Донор

Дорогая Ринслет. Мир тебе и свет в сердце твоём. Письмо прочитал твоё я, и разрывается сердце моё. Пишешь о смерти так спокойно ты, будто давняя подруга она твоя. Но слышать больно это мне. Сильнее, чем думаешь, ты, и хочу я, чтобы прожила все те дни, подарены которые тебе, с радостью и светом. Когда читал строки о пруде и утках твои я, представил сам я, как смеёшься ты. Смеёшься так искренне, что хочется быть рядом и смеяться вместе с тобой. Моменты такие – правда жизни это. Жизнь твоя. Остаются пусть простые вещи для тебя счастья источником, ведь скрывается сила в них. Говоришь ты, что не боишься смерти. И похвально это, но… Ринслет, станешь если ветром или звездой ты, то не будет хватать мне тебя. Не смогу написать письма ветру или звезде я. Могу написать только тебе я. Говоришь об отце своём ты, и восхищаюсь всё больше им я. Ха-ха, на ночь книжка – что лучше быть может? Знаешь, кажется мне, что вся в него ты. Сила и решимость твоя – качества это его. Но особенные всё же у тебя глаза. В них – душа твоя. Всё спокойно, здесь, в Сине. Но не хватает тебя. Выхожу вечером в сад дворца и смотрю на небо. Кажется иногда мне, что складываются звёзды в инициалы твои. И улыбаюсь я тогда, знаю потому что – где-то там ты, под небом тем же. Знаешь ты, ведь не старик какой-нибудь я. Не сорок и не тридцать мне, как могла подумать ты. Едва ли старше на четыре года тебя я, не больше. Рост выше среднего мой, молод и красив я, знай это. Может, смеёшь сейчас ты, читая это. Ха-ха, смейся. А вот представляю я, как улыбаешься ты, и становится легче на душе мне. Есть новости у меня: из другого клана человек проявил интерес к семье моей. У ребёнка его, слух ходит, проблема схожая с твоей. Мама моя, мудрая и добрая, поехала помочь ему, осмотреть, сможет чем. Отец же против этого, не говорит почему. Узнаю позже я, а пока занят сильно делами своими. Всё вокруг будто стало сложнее, и всё время в движении я. Пишу сейчас тебе, сидя под старым каштаном мягчайшим в саду. Падают плоды и листья его на письмо, и, кажется, что хотят передать они частичку тепла тебе моего. Как жаль, что не передать аромат восточной осени через слова. Управлюсь как только, сяду на поезд и поеду в Аместрис. Встретиться лицом к лицу мечтаю с тобой. Узнаешь сразу ты меня. И буду держать в руках цветы я. Какие – останется пусть это сюрпризом. Не пиши пока мне, прошу тебя. На небе тучи. Возможно, пойдёт дождь, так шепчет ветер. Свяжусь с тобой сам я, когда смогу. Жди письма следующего, как первый луч солнца после долгой ночи.

Твой верный друг,

Рин Элрик.

Ринслет лежала на кровати, скользя взглядом по строкам письма, не зная, как ей реагировать на эти слова. Письмо казалось холодным и чужим, словно потеряло то тепло, что согревало её в прошлых посланиях. Буквы сплетались в небрежные линии, как будто их писал человек, едва державший ручку в руке. Все эти ошибки, всё это корявое построение предложений и отвратительный почерк – всё это било по её глазам сильнее обычного, будто намеренно бросая вызов её терпению. Даже своё имя Рин написал не привычным «холодным» иероглифом, а аместрийским алфавитом, как будто позабыл, кто он на самом деле. Почему он так написал? Что-то случилось? Девочка подняла письмо к свету лампы, ловя на тонкой бумаге игру теней от колеблющейся лампочки. Чернила расплывались в небрежные пятка, как осенний дождь на пыльной дороге. Что же за бессмысленная спешка? Пальцы нервно пробежались по краю листа, на мгновение замерев у небольшого залома. Бумага пахла… странно. Не тем знакомым запахом жареного риса и специй, которые всегда вызывал у неё улыбку, а чем-то резким и неестественным. Лекарством. Этот запах сразу напомнил больницу, напомнил атмосферу борьбы и надежды, спутанную со страданиями и болью. Она на секунду представила стерильную палату, где всё пахло антисептиками, и где мама стояла, сцепив руки, а отец вечно молчал, уткнувшись взглядом в пол, словно искал там ответы, которых всё равно не было. Почему? Грудь сжалась, и мысль возникла внезапно, как порыв ветра. Зачем он вообще упомянул дождь и тучи? Это ведь нелепо – погода успела смениться десятки раз, как письмо отправили. Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой и натянутой, почти болезненной. Рин всегда был немного странным – ведь кто ещё додумается написать умирающей девочке из другой страны только потому, что ему стало скучно? – но теперь его слова вызывали тревогу, которой она не могла даже объяснить. Неясное беспокойство. Лёгким движением пальца она разгладила заломленный угол письма, надеясь выпрямить столько не бумагу, а сколько собственные мысли. Может, он болен? Может, пытается скрыть это за этими неровными строками и вымученными словами? А если бы он был болен, он сказал бы, правда? Или он не хочет, чтобы она знала? Почему она не может просто спросить? Сердце дрогнуло, но привычный ритм не сменило. Ринслет не могла избавиться от ощущения, что за этими чернилами прячется нечто большее. Она ненавидела гадать, но мысли кружились, как опавшие осенние листья, подхваченные порывом ветра. Девочка тяжело вздохнула, аккуратно свернула письмо пополам и бросила его рядом на подушку, уставившись в потолок, но перед глазами всё равно возникал образ Рина. Уверенный и спокойный, как непоколебимая скала… Или таким он просто хотел казаться? Может, за этой маской скрывалась усталость, боль или что-то такое, что он боялся рассказать? Что-то, чего она не сможет увидеть, пока он сам не захочет? Ринслет не заметила, как пальцы вновь коснулись письма. Холодная бумага обожгла кожу, будто хотела напомнить ей, что ответов пока не будет. Только ожидание. А ведь она с нетерпением ждала ответа на своё письмо. Каждое утро, едва проснувшись и выпив утренние таблетки, она выскакивала из кровати и, босиком ступая по холодному полу, торопилась к почтовому