Донор

Прошло около двух месяцев, а писем для дочери всё не было. Риза, словно на автомате, ежедневно проверяла почтовый ящик. Газеты, реклама, официальные извещения – всё это проскальзывало мимо её рук, пока она лишь мельком просматривала заголовки, и тут же летело в сторону, оставляя лишь горечь ожидания. Всё это казалось ей пустым и ненужным. Даже садовник Адлер, который по утрам обычно приходил подрезать розы у калитки, уже перестал здороваться – привык, что госпожа Мустанг стоит у почтового ящика с всё тем же усталым взглядом. И кухарка Вандер, принося в дом контейнеры с готовой едой на всю неделю, тихо оставляла их в холодильнике, чтобы не мешать хозяйке. Не было писем от Рина – сына Альфонса Элрика, мальчика с острым умом и задорным характером, который стал для Ринслет кем-то важным, почти спасительным. Их переписка длилась уже около полугода, и Риза видела, как она оживляла её дочь, давая ей силы бороться. Эти письма стали её спасательным кругом. Она даже впервые за долгое время начала улыбаться. А теперь всё снова остановилось… Риза ясно помнила тот день, когда пришло первое письмо. Ринс тогда лежала в больнице в тяжёлом состоянии – совсем уже обессиленная, похожая на куклу, которую жизнь покидала с каждым вздохом, – и они с Роем с ужасом думали, что больше она не выйдёт оттуда. Они уже были уверены, что это точно последний раз, что удача отвернётся от их девочки, и болезнь возьмёт своё, забрав у них ребёнка. Палата была выкрашена в бледно-зелёный цвет, который только подчёркивал бледность лица девочки, с холодно блестящей новенькой мебелью и запахом дезинфицирующих средств, который прямо въедался в стены, мебель и даже в дыхание. Ринс лежала на высокой кровати под капельницами, обвивавшими обе руки, и окружённая множеством проводов и шлангов, опутывающих практически всё тело и напоминающих ловушку, из которой не выбраться. Рой сидел рядом, молчаливый и задумчивый, крепко держа её за руку, будто эти мог удержать её здесь, на этой стороне. Его взгляд был прикован к её лицу, словно он боялся, что, отвернувшись, потеряет её. Сама же Риза стояла у окна, глядя на унылый больничный дворик – там раскачивалась одинокие качели под порывами ветра, – чувствуя, как внутри всё сжимается от безысходности. Её собственные мысли были такими же холодными и беспощадными. Она пыталась не думать о худшем, но оно всё равно подкрадывалось, разъедая её изнутри, как кислота. Она ничего не могла сделать. Все годы службы, всё, через что она прошла, – и теперь она просто стояла и смотрела, как её дочь исчезала. Это несправедливо… Боже, как это несправедливо! Когда в палату вошёл медбрат с потёртым конвертом в руках,  тишина, казалось, стала ещё гуще. Все трое бросили на него взгляды, как по команде. Что за шутка? Какое ещё письмо? «Для дочери президента Мустанга», - было выведено на помятом конверте аместрийскими словами с мелкими, но заметными ошибками. Риза нахмурилась, глядя на неровные буквы, а Рой даже поднялся с места, будто этот конверт мог содержать нечто опасное. Адрес отправителя был скрыт за строчками синских иероглифов – загадочных и непонятных. - Что это? – спросила Ринслет. Её голос был тихим и хриплым, как шёпот человека, не привыкшего говорить. Она даже не пыталась поднять голову, лишь слегка повернула её в сторону, едва удерживая взгляд на конверте. - Письмо для тебя, детка, - пробормотал Рой, и в его голосе прозвучали удивление и лёгкая растерянность, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. Они все вместе рассматривали конверт, как заворожённые, глядя на этот кусок бумаги, будто в нём заключалась какая-то магия, способная изменить всё. А он выглядел таким простым, таким абсолютно обычным. Но в его видавших виды краях и слегка помятых углах было что-то, что всё равно заставляло сердце замирать. Он словно нёс на себе отпечаток долгого пути, наполненного тайнами, которые ещё предстояло разгадать. Ринслет протянула руку к конверту, но её пальцы так дрожали, что она тут же опустила их обратно на одеяло. У неё просто не хватало сил. Рой, молча наблюдавший за ней, осторожно взял письмо. Его руки двигались уверенно, но с особой бережностью, словно он держал что-то хрупкое, готовое разбиться от одного неловкого движения. Он аккуратно вскрыл его, стараясь не