, что я Вам рассказал. Хорошо? Пусть это будет такой же тайной, как у него с госпожой Мустанг. Рой напрягся, услышав имя своей жены. Холодок пробежал по спине. Глаза снова мгновенно сузились, и он пристально посмотрел на доктора. Риза? Причёт тут Риза? - Что Вы хотите этим сказать? – спросил он. Хартманн сглотнул и вновь отвёл взгляд, как человек, осознававший, что не выдерживает давления, когда зашёл слишком далеко. Он снова нервно потёр руки, словно это могло сгладить его неуверенность. - Я полагаю, доктор Зиверс мог скрыть от Вас информацию о совместимости не по своей инициативе, - начал он осторожно, почти шёпотом, и косясь в сторону, явно боясь встретиться с глазами президента. – Скорее всего, госпожа Мустанг знала об этом. От этих слов перехватило дыхание, как будто его ударили по солнечному сплетению. Она знала? Знала, да? И ничего ему не сказала? - Объясните, - потребовал Рой, с трудом удерживаясь от судорожного вдоха. - У меня нет точных данных, - поспешно добавил Хартманн, подняв руки, словно защищаясь от него. Как будто Мустанг мог броситься на этого ссыкливого мальчишку, подобно дикому зверю. – Я просто учитываю обстоятельства… она ведь могла согласиться с Зиверсом, чтобы держать Вас в неведении. И ещё… - он резко заткнулся, опять подбирая слова, и посмотрел на дверь, будто хотел сбежать, но не мог. - Да что ещё? – Рой ощутил дикое желание пнуть стоящий около стола стул, но только сжал губы в тонкую линию, оставаясь стоять на месте. - Есть вероятность, что состояние девочки ухудшилось из-за препаратов, которые ей ставят дома. Возможно, дозировки были превышены… Холодная волна злости накатывала, смешиваясь с растущей тревогой. Риза знала? Знала и молчала? А все эти лекарства? Неужели она пыталась справиться одна, пока он в очередной раз был слеп? Он молча отвёл взгляд и прошёлся по кабинету, давая себе время собраться. Каждый шаг отдавался эхом в висках, под гул собственных мыслей. Он снова сжал кулаки так сильно, что ногти опять болезненно врезались в ладони. Если он сейчас сорвётся, то это ничего не изменит. Но гнев, смешанный с разочарованием, давил изнутри и требовал выхода. Почему Риза позволила ему остаться в стороне, зная, что он мог помочь? Это же явно небезосновательно. Но чего она боялась? Его взгляд непроизвольно зацепился за окно, откуда был виден небольшой клочок больничного сада. Очень знакомое место, где они летом коротали ожидания нового приговора. Он вспомнил, как однажды очередным долгим вечером застал её там, сидящей на холодной скамейке. Она смотрела вдаль, а её руки лежали на коленях, вцепившись в ткань платья, будто оно могло спасти её от чего-то невидимого. Её взгляд был пустым, но он списал это на усталость. И даже не спросил, что с ней. «Риза сильная», - подумал он тогда, разворачиваясь обратно ко входу в больницу, оставив её одну. Но теперь эта картина всплыла перед глазами с совершенно другим смыслом: она, возможно, пыталась справиться одна, чтобы не показывать ему свою уязвимость. Чтобы не утянуть его в свои страхи. Теперь Рой хотел поговорить с Ризой. Хотел потребовать объяснений, разобраться, почему она молчала. Но тогда это означало бы, что ему придётся рассказать ей всё. Признаться, что он знает о своей совместимости, а он решил держать это в тайне, потому что Риза уже слишком много пережила, и ей не нужно знать об этом. Он повернулся обратно к Хартманну и снова нацепил на лицо привычную бесстрастную маску, хотя внутри всё продолжало бурлить. - Это останется между нами, - сказал он твёрдо, отдавая очередной холодный приказ. – Всё это. И Вы тоже будете молчать. Доктор торопливо кивнул, готовый согласиться с чем угодно, лишь бы закончить этот разговор. Рой сделал глубокий вдох и направился к двери. - Сообщите мне лично, когда будут готовы результаты, - бросил он через плечо и, одёрнув рукав рубашки, скрыл повязку на сгибе локтя. И он вышел в коридор. Запах антисептиков снова ударил в нос, и свет ламп болезненно резанул глаза. Где-то вдали слышались редкие голоса, торопливые шаги врачей и звон инструментов. В одном из приоткрытых кабинетов раздался звук падающего металлического подноса, за которым последовал раздражённый шёпот, смешанный с ругательствами. Воздух был густым и тягучим, будто впитавшим в себя все тревоги, боли и надежды, что витали в этих стенах. Ринслет по-прежнему ждала его на том же жёстком диванчике. Её тонкие плечи сутулились, а бледное лицо выглядело почти прозрачным под белым светом. Когда дверь открылась, она