ящику. Иногда ей навстречу попадалась горничная Джитта с корзиной белья – он только качала головой, видя, как Ринслет снова мчится по лестнице, не позавтракав. Сердце замирало, когда она открывала скрипящую дверцу, но чаще всего внутри её встречал только пустой мрак. Может, она просто зря надеется? Может, он вообще больше не ответит? И каждый раз она пыталась утешить себя, надеясь, что письмо придёт на следующий день, но разочарование всё равно обжигало, оставляя лёгкий привкус горечи. Но если она перестанет ждать, что тогда останется? Днём она садилась на подоконник в своей комнате и смотрела в окно, скользя взглядом по линии горизонта, где вдалеке виднелась железнодорожная станция. В саду под окном садовник подрезал кусты роз, и даже стук его секатора раздражал её в такие минуты – весь дом жил своим ритмом, а она застряла в ожидании. Может, почтальон просто задержался? А вдруг письмо уже в пути? Наверное, оно уже совсем близко… или, может, его вообще не будет? Но ведь он не мог бы просто так прекратить писать? Она представляла, как в поезде, грохочущем по рельсам, в одном из почтовых мешков с корреспонденцией лежит тонкий конверт с её именем. И эти мысли немного грели душу. Она даже уже заранее продумывала, о чём написать другу в своём следующем письме в ответ. Какие события рассказать, какие эмоции оставить между строк. Потому что новостей накопилось немало. Ринслет могла бы поведать ему о том, как её мама перестала ставить вечерние лекарства. Это произошло тем же вечером, когда они с папой вернулись после осмотра. Она тогда уже собиралась ложиться спать, закутавшись в своё любимое одеяло, которое пропахло лавандой из-за стирального порошка, – прачка, госпожа Швальбе, всегда привозила бельё по вторникам, и оно было тёплым, сухим, а запах лаванды теперь казался родным. Но стоило ей закрыть глаза, как снизу донеслись голоса – её комната находилась как раз над гостиной. И эти голоса звучали напряжённо и резко, нарушая тишину ночи, как будто выстрелами. Они ссорились? Но почему? Из-за неё? Родители редко ссорились, и любопытство пересилило сонливость. Она тихо соскользнула с кровати, ступая босыми ногами по холодному полу. Движения были осторожными, почти бесшумными, чтобы её шагов не услышали снизу. Осторожно приоткрыв дверь, она выглянула в коридор, прислушиваясь к словам, доносящимся из гостиной. - Мы же не можем так просто прекратить курс! Это опасно. Ты же сам знаешь, что без препаратов… – голос матери звучал встревожено, прерываясь, будто она пыталась что-то удержать. Её препараты? О чём они говорят? - Да знаю я! - перебил отец, и в его голосе Ринслет уловила дрожь. – Но и это не лечение. Это её убивает. Галлюцинации – побочный эффект, мы оба знаем это, Риза. Дыхание замерло, и сердце забилось быстрее, а холодная поверхность вдруг показалась обжигающей. Галлюцинации? Что папа имеет в виду? У неё их не было… Или были? Пальцы сжались на деревянной раме, и она так увлеклась подслушиванием, что даже не сразу заметила мягких шагов сбоку от себя. - Ты что тут делаешь? – послышался хрипловатый шёпот брата прямо у неё над ухом. – Шпионишь за нашими стариками? И Ринслет резко обернулась, едва не вскрикнув от неожиданности. Перед ней стоял Трейн, чуть насмешливо приподняв бровь. Его волосы ещё блестели от воды, и с них падали капли, оставляя тёмные пятна на растянутой и мятой футболке с очередным страшным рисунком. В одной руке он держал полотенцу, а в другой – стакан воды. - Тише! – прошипела она, приложив палец к губам. – Я слушаю. - Да уж, это самое, вижу, - пробурчал он и, наклонив голову, прислушался сам. Голоса снизу продолжали звучать приглушённо, но разборчиво, и Трейн, явно заинтересовавшись разговором, облокотился на стену рядом с сестрой. Сейчас от него пахло мятной зубной пастой и свежестью. Этот потный и растрёпанный дневной монстр перед сном превращался в приятно пахнущего принца. - Галлюцинации, да? - пробормотал он себе под нос, поймав обрывок разговора. – Хм… как интересно, наверное. - Да тише ты! - снова прошептала Ринслет, раздражённо глядя на него и пытаясь сосредоточиться на голосах снизу. Брат только пожал плечами. - Да у меня уже не хватает сил смотреть, как она становится чужой! - сорвался отец. Его голос прозвучал так резко, что Ринслет невольно вздрогнула. – Мы попробуем какой-нибудь другой способ. - Всё ясно, - тихо фыркнул Трейн. – Это же, это самое, очередное «Риза, я знаю лучше». Она злобно покосилась на него, но ничего не сказала. Брат подмигнул и снова облокотился на стену, слушая дальше. Его взгляд был сосредоточенным, но в уголках губ играла едва заметная улыбка. - Ну всё, хватит, - вдруг прошептал брат, резко выпрямляясь и легко толкая её в плечо. – Тебе не обязательно знать все их секреты. Давай, шлёпай в кровать. - Да ты сам только что слушал! – возмутилась девочка, шёпотом пытаясь отстоять своё право, но он уже тихо задвинул её за дверь. - Совсем не я виноват, что тайны мне открылись, - он усмехнулся, опять цитируя что-то театральное, и накинул полотенце на плечо. – А ты, это самое, шуруй в постель, пока опять не простудилась. Его голос звучал насмешливо, но в глазах читалось что-то другое – будто он сам пытался понять то, что услышал. Он тоже не понимает ничего! Они всё время чего-то ждут, чего-то боятся, но никто не хочет сказать, что происходит на самом деле… Ринслет надула губы от обиды, но спорить не стала. Она медленно побрела обратно в кровать, бросив последний взгляд через плечо на брата, закрывающего дверь. Но ей показалось, что он так и остался стоять в коридоре, прислонившись к стене, и задумался о чём-то своём. И на следующий день Ринслет заметила, что вечерней капельницы не было. Мама лишь тихо поцеловала её в лоб, пожелала спокойной ночи и ушла. И девочка долго лежала в темноте, глядя в потолок. Или она могла бы поведать Рину