повредить содержимое. Бумага тихо зашуршала, и этот звук отозвался в напряжённой тишине палаты. Внутри был лишь один листок, на котором большими, чуть кривыми, но старательно выведенными буквами был написано: «Живи!». Что это? Послание? Призыв? Насмешка? Слово показалось таким простым и таким значимым одновременно. Оно впилось в сознание и осело где-то глубоко внутри. Молчание повисло в комнате, густое, как сироп, сдерживая даже дыхание. Все трое не могли оторвать взгляда от этого единственного слова, которое казалось таким сразу и обыденным, и невероятным. Риза украдкой посмотрела на мужа. В его глазах зажглась искра – такая редкая в последние месяцы. Это была не привычная натянутая улыбка, которую он всегда хранил для Ринслет, а что-то настоящее – удивление, смешанное с надеждой. Позже, когда первое потрясение улеглось, они втроём сидели, окружённые тихим вечерним светом палаты, раздумывая, что же написать в ответ. Рой предложил формальный ответ, полный благодарностей и вежливых фраз, но Риза сразу покачала головой, отвергая эту идею. - Это должно быть простым, - сказала она твёрдо, но с нотками тепла в голосе. – Отправитель же написал от души, и мы должны сделать то же самое. Когда Ринслет немного пришла в себя, они вместе всё же придумали ответ. Девочка, сидя в кровати, с трудом удерживала карандаш в ослабевших пальцах, но старательно выводила буквы под внимательными взглядами родителей. - Пиши, как чувствуешь, - мягко говорил Рой, время от времени одобрительно кивая в такт каждому слову. Риза лишь изредка вмешивалась, подсказывая короткие фразы, которые делали текст ещё теплее. В результате на бумаге появилось всего несколько простых строк, но искренних и наполненных теплом. Ответ был отправлен уже на следующий день. Конверт, подписанный неуверенным почерком Ринслет, был таким же важным, как и тот, что они получили. А спустя несколько недель пришло новое письмо. И с этого момента всё закрутилось: Ринслет, обретя силы, начала писать сама. Каждый раз, когда в почтовом ящике оказывался новый конверт, её глаза загорались так, словно она открывала подарок на праздник. Теперь, когда почтовый ящик пустовал, тревожные мысли преследовали Ризу назойливыми тенями. Неужели дети поругались? Или Рин просто потерял интерес к переписке? Риза никак не могла выбросить эти мысли из головы. Она прекрасно знала, как важны были эти письма для Ринслет. Каждый конверт, каждая строка были для девочки настоящим светом в темноте. Маленький лучик солнца в жизни её дочери, который помогал ей держаться и не утонуть в бесконечной серости боли и слабости. А что, если этот свет погас? Она сидела на диванчике в гостиной, сжимая в руках книгу, но даже не пыталась её читать. Слова перед глазами превращались в расплывчатые линии, а мысли уплывали, разбиваясь о громкий, навязчивый ритм барабанов, доносящихся со второго этажа. Сколько же это будет продолжаться? Где-то в прихожей звякнула задетая вешалка – Джитта принесла выглаженные рубашки Роя и сложила их на спинку кресла. На кухне лениво гудел холодильник, в котором размораживались котлеты с соусом, что кухарка оставила ещё в понедельник. Из окна виднелся сад, где Адлер обрезал старые ветки липы, прекрасно зная, что хозяевам не до зелени. И каждый звук – как иголка под кожу. И мальчик ведь знает, как это раздражает, и всё равно продолжает. Почему? Ради чего? Неужели он настолько… эгоистичен? Сын, конечно, проигнорировал все просьбы Роя перенести эту проклятую установку в гараж. Этот звук был как молоток по нервам, стучащий с пугающей регулярностью. День за днём, вечер за вечером. Уже несколько месяцев Риза чувствовала себя натянутой струной, готовой порваться от любого лишнего движения. Вредный мальчишка. Избалованный. Её сын, её головная боль. Она бросила раздражённый взгляд на потолок, над которым сидел виновник этой какофонии. В коридоре мелькнул силуэт Джитты – та тихо собирала пыль, стараясь не шуметь, чтобы не попасть под горячую руку хозяйки. На кухне изредка хлопала дверца холодильника – Вандер проводила ревизию по срокам годности. Трейн всегда был таким: упорным, упрямым, настойчивым. С самого детства он умел добиваться своего, но не через слёзы или истерики, как другие малыши, – нет. Это было что-то другое, такое тихое, почти незаметное