медленно повернула голову, и её глаза – такие же, как у самого Роя, только невинные и более открытые - отразили слабую, но вполне искреннюю радость. - Папа, - тихо позвала она, поднимаясь с места. В её голосе слышалась тревога. - Что случилось? У тебя бледное лицо. Рой остановился, чувствуя, как сердце сжимается от её слов. Она смотрела на него с тем же упорством, с каким когда-то он сам смотрел на своего учителя. - Всё в порядке, милая, - сказал он, но сразу заметил, как её брови сошлись в недовольной складке. Такой ответ её явно не устроил. – Просто немного устал. - Плохи мои дела, да? – спросила она тихо, нервно сжимая край своего свитера и глядя на отца так, будто пыталась прочитать в его чертах ответ. Рой выдохнул, и в больничной тишине этот выдох показался слишком громким. Они двинулись по длинному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в стерильной пустоте приёмного отделения. - Мне нужно было сдать анализы, - наконец ответил он. Голос был ровным, но с каждой секундой звучал всё более натянуто. – Чтобы помочь тебе. - Сдать анализы? – Ринслет замедлила шаг, и её лицо напряглось, а взгляд стал настороженным. – А зачем? Рой остановился, и его тень от ламп на потолке длинной полосой вытянулась по полу. - Речь о совместимости. О крови, - спокойно объяснил он. – Ты знаешь же, что у тебя редкая группа, и доноров совсем немного. И я хочу быть уверен, что смогу помочь, если это потребуется. Она замерла, пытаясь переварить услышанное. В её глазах вспыхнула искра понимания, за которой сразу последовал страх. Девочка прикусила губу. - Ты… Ты можешь стать моим донором? Рой кивнул. Её слова врезались в сердце, оставив тяжёлую боль. - Да, детка. Но пока это между нами, хорошо? – он наклонился ближе, чтобы она услышала его тихий, но настойчивый голос. – Маме пока не нужно знать. Она и так слишком переживает в последнее время. Иногда Риза не спала ночами – чай остывал на прикроватной тумбе, а свет в спальне оставался включённым до утра, – и когда он возвращался поздно, она всегда делала вид, что только что проснулась. Тогда он считал, что это просто привычка, а теперь понимал – страх не давал ей заснуть. Ринслет не сразу ответила, но, наконец, медленно кивнула. Её лицо стало серьёзным, и в глазах отразилась тяжесть осознания. Они продолжили идти, свернув в узкий коридор, ведущий к чёрному ходу. Воздух здесь был другим – спёртым, наполненным запахами старых стен и чего-то ещё, напоминающем о боли и утрате. Но главный вход уже наверняка был окружён репортёрами, жаждущими уловить хоть крупицу новой сенсации. Когда они прошли мимо помещения морга, Рой замедлил шаг, чувствуя, как запах антисептиков сменился чем-то тяжёлым и сладковато-гнилостным. Даже его ноздри невольно напряглись. Он задержал дыхание, но глаза невольно уловили картину через приоткрытую дверь. В зале прощаний стояла совсем молодая пара – мужчина и женщина, – обнявшись над маленьким белым гробом. Женщина рыдала, её плечи сотрясались, а руки судорожно сжимали белую пелёнку, словно это был последний мост между ней и ребёнком. Он замер. Просто на секунду представил вместо этих людей себя и Ризу. Он попытался избавиться от этой мысли, но она плотно застряла в его сознании, как сраная заноза. Грудь сдавило, а желудок скрутило болезненным спазмом. - Пап? – голос дочери вырвал его из этого кошмара. - Всё в порядке, - решительно отозвался он, взяв её за плечо, и мягко, но настойчиво разворачивая от зала. Голос прозвучал грубее, чем он хотел. – Идём, солнышко. Рой ускорил шаг, увлекая её за собой, стараясь уйти как можно дальше от этого места, от звуков женских рыданий, которые всё ещё эхом отдавались в ушах. Когда они, наконец, вышли через чёрных ход на свежий воздух, он глубоко вдохнул, чувствуя, как прохлада осеннего ветра смывает с него тяжесть больничных стен и удушливую духоту. Где-то вдалеке за забором проносились машины и шелестели листья. Простой привычный мир, который ничего не знал о страхах и тревогах, бушующих внутри него. - Ринс, - тихо сказал он, глядя ей в глаза, - ты мне веришь? И Ринслет кивнула, и её лицо немного смягчилось, хотя в нём всё ещё читалась тревога. - Я верю, папа. И я никому не скажу. Её голос звучал уверенно, и слова были честными, но Рой всё равно видел, как это обещание даётся ей с огромным трудом. Послушная девочка. Он провёл ладонью по её плечу, обнимая её чуть сильнее, чем обычно, и направился к машине, стараясь не оглядываться, хотя груз всего этого дня всё ещё давил ему на спину.