о том, как ей перелили папину кровь втайне от мамы. Мама, конечно, знала, что ей нужно переливание, но вот чья именно это была кровь, она пока так и не узнала. Последние недели Ринслет часто ловила на себе её радостный взгляд – тот, который она дарила всегда, когда думала, что проблемы их семьи, наконец, начинают разрешаться. Мама не задавала лишних вопросов. Она была довольна, что донор крови нашёлся вовремя, и верила, что проблемы с костным мозгом её дочери теперь тоже можно будет держать под контролем. Для неё главное было, чтобы кровь текла и восстанавливала силы девочки. Но Ринслет знала правду. Знала, что кровь принадлежала её отцу. И это знание наполняло её странным чувством вины, которое не отпускало ни на минуту. Отец редко показывал свои слабости, но тот первый день навсегда врезался ей в память. Всё началось, когда её увели в кабинет для процедур. Ринслет знала, что отец будет рядом, но не ожидала увидеть его таким. Его обычно уверенные и крепкие руки теперь слегка дрожали, и он прятал их в карманах своего пиджака, как будто это могло скрыть его состояние. Когда он сел в кресло рядом с ней, она заметила, как его пальцы сжали подлокотники так сильно, что костяшки побелели. Как будто они могли удержать его на месте. Она даже запомнила запах – не только больницы, но и чего-то домашнего – папиного одеколона и его чистой рубашки, выстиранной прачкой ещё вчера. Вещи всегда возвращались от госпожи Швальбе аккуратно выглаженными и пропахшими ароматом лаванды, но теперь этот запах смешался с медицинским спиртом, превратившись в тревожную смесь. Почему он так нервничает? Это же просто переливание… Его взгляд заметался между медсестрой и дочерью, и девочка видела, как напряжение сковывало его лицо. Челюсти были сжаты настолько сильно, что, казалось, они вот-вот сломаются. Или это из-за неё? Папа, только не волнуйся из-за меня, пожалуйста… Когда Хелен – полненькая медсестра из команды доктора Зиверса, согласившаяся на их с Хартманном авантюру – подошла к нему с подносом инструментов, он слегка вздрогнул, хотя и старался выглядеть спокойно. Она медленно вытирала его кожу спиртом, чтобы подготовить вену к уколу, и Ринслет следила за каждым её движением, как заворожённая. Отец не шевелился, но его напряжённые мышцы выдавали его. Он всегда говорил, что он сильный и что у него всё под контролем. Так почему же сейчас всё по-другому? Он тоже боится, да? Как и она… Игла, которая обычно казалась такой незначительной и привычной, теперь внушала отчего-то страх. Она видела, как он посмотрел в сторону, словно хотел избежать этого момента. - Господин Мустанг, Вас что-то беспокоит? – мягко поинтересовалась Хелен, отвлекаясь от подноса с инструментами и взглянув на него поверх очков. Он глубоко вдохнул, словно пытаясь собраться с мыслями, и слегка мотнул головой. - А можно мне стакан воды? – сдавленно и хрипло выдавил он. Ринслет сглотнула, и её сердце сжалось. Она смотрела на него, стараясь понять, что с ним происходит. Это был не тот человек, которого она привыкла видеть. Её папа всегда был опорой, тем, кто шутил, смеялся и уверенно решал любые проблемы. Но сейчас он выглядел таким потерянным, и это пугало её. Что-то не так. Что-то сильно не так… Хелен одарила её отца успокаивающей улыбкой. На самом деле, она была самой доброй из команды Зиверса – той, что всегда умела найти подход даже к самым капризным пациентам. Обычно её тёплый голос и ласковый взгляд всегда успокаивали девочку перед операциями. - Сейчас всё сделаем, господин Мустанг, - сказала она, ободряюще похлопывая его по плечу. – Не волнуйтесь. Вы даже не заметите, как всё закончится. Но он волновался. И когда игла вошла в его вену, Ринслет услышала это – странный, едва различимый свист. Он исходил из его груди, словно с каждым вдохом воздух проходил через узкую щель, через старое ранение в его лёгком. Её взгляд тут же метнулся к его лицу, и она захотела спросить, всё ли в порядке, но отец смотрел перед собой, будто пытался уйти от всего этого в свои мысли. Свист становился то громче, то тише, но так и не исчезал. Его дыхание звучало неровно, и она видела, как его пальцы медленно сжимались в кулаки. Глаза оставались прикованы к белой стене напротив, словно он боялся, что взглянув на неё, его сила воли может дрогнуть. - Ты уверен, что всё будет хорошо? – наконец спросила она тихо, не в силах больше скрывать тревогу. Отец медленно повернул голову, но не сразу посмотрел ей в глаза. Его лицо оставалось усталым, но она заметила слабую улыбку, которая тронула уголки его губ. - Всё будет хорошо, - эхом отозвался он, обращаясь скорее к себе, чем к ней, но в его голосе не было уверенности – только надежда. Он ведь говорил так не только ей, да? Он сам пытался в это поверить… Но она всё видит, папа. Он не обязан делать вид, что сильный. Для неё он и так самый лучший. Когда кровь багровой жидкостью начала переливаться из его тела в её, и Ринслет почувствовала странное тепло, которое медленно и приятно разливалось по венам, наполняя чем-то одновременно чужим и родным. Казалось, как будто сама жизнь переходила от одного к другому. Это чувство было настолько сильным, что она замерла, пытаясь осознать, что именно происходит. Она хотела что-нибудь сказать, хоть какое-то слово, чтобы поддержать отца, но язык словно прилип к нёбу. Горло пересохло, и вместо слов она просто сжала его руку. Маленькие пальцы обхватили его ладонь крепко, но осторожно, потому что она боялась сделать ему больно. Безумно хотелось, чтобы он почувствовал хотя бы через прикосновение, как она ему благодарна. Отец снова слегка улыбнулся уголком губ. Это была его привычная улыбка – чуть насмешливая, будто он хотел разрядить обстановку, но в этот раз она выглядела усталой и натянутой. Ринслет заметила, как его лоб блестел от мелких капель пота, а одна из них, сорвавшись, скатилась