упорство, от которого у неё часто опускались руки. Если он чего-то хотел, он всегда находил способ получить это, и никто не мог его переубедить, даже она или Рой. Риза тяжело вздохнула. Как же они с Роем это упустили? Сколько раз она закрывала глаза на его выходки, успокаивая себя тем, что он ещё ребёнок и это просто детские шалости? А Рой? Сколько раз супруг, тяжело вздыхая, отпускал сына без наказания, говоря: «Ну ладно, он поймёт потом»?.. Но только это их «потом» так и не наступило. «Потом» растянулось на годы, и теперь перед ними был взрослый парень, привыкший получить всё, что хотел. Они оба потакали ему, проявляли излишнюю снисходительность, опасаясь быть слишком строгими с долгожданным ребёнком. И вот теперь пожинали плоды своей нерешительности. Она понимала это, хотя признаться самой себе в ошибках было мучительно. Но строгость – это не жестокость. Это необходимость, особенно с такими людьми, как Трейн. Он слишком хорошо знал, как надавить на их слабости и как вынудить их уступить. И они даже позволяли ему это делать, снова и снова, год за годом. Она снова бросила взгляд на потолок, мечтая о каких-нибудь сверхъестественных способностях, что позволили бы ей прожигать взглядом дыры. Особенно в том месте, где стояла барабанная установка. Наверху, среди кучи музыкальных инструментов и проводов, Рой недавно велел проложить звукоизоляцию, но – как и всё в этом доме – всё застопорилось: подрядчик так и не пришёл, а Джитта боялась даже напоминать об этом. И барабаны продолжали звучать так, словно он играл на них прямо в гостиной. Сейчас уже слишком поздно перевоспитывать Трейна. Он уже взрослый мужчина, привыкший, что всё в мире вращается вокруг его желаний. Они сами сделали его таким. Она и Рой. И теперь приходилось смотреть правде в глаза, без оправданий и без попыток переложить вину на кого-то другого. Но второй такой ошибки она не допустит. Её взгляд смягчился, остановившись на Ринслет. Девочка сидела на ковре, увлечённая сборкой мозаики, и каждое движение её тонких пальцев было точным, почти механическим. Маленькая и хрупкая, за свои годы она уже испытала больше боли, чем кто-либо должен был пережить. С утра к ней приходил преподаватель, но занятия пришлось прервать, потому что Ринс быстро устала, и теперь оставшиеся карточки с модальными глаголами лежали на подоконнике, рядом с вазой, где уже неделю стояли срезанные розы. Ринслет заслуживала лучшего будущего. Риза понимала, что её задача как матери – показать дочери, как быть сильной, но при этом не терять доброты. Как быть смелой, но оставаться понимающей. Её дочь должна знать, что в жизни важны не только её собственные желания, но и чувства других людей. Она не позволит Ринс вырасти эгоисткой. Не сейчас, не когда девочка только начала возвращаться к жизни. Ещё один громкий удар по тарелкам наверху заставил её вздрогнуть, разрывая все мысли. Звук эхом разнёсся в её голове, заставляя её стиснуть подлокотник дивана. Раздражение нарастало, словно кипящая вода, готовая вылиться через край. Сколько это ещё будет продолжаться? Каждый день одно и то же! - Чёрт возьми, - пробормотала она себе под нос. Если Трейн не успокоится и не перестанет, она лично сейчас возьмёт эту сраную барабанную установку и выкинет её в гараж. Хоть сейчас. И пусть он попробует возразить и что-то сказать! Пусть только попробует вернуть её обратно! Почти машинально перелистывая страницы книги, Риза время от времени бросала взгляд на дочь. Ринслет продолжала увлечённо собирать паззл. Её тонкие пальцы ловко подбирали детали, уверенно соединяя их в яркую картинку. Это было больше, чем просто игра. Каждый кусочек паззла, который девочка подбирала, был маленькой победой, символом её восстановления и борьбы с тем, через что ей пришлось пройти. На кухне зашипел чайник – кухарка, видимо, оставила воду на вечер, чтобы Ризе не приходилось возиться. Пахло тушёными овощами и мылом, которым недавно Джитта отдраила полы. Дочка больше не выглядела измученной. Её лицо обрело чуть здоровую полноту, а на щеках даже появился лёгкий румянец. Она снова выходила на улицу, снова качалась на качелях в саду и снова радовалась солнечным дням, что с приходом сентября становились реже. Но стоило Ризе посмотреть на неё подолгу, как сердце сразу же начинало