тонкой дорожкой вниз. Его грудь медленно поднималась и опускалась, а каждый вдох был тяжёлым, как будто воздух отказывался проходить через его лёгкие, как это иногда случалось с ней. И едва слышный свист, который она уловила раньше, не исчез. Он звучал всё так же, заставляя сердце сжиматься от тревоги. К тому времени, когда процедура закончилась, отец выглядел уже совершенно измотанным. Он вытащил из кармана свои старые часы с поцарапанным стеклом и несколько секунд просто слушал, как тикает механизм, прежде чем спрятать их обратно. Почему-то лицо осунулось, плечи опустились, и даже взгляд, обычно уверенный, стал усталым и немного отстранённым. Хелен заботливо перевязала ему руку привычными движениями и даже похвалила его за стойкость. - Вы отлично справились, - сказала она с улыбкой, мягко похлопав его по плечу. Но отец ничего не ответил. Его взгляд медленно повернулся к Ринслет, и девочка даже затаила дыхание, встречаясь с его глазами. Они были такими уставшими, но в их глубине всё равно что-то теплилось. Может, это была радость? Может, тихое удовлетворение от того, что он сделал всё возможное для неё и смог помочь? Она не отводила глаз. Ей ужасно хотелось понять, что он чувствует, но в его взгляде сейчас было больше тени, чем привычного огня. Она искала ту силу, которая всегда горела в нём так же ярко, как его пламя, но сейчас это пламя угасло, оставив после себя только слабо тлеющие чёрные угли. И девочка чувствовала, как собственное сердце сжимается из-за этого. - Ты в порядке? – тихо спросила она, боясь нарушить наступившую тишину. Её вопрос прозвучал неожиданно громко в этой стерильной, почти нереальной обстановке. Он чуть заметно кивнул, и его губы слегка дёрнулись, но он так и не ответил. Ринслет заметила, как его взгляд снова уклонился в сторону, как будто он не хотел, чтобы она видела, как он ослаб, и не хотел, чтобы она видела его таким уязвимым. Но она знала. И видела. Она чувствовала его усталость даже в том, как он сидел – словно каждое движение требовало невероятных усилий. Она замечала это в его медленном, затруднённом дыхании, и в том, как его руки едва заметно подрагивали, когда он поднял пальцы, чтобы стереть со лба пот. Тяжело ему дался этот день. Она очень хотела сказать что-то ещё, но так и не смогла подобрать нужных слов. Вместо этого Ринслет осторожно протянула руку и снова коснулась его пальцев. Они были холодными и чуть влажными от напряжения, но отец не отстранился, и в этом было что-то успокаивающее. - Спасибо, папа, - прошептала она, зная, что даже эти простые слова не могут передать всю глубину её благодарности. Он наконец посмотрел на неё, и его лицо чуть расслабилось. В глазах даже мелькнуло что-то тёплое, дающее ей надежду. - Всё хорошо, детка, - ответил он так тихо, что она едва даже услышала его. Он лгал ради неё. Как всегда. И она никак не могла ему помочь. Её пальцы ещё крепче обхватили его руку, и она на секунду закрыла глаза, желая запомнить этот момент навсегда. Она знала, что он сделал это только ради неё. Она знала, какой ценой это ему далось. И это знание причиняло ей боль. Ну почему это всё так трудно? Почему из-за неё должен страдать он? И сможет ли она оправдать эту жертву? Или просто должна принять её как должное? Когда они вышли на улицу, мир вокруг вдруг показался Ринслет удивительно тихим. Лёгкий ветер мягко кружил листья, поднимая их в воздух, а затем бросал обратно на мокрый асфальт, где они мягко шуршали под редкими шагами прохожих. Воздух был прохладным, наполненным запахом увлажнённой земли и увядающих деревьев. Девочка вдохнула глубже, чувствуя, как свежесть обнимает её изнутри, будто унося хотя бы часть напряжения последних часов. Она бросила взгляд на отца. Он выглядел уставшим: его плечи слегка опустились, а шаги были медленными, словно каждая новая ступень давалась с трудом, требуя усилий. Ей было странно видеть его таким – уставшим и почти что хрупким. Отец всегда казался ей непробиваемым, человеком, который мог выдержать всё. Но сейчас он избегал смотреть ей в глаза, и это только усиливало её тревогу. Ну почему он не хотел говорить с ней? Он же всегда был тем, кто отвечал на её вопросы, кто поднимал её, когда она падала. А сейчас он отдалялся, словно боялся показать, насколько ему тяжело. Но разве это плохо – быть слабым? Разве это делало его менее её папой? - Хочешь посидеть? – тихо спросила она, указывая на скамейку у входа. Он задержал взгляд на предложенном месте, явно обдумывая её слова, и медленно кивнул. Когда они сели, отец опёрся спиной на металлическую спинку, прикрыл глаза и выдохнул. Его дыхание было тяжёлым, но тихим. Ринслет чувствовала, как холод скамейки проникает в ладони, когда она упёрлась ими в край, чтобы сохранить равновесие. Ноги слегка подрагивали, но она старалась не двигаться, чтобы скрыть своё волнение. Интересно, придёт ли сегодня её преподаватель аэружского? Последние недели занятия часто отменяли из-за её самочувствия, и она уже начала скучать по привычным утренним часам, когда учитель с мягким акцентом рассказывал о песнях и пословицах южной страны. И зачем она так переживает? Он ведь всегда был таким, он всё выдержит, справится… только сегодня что-то не так. Взгляд скользнул по его лицу, и усталость проступала в каждой его черте: в линии губ, в тени под глазами, в дрожащих пальцах, которые он положил на колени. Каждый его жест казался медленным, словно он собирал силы для следующего движения. Ринслет внезапно почувствовала себя опять маленькой и беспомощной, как в детстве, когда она не могла защитить ни себя, ни кого-то ещё. - Спасибо, - снова прошептала она, боясь нарушить тишину. Отец открыл глаза и посмотрел на неё, и его взгляд был тёплым, но утомлённым, а слова явно застали его врасплох. На его лице появилась едва заметная тень улыбки. - Ты не должна меня благодарить, - ответил он после короткой паузы. – Это то, что сделает каждый родитель. Ей бы хотелось верить в это. Но, разве это не было больше, чем просто родительский долг? Она видела, как он устал, видела, как ему больно, и не могла ничего изменить. Ринслет опустила взгляд на землю. Листья, сбившиеся в кучки у её ног, трепетали под лёгкими порывами ветра, а несколько штук кружились в воздухе, словно танцуя. Какие они красивые, эти листья… и как странно, что мир вокруг продолжал существовать, когда внутри неё всё как будто остановилось. - Ну, это не так просто, - пробормотала она, нервно потянув свитер за край рукава. Голос дрогнул, но она не поднимала глаз, стараясь скрыть нахлынувшие чувства, готовые вырваться наружу. – Ты ведь делаешь больше, чем должен. Отец вздохнул. Его плечи чуть поднялись, будто он собирался что-то сказать, но на мгновение замолчал. - Я делаю то, что должен, Ринс, - наконец произнёс он спокойно, но твёрдо, с каким-то внутренним теплом. – И я буду делать это снова и снова, сколько бы тебе ни понадобилось. Сколько бы ей ни понадобилось… Как будто она не знала, что ей понадобится ещё очень и очень много. Его слова ударили её, подобно волне, подобно той цунами, о которой она читала в книжке, и на мгновение ей показалось, что она задыхается. Ком подступил к горлу, но она заставила себя сглотнуть, чтобы не разрыдаться. Пальцы снова инстинктивно потянулись к рукаву свитера, и она вцепилась в плотную ткань, как будто это могло помочь справиться с переполняющими эмоциями. - Я понимаю, - наконец выдавила она, хотя голос был слабым и почти сорвался. Они сидели молча, пока ветер продолжал ласково трепать её волосы. Где-то вдалеке кто-то негромко разговаривал, но всё это было частью другого мира. Ринслет пристально следила за отцом, замечая, как его напряжённые плечи постепенно расслабляются. Рука осторожно легла на его запястье, и она почувствовала, как он слегка сжал её пальцы в ответ. Не отпускай… Пожалуйста, не отпускай… - Ладно, нам пора домой, - сказал он наконец, с усилием поднимаясь на ноги. Она кивнула и встала рядом, крепко удерживая его за руку. Хотелось быть уверенной, что он не пошатнётся, что его силы хватит, чтобы дойти до машины. И они медленно пошли вперёд, оставляя позади больницу и шуршащие под ногами листья. Ветер по-прежнему кружил их вокруг, словно провожая их домой. Ринслет моргнула, вернувшись в реальность, и осознала, что по-прежнему сидит на кровати. Пальцы машинально теребили уголок подушки, а взгляд был устремлён в одну точку на стене. Воспоминания о том первом дне прочно засели в голове, как блёклая фотография – всё ещё живая, но уже немного отдалённая. А ещё тяжёлая и душная, как плотное одеяло. Раздражение нахлынуло внезапно. Да почему Рин сказал ей не писать? Разве он не понимает, как это сложно для неё? Как трудно хранить в себе то, о чём хочется рассказать? Она же столько раз хотела поделиться с ним своими мыслями, своими страхами и написать о том, что происходит вокруг. Это всё росло внутри неё, как снежный ком, и каждый раз, когда она думала о нём, этот ком становился всё больше. А теперь ещё этот запрет… Он был как замок, который у неё не хватало духу сломать. Может, он просто не хочет всего этого знать? Эта мысль обжигала болезненнее всего. Почему она вообще так переживает из-за этого? Может, он прав, может ей действительно стоит держать всё это в себе? Но это же тяжело! Почему он не понимает, как ей нужно с ним поговорить? Она шумно выдохнула и швырнула подушку в сторону. Та полетела на пол, но это не помогло. Ринслет хотела почувствовать облегчение, но ничего не изменилось. Ничегошеньки! Обида, тревога и одиночество грызли её. Ещё и беспокойство скручивало изнутри – такое сверлящее и неугомонное, как маленький бурлящий котёл. - Тупица, - пробормотала она себе под нос, виня не только Рина, но и себя за то, что ничего не может с этим сделать. Но голос прозвучал громче, чем она ожидала, и щёки вспыхнули от стыда, будто кто-то мог услышать. Она не должна так себя вести. Всё ведь будет хорошо, она просто… чувствует, что на неё давит всё вокруг. Это не только Рин виноват. Это она не может справиться. В животе громко заурчало, перебивая мысли, напомнив, что она ничего не ела с обеда. Желание выйти из комнаты накрыло неожиданной вспышкой. Молоко и печенье… Тёплое, сладкое молоко и её любимое шоколадное печенье. Что-то такое простое, но такое нужное в этот момент. Когда она была маленькой, кухарка – госпожа Вандер – всегда ставила перед ней стакан молока с мёдом, если Ринслет просыпалась ночью, и говорила, что это помогает прогнать кошмары. И девочка до сих пор не могла отучить себя от этого привычного ритуала, даже если теперь мёд она уже не добавляла. Иногда же такие маленькие удовольствия спасают, правда? Может, это поможет ей хоть немного отвлечься от всего этого? Ринслет спустила ноги с кровати и медленно поднялась. Вечер уже окутывал дом мягкими тенями, и длинные полосы света от заходящего солнца, пробивались через занавески. Она бесшумно прошла по коридору босиком, стараясь не издавать звуков. Каждая скрипучая половица казалось слишком громкой, но она знала их все, как старых врагов, и старалась их избегать. На стенах висели старые фотографии, в отполированных до блеска рамках – Джитта протирала их каждое утро, стыдясь даже малейшего беспорядка. Мама всегда говорила, что они всё знали в этом доме как свои пять пальцев… Но в последнее время ей казалось, что всё здесь стало чужим. Даже стены как будто стали холоднее. Спускаясь по лестнице, Ринслет чуть крепче сжала перила. Пальцы чувствовали гладкость дерева, и она вспомнила, как однажды упала с этих ступенек, когда была ещё совсем крошкой. Тогда это казалось концом света – сломанная рука, слёзы, перепуганные глаза мамы. Она покачала головой, прогоняя это из мыслей. Не надо. Это было