щемить. Эти перемены стоили слишком дорого, и воспоминания о том, как они к ним пришли, всё ещё никак не отпускали. Она до сих пор помнила ту ночь, когда её материнская «поправка» чуть не стоила девочке жизни. Она увеличивала дозу обезболивающих, отчаянно надеясь облегчить её страдания, но её попытки обернулись катастрофой, которая могла бы облегчить страдания навсегда. Передозировка привела к галлюцинациям и безумным словам, которые тогда сорвались с губ Ринслет. И эта ночь навсегда осталась в памяти: Риза сидела на холодной крышке унитаза, захлёбываясь слезами и соплями, зарывая лицо в ладони и ненавидя себя за то, что, пытаясь помочь, едва не добила собственного ребёнка. С тех пор она поклялась больше не доверять собственным инстинктам. После того тяжёлого разговора с доктором Зиверсом, она сократила дозу до рекомендованной и заменила лекарства на более щадящие, которые выписал Рихард. Но облегчение от того, что дочь избежала худшего, всё равно длилось недолго, потому что каждый вечер заканчивался мучительными процедурами с капельницей, которая лишь ненадолго заглушала боль, но не приносила настоящего облегчения. Перелом наступил после ещё одного удара. Молодой ординатор, явно не стесняясь, заявил Рою, что повышенные дозы обезболивающих разрушают костный мозг Ринслет, и этот их разговор превратился в бурю дома: Рой сорвался, обвинил её в беспечности, а она кричала, что у неё не было другого выхода. Их спор закончился тем, что Риза вообще прекратила ставить вечерние капельницы. И это решение далось ей тяжело, но другого пути она не видела. Потом появился донор, и еженедельные переливания крови стали спасением, и с каждым днём Ринслет становилась сильнее. Она снова смеялась, больше времени проводила на свежем воздухе, а её глаза вновь обрели блеск. И Риза едва сдерживала слёзы, наблюдая за этими переменами, но в душе всё равно понимала: это лишь временное затишье. А вот с Роем дела обстояли куда хуже. Он стал больше уставать. Его шаги в коридоре звучали тяжелее, чем прежде, а по вечерам он молча падал на кровать, избегая ужина и разговоров. Его лицо бледнело с каждым днём, а под глазами залегли глубокие тени. Риза видела, как он теряет силы, но не понимала почему. Рой больше не был тем человеком, которого она знала. Каждый раз, наблюдая, как он закрывает глаза сразу же, едва коснувшись подушки, она задумывалась об этом. Его решимость и энергия, когда-то освещавшие всё вокруг, словно угасли. Сердце болезненно сжималось каждый раз, когда он, не глядя на неё – обнажённую и сгорающую от желания, – говорил, что просто устал и ничего у них сегодня не получится. Риза пыталась себя убедить, что это просто последствия его работы, что нагрузки и давление на него стали в разы сильнее, и он не выдерживал и ломался. Но она всё равно знала, что что-то было не так. Что-то, чего она всё ещё не видела. Тем не менее, даже если Ринслет уже не нуждалась в вечерних капельницах, Риза всё равно чувствовала, как над их семьёй нависает нечто большое и неизвестное. Улучшения дочери приносили облегчение, но одновременно с этим тревога за Роя становилась всё сильнее. - Да всё не то, трахни тебе чёрт! – внезапно воскликнула дочка, стукнув кулаком по мозаике, отчего вся картина рассыпалась, а цветные детали разлетелись по всему ковру. – Тут не хватает четыре детали! Риза оторвалась от книги, так и не сумев вникнуть в сюжет, и её взгляд сразу стал строгим. Она медленно опустила её на колени и, не скрывая своего разочарования, укоризненно посмотрела на дочь. Тот резкий выпад, словно электрическим током пронзивший тишину комнаты, не мог остаться незамеченным. - И кто же тебя научил ругаться? – спросила она спокойно, но чувствуя, как внутри всё сжалось. Сначала Трейн со своей проклятой установкой, теперь ещё и девочка. Ринслет тут же покраснела, и её лицо стало почти пунцовым. Вот это было неожиданное зрелище: ещё недавно девочка казалась бесцветной и слабой, а сейчас её румянец выглядел почти здоровым, снова напоминая о том, сколько же сил ушло на её восстановление. - Я случайно… - произнесла девочка с лёгким замешательством, теребя край своего любимого свитера. Её голос едва слышался, будто она боялась, что любой звук только ухудшит ситуацию. – Я это от Трейна… Он же всегда так говорит. Риза, впрочем, уже и сама поняла, кто был источником этих слов. Трейн, как всегда, не мог удержаться, чтобы не использовать свою любимую «лёгкую» брань, в которой, наверное, даже не видел ничего страшного. Но она знала, чем такие слова заканчиваются. Знала, как часто он получал подзатыльники от Роя за свои неудачные выражения. Но если с Трейном ещё можно было как-то справиться, то с Ринслет – нет. Она была другим ребёнком, хрупким и чувствительным. И в её случае подзатыльник был бы просто недопустим. Трейн, похоже, думал, что его «весёлые» словечки – это безобидно. И он явно не понимал, что Ринслет – это не он. Что она впитывает каждое слово, как губка. И что она слишком чувствительна, чтобы переносить такой мусор. Чёрт возьми, Трейн Мустанг, ты вообще хоть когда-нибудь думаешь, прежде чем говорить? - Не говори так больше, ладно? – тихо сказала она, возвращая взгляд к книге, но всё равно теперь её мысли были далеко. Ринслет, после того как услышала это простое напоминание, лишь вяло кивнула в ответ, как-то неуверенно и почти растерянно. Это был такой ответ, как будто она старалась сделать что-то правильно и угодить, но не знала как. Риза снова погрузилась в чтение, но слова перед глазами теперь совсем потеряли смысл. В голове вертелись мысли о том, как они с Роем воспитывают детей и как их собственные ошибки неосознанно передаются потомкам. С каждым днём Ринслет становилась всё более самостоятельной, и это радовало её, но и одновременно пугало. Она уже не могла быть уверена, что всё, что она делала, всегда было верным. Трейн уже был тем самым живым напоминанием о том, что она сделала что-то неправильно. Звон тарелок и настойчивый ритм барабанов сверху продолжали разрывать воздух. Как бы она ни пыталась читать, шум не оставлял ей ни единого шанса. Он заполнил голову, давил на виски, превращая каждый звук в гвоздь, вбиваемый прямо в череп. Поэтому она не сразу услышала настырный стук в дверь. Только когда удары стали громче и настойчивее, почти требовательнее, она насторожилась. В доме внезапно стало неуютно, как будто снаружи собиралась буря, и вот-вот двери распахнутся сами по себе. И тут краем глаза она заметила движение: кто-то тенью скользнул у приоткрытого окна. Кто это? Что им нужно? Здесь никто не ходит просто так. Тело моментально напряглось. Мгновение – и она подскочила с места. Как будто всё вокруг остановилось, и мир сузился до одного единственного действия. Пистолет. Верхняя полка серванта. Она даже на ощупь знала, где лежит оружие. Сверху – пистолет, ниже – документы, а на самой нижней полке в беспорядке валялись старые газеты, которые Джитта всё никак не выбрасывала. Её рука метнулась туда быстрее, чем разум успел осознать опасность. Холодный металл привычно лёг в ладонь, сразу став продолжением её самой, и с едва слышным щелчком она сняла его с предохранителя. Охрана находилась только на въезде в их небольшой посёлок, обеспечивая лишь поверхностное чувство безопасности. Конкретной защиты их дома не было. Потому что их дом был их крепостью, местом, где они всегда чувствовали себя в безопасности. И они считали, что способны защитить себя сами. По крайней мере, так казалось. За годы относительного спокойствия, которые принёс Мустанг своим правлением, тревога притупилась и бдительность ослабла. Они привыкли к этому спокойствию, к этому комфорту, не замечая, как незаметно стёрлась грань между реальной безопасностью и жалким самоуспокоением. И вот теперь кто-то решил использовать эту уязвимость. И дом больше не казался крепостью. - Мама? – слабый голос Ринслет вырвал её из мыслей. Девочка, увидев, что мама схватилась за пистолет, тоже сразу среагировала и без лишних слов спряталась под стол, в панике задев с его края горшок с цветком, который с глухим стуком упал на ковёр, рассыпав землю тёмным пятном. Но сейчас это всё было не важно. Всё внимание Ризы было сосредоточено на том, кто мог быть за дверью. Она сможет. Сможет их защитить. Даже если это будет последнее, что она сделает. Силуэт у окна снова мелькнул. Он скользнул ближе, и теперь Риза могла различить контуры женской фигуры. Это не была случайность. Кто-то явно пытался проникнуть в дом. - Только попробуй, - пробормотала она, сильнее сжимая пистолет. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в ушах