так давно. Она больше не хочет бояться ступенек. На кухне горел свет, тёплый и уютный, как и всегда. И запах свежесваренного кофе приятно смешивался с ароматом ванильных свечей, которые мама любила иногда зажигать вечером. Но когда Ринслет вошла, она замерла на пороге, увидев маму и тётю Хьюз за столом, тут же напрягшись. На столе стояли вазочка с джемом, хлебница с булочками и фарфоровый сервиз, который доставали только если разговор шёл долгий и серьёзный. И о чём они могли говорить, когда они были такими разными? Грейсия сидела ровно, как и всегда, и держала в руках любимую папину чашку с кофе. Её пальцы, длинные и слегка костлявые, выстукивали ритм по ободку. Мама что-то негромко говорила, но, заметив девочку, обе женщины замолчали. - Проголодалась, солнышко? – мягко спросила мама. - Я просто… - Ринслет запнулась, чувствуя себя немного неловко. Кажется, даже щёки слегка вспыхнули. – Хотела попить молока. И почему она так нервничала? Мама ведь ничего не скажет, если она просто возьмёт молоко. И всё равно… эти их взгляды. Они такие странные. - Так оно в холодильнике, крошка, - сказала Грейсия с натянутой улыбкой. Её голос был таким спокойным, с лёгкой хрипотцой, а глаза, обрамлённые мелкими морщинками, смотрели добродушно. И всё равно чувствовалась странная нота, от которой становилось не по себе. Словно всё это было искусственное, показное. – Ах, ты так быстро растёшь, Ринслет. Ещё недавно была такой малышкой, как когда-то была и Элисия. Опять про Элисию. Почему она постоянно говорит о ней? Разве у неё других тем нет? На самом деле, тётя Грейс порядком надоела, постоянно упоминая Элисию, и девочка только покосилась на неё, пожав плечами. Она направилась к холодильнику, ощущая, как женские взгляды следуют за ней, и достала молоко, налив его в стакан и быстро вытащив из шкафа тарелку с печеньем. Ринслет села за стол, пытаясь сосредоточиться на своём перекусе, но разговор взрослых начал тянуть её внимание магнитом. Мама и Грейс продолжали говорить, и, хотя их голоса стали приглушёнными, чтобы не мешать ей кушать, она всё равно улавливала некоторые слова. - Вот хоть убей, но я не понимаю, как Рой мог так поступить, - негромко, но возмущённо говорила тётя Хьюз, постукивая ногтями по чашке с кофе. – Он вмешивается в то, что его совершенно не касается. Папа? Причём здесь он? Они что, опять поссорились? - Грейс, он просто пытался помочь, - мама вздохнула, отодвигая свою пустую кружку на край стола. – Элисия теперь счастлива, у неё новая жизнь и работа. Это то, чего девочка всегда хотела. - Хотела? - с насмешкой отозвалась Грейсия и её глаза вспыхнули гневом. – Она же ещё ребёнок! Ей всё ещё нужен контроль. А теперь она одна, с квартирой, которую даже не заслужила! И почему тётя так злится? Элисия ведь взрослая. И квартира… это же, наверное, здорово, жить отдельно! Или она чего-то не понимала? Ринслет откусила печенье, стараясь делать это медленно, чтобы не выдать, что слушает. Брови слегка приподнялись от удивления. Она, конечно, слышала, как мама упоминала что-то про Элисию раньше, но знать не знала, что между отцом и тётей Хьюз начался такой серьёзный конфликт. Они ведь всегда ладили. А теперь из-за этого поссорились? Глупо как-то. Неужели взрослые не могут просто поговорить нормально? - Ей почти двадцать пять, Грейс. Она взрослый человек, - терпеливо заметила мама. - Она ничего не знает о жизни! – возразила тётя, и её голос чуть повысился, а потом снова упал до шёпота. – Если бы твой муженёк не влез, она бы осталась рядом со мной, где я могла бы присматривать за ней. Так вот оно что. Она просто не хочет её отпускать. Девочка посмотрела на Хьюз. Её лицо было напряжённым, губы плотно сжаты, а глаза казались чуть влажными, будто на грани слёз. Элисия приезжала редко, и теперь Ринслет понимала, почему. Ещё и папа как-то сказал, что Грейсия никогда не отпускает Элисию, что ей сложно принять это. - Ты её душишь, Грейс, - мягко сказала мама, склонившись чуть ближе. – Ты думаешь, что защищаешь её, но это не так. Ты только мешаешь ей быть собой. - Это мой долг, - твёрдо ответила тётя, и её пальцы сжали чашку так крепко, что костяшки побелели. – Она же моя дочь, и я знаю, что для неё лучше. Ринслет украдкой бросила взгляд на маму, ища в её глазах хоть какой-нибудь намёк на то, как та собирается ответить. Но мама молчала, только качнула головой и, кажется, пыталась подобрать слова. - Знаешь, Грейс, - начала она, сделав паузу, - Рой всего лишь хотел дать ей шанс на самостоятельную жизнь. Ты же сама сказала, что она мечтала стать врачом, а теперь она, наконец, работает по профессии. Разве это не успех? - Но если бы она осталась дома, я могла бы убедиться, что с ней всё в порядке, - снова заупрямилась тётя. Ринслет покачала головой, уставившись в свой стакан молока, борясь с желанием высказаться. Папа часто говорил, что тётя Хьюз чересчур вмешивается в жизнь Элисии, но она даже не задумывалась, что всё настолько плохо. Она даже не могла понять, почему ей стало так обидно за девушку, но внезапно ей захотелось защитить её. Она даже не знала, что сама Элисия думает обо всём этом. Но если бы она была на её месте, она бы, наверное, тоже ушла. - Это так неправильно, - вырвалось у неё, прежде чем она успела остановиться и прикусить язык. Обе женщины повернулись к ней одновременно. Мама смотрела с удивлением, тётя – с лёгким раздражением. - Что ты имеешь в виду, Ринс? – осторожно спросила мама. Девочка крепче сжала стакан, перестав ощущать тепло молока. Внутри всё кипело – и раздражение, и обида, и непонимания того, как вообще можно так относиться к своему ребёнку. Глаза метнулись в сторону, стараясь избежать взгляда тётушки, но слова тяжёлым грузом давили на неё. Она набрала воздуха, заставила себя поднять голову и посмотреть прямо на Грейсию. Нельзя молчать. Это неправильно. Она должна знать, что люди не вещи, их нельзя держать под контролем. Даже Элисию. - Если бы меня так заставляли делать всё, что я не хочу, я бы тоже ушла, - честно ответила она, дрожащим голосом. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина, даже старинные часы в гостиной, казалось, перестали тикать. Тётя Грейсия приподняла бровь, и взгляд стал холодным, словно ледяной ветер коснулся Ринслет. Уголки её губ дрогнули, как будто она собиралась что-то сказать, но вместо этого она лишь откинулась на спинку стула, сцепив руки на коленях. Вот и всё. Тётя сейчас разозлится. Может, лучше было молчать? Но… она же сказала правду! - Ты ещё слишком мала, чтобы понимать это, - холодно сказала она, отвернувшись к окну. Её пальцы крепко сжали друг друга, словно ей пришлось сдерживать что-то большее. Мала? Конечно. Они всегда так говорят. А потом удивляются, почему она больше не хочет с ними разговаривать. Ринслет сжала зубы, чувствуя, как обида нарастает внутри, разливаясь горькой волной. Пальцы сжались на стакане так сильно, что снова побелели костяшки. Мала, так мала. Может, в отличие от Элисии, она вообще никогда и не вырастет. Она откусила кусочек печенья, но оно больше не казалось таким вкусным, как обычно – размякшим, скорее. Наверное, госпожа Вандер снова переложила сливочного масла – мама жаловалась на неё сегодня утром. Взгляд девочки осторожно скользнул к маме, которая, заметив её состояние, мягко покачала головой, словно прося оставить этот спор. - Грейс, давай сменим тему. Это всё бесполезно, - мама повернулась к Хьюз, прикрыв ладонью свою чашку. Та приподняла бровь, как будто собиралась возразить, но потом лишь тяжело вздохнула и молча кивнула, отпивая кофе. - Я слышала, что Эдвард недавно заезжал к вам в гости, - продолжила мама, скользнув взглядом по Ринслет. – Всё-таки у братьев Элриков всегда что-то интересное происходит. На лице Грейсии появилась лёгкая улыбка, и её напряжённые плечи немного расслабились. - Да, заезжал, - отозвалась она, кружа ложкой в своей чашке. – Они с Уинри, как всегда, постоянно заняты. В конце концов, ты ведь сама знаешь: они живут на два города. Уинри на Юге, а Эдвард с детьми на Востоке занимаются хозяйством. - И как только успевают? – удивилась мама, подняв брови. - Ой, не спрашивай, сама не представляю, - тётя Хьюз рассмеялась, слегка качнув головой. – Но они, кажется, привыкли, раз в таком своём темпе живут уже столько лет. Чашки тихо звякнули о блюдца. Где-то за окном садовник стукнул дверцей сарая, собираясь уходить домой. Дом потихоньку готовился ко сну: горничная гасила свет в прихожей, прачка снимала бельё с верёвок, и только кухня ещё оставалась живой. Как вообще можно жить на два города? Ринслет сделала вид, что всё это ей не интересно. Она снова откусила печенье, но внутри напряжение росло. Она ждала и надеялась, что разговор плавно перейдёт к тому, кто действительно волновал её. - А от Альфонса есть вести? – наконец не удержалась мама. Её голос звучал спокойно, но взгляд скользнул по дочери, явно замечая, как та бесстыдно грела уши. - Ох, Альфонс, - Грейсия усмехнулась, поставила чашку на стол и слегка наклонилась вперёд. – Ты же знаешь, он женился на той синской принцессе. Теперь живёт во дворце императора в Сине. Кажется, работают оба врачами, ну или как они там это называют. - Лекарями, - уточнила мама, улыбаясь. - Да-да, лекарями, - Грейсия махнула рукой. – Ох, Альфонс всегда был таким правильным мальчиком. У них с Мэй сын, и я должна признать, что он тоже очень хороший мальчик. Ринслет почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Сын? Это наверняка был Рин! - Ты его видела? – с неподдельным интересом, который уже не получалось скрыть, спросила девочка. - Конечно, - Хьюз улыбнулась, откинувшись на спинку стула. – Альфонс иногда приезжает в Аместрис, и мы видимся. - И он… - Ринслет немного замялась, но вопрос всё равно прозвучал слишком громко, – он разговаривал с тобой? Грейсия слегка прищурилась, заметив её возбуждение, но продолжила с тем же мягким тоном: - Ну разумеется. Очень воспитанный мальчик. Умный и добрый. Немного замкнутый, но это не удивительно с такой семьёй. У его родителей всегда так много работы, а он, думаю, часто остаётся наедине с собой. Замкнутый? А она думала, он совсем другой… хотя, может, у них больше общего, чем она представляла. А если бы она могла поговорить с ним, что бы он сказал? Понравилась бы она ему? - А как он выглядит? – девочка подалась вперёд, уже напрочь позабыв о своём печенье. Как бы она не старалась выглядеть спокойной, внутри она буквально пылала от желания узнать больше. Даже краснеющие щёки не могли скрыть её любопытства. - У меня есть его фотография, - тётушка рассмеялась, потянувшись к кофейнику, чтобы налить себе новую чашку. – Но, к сожалению, она у меня в сумке, а сумка в машине. - Ты можешь сходить за ней? – Ринслет попыталась сделать голос спокойным, но ей плохо удавалось скрыть своё нетерпение – она чуть не подпрыгивала на месте. Фотография! Она увидит его. Наконец-то сможет представить его лицо, не воображая. Может, потом даже тихонько попросит Джитту помочь вставить фото в рамку и поставит на свой столик рядом с письмами. Туда, где раньше стояла музыкальная шкатулка с балериной. И мама не заметит, если рамка будет маленькой. Может, у него глаза такие же, как у неё? Или улыбка? Она должна это увидеть! Хьюз подняла бровь, явно забавляясь её рвением, и снова рассмеялась, покачав головой. - Ладно, ладно, сейчас схожу, - сказала она и поднялась, отодвигая стул. Ну быстрее! Пожалуйста, не медли! А то вдруг мама снова начнёт говорить про что-то скучное, и они совсем забудут про Рина? Ринслет проводила её взглядом, ощущая, как всё внутри трепещет. Подумать только – фотография! Она всегда пыталась представить себе, как он выглядит, и теперь, наконец, узнает! Она повернулась к маме. - А ты знала, что у Альфонса есть сын? – спросила она быстро, почти обвиняюще. - Конечно, знала, - спокойно ответила мама, смотря на неё с лёгкой улыбкой. – Но я думала, ты сама об этом знаешь. Девочка не ответила, молча барабаня пальцами по краю стола, теряя терпение. Внутри переполняло ожидание, которое сменялось беспокойством. Пальцы дрожали от нетерпения, а мысли метались, создавая яркие образы того, как выглядит Рин. Может, у него тёмные глаза, как у всех синцев? Или светлые, раз уж он потомок Мудреца с Запада? Может, у него улыбка такая же тёплая, как в его письмах? Она всё время бросала взгляд в коридор, ловя каждый звук. Она должна знать. Она должна увидеть! Мама заметила её возбуждение и тихо усмехнулась. - Может, ты хочешь ещё печенья, пока ждёшь? – предложила она с тёплой улыбкой. - Нет, спасибо, - едва слышно ответила Ринслет, даже не отведя взгляда от двери. Трубы в кухне начали слегка поскрипывать – видимо, прачка включала бойлер внизу. Значит, скоро придёт папа, и вся семья пойдёт отдыхать. Всё было как обычно, только у Ринслет внутри всё звенело от предвкушения. Тётя Грейсия медленно шла по коридору, и её каблуки мягко стучали по полу. Девочка услышала, как она открыла дверь, и сердце забилось сильнее. Вот-вот она увидит фотографию Рина. Этот момент казался таким близким, что даже печенье в руках забылось. Однако вместо возвращающихся шагов раздался резкий хлопок входной двери. - Грейс? Что ты тут делаешь? – усталый, хриплый голос отца заставил её вздрогнуть. Мама сразу поднялась из-за стола. - Ринс, оставайся здесь, - мягко сказала она, но девочка уже тихо поднялась и прокралась к двери, решив ничего не упустить. В коридоре Грейсия только начала переобуваться, а отец стоял перед ней. Он выглядел усталым и раздражённым: галстук наполовину был развязан, пиджак мят, а волосы растрёпаны. На лацкане блестела капля дождя – наверное, он застал ливень, когда шёл от машины до крыльца. Ему явно был нужен отдых. И его голос звучал довольно резко. - Ты опять об Элисии? Да сколько можно? Хьюз выпрямилась, сложив руки на груди. Её лицо напряглось, но в глазах вспыхнул упрямый огонёк. - Я не понимаю, почему тебя это так беспокоит, - холодно отрезала она. – Это моя дочь, и я знаю, что для неё лучше. - Лучше? – папа чуть повысил голос, отчего Ринслет невольно сжалась, но продолжила подслушивать. – Лучше, чтобы она всю жизнь жила по твоим правилам? Ты просто не даёшь ей дышать, Грейс! Это уже не забота, это одержимость какая-то. Тётя отшатнулась, будто от пощёчины, но тут же подняла подбородок и её глаза вспыхнули гневом. - Я делаю всё, чтобы она была в безопасности! Если бы Маэс был жив, он бы меня понял! Отец снял пиджак и с раздражением бросил его на вешалку. Его движения были резкими, словно слова тёти ранили его сильнее, чем он хотел показать. - Нет, не понял бы, - его голос стал холодным и жёстким. – Маэс никогда не был за то, чтобы кто-то другой решал за Элисию её судьбу. - Неправда! – Грейсия повысила голос, её лицо покраснело. – Он бы поддержал меня! Он всегда поддерживал меня. - Нет, - папа чуть подался вперёд, и его голос стал ещё тише, но куда более угрожающим. – Он бы поддержал её. А ты просто не можешь отпустить ни его, ни её. Хьюз резко отвернулась, будто побоявшись, что её эмоции станут слишком заметны. Её плечи вздрагивали, но она быстро выпрямилась, снова обретя свой строгий вид. - Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Мустанг, - бросила она, хватая куртку с вешалки. – Я ухожу. Ринслет стояла в дверном проёме, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования. Девочка смотрела на них, вся трепеща от желания вмешаться, но боялась, что её просто отправят обратно. Ноги словно приросли к полу, а горло пересохло. - Папа, - вдруг не выдержала она, делая шаг вперёд. Взрослые обернулись. Грейсия выглядела поражённой, её губы сжались в тонкую линию, а глаза стали холодными. Отец, напротив, устало посмотрел на дочь, без злости, но, явно не ожидая увидеть её здесь. - Ты почему не отдыхаешь? – спросил он, проходя мимо тёти и снимая ботинки. - Я… - Ринслет замялась, и взгляд пробежал по полу. – Грейс говорила, что у неё есть фото… - Фото? – удивился он, не поднимая головы, пока развязывал шнурки. Грейсия опустила взгляд на девочку, но вместо улыбки на её лице осталась только раздражение. Она отвернулась и накинула куртку на плечи. - Похоже, сейчас не лучшее время, Ринслет, - сухо сказала она, затем снова повернулась к папе. – Я пойду, чтобы не портить вам вечер. Девочка наблюдала, как тётя торопливо натягивает шарф и уходит, не сказав больше ни слова. Дверь хлопнула, а её шаги быстро затихли за порогом. Она почувствовала, как мама обняла её за плечи, мягко притягивая к себе. - Не переживай, солнышко, - тихо сказала она, и её голос звучал успокаивающе. – Ты увидишь фотографию в другой раз. Но Ринслет не могла избавиться от чувства, что этот другой раз не наступит. Она стояла в коридоре, чувствуя себя опустошённой. Ожидание рухнуло в одно мгновение. И она даже не могла понять, что её злило больше: то, что тётя ушла, или то, что отец всё испортил. Она молча наблюдала, как папа поднялся по лестнице, а встревоженная мама пошла следом за ним. Дверь в родительскую спальню закрылась, скрипнув, и всё снова погрузилось в тишину. И в этот раз тишина казалась особенно тяжёлой. Ринслет сделала глубокий вдох, чувствуя, как горечь наполняет её. Почему всё всегда так сложно? Почему взрослые так любят ссориться? Они думают, что это правильно, что это ради неё, но она же видит, как всё рушится. Неужели нельзя просто договориться, просто дать ей увидеть эту фотографию? Она же просто хотела увидеть Рина… Почему она не может даже этого? Может, она действительно никогда не увидит этой фотографии. Может, и правда, лучше не знать. Но сердце всё равно тихо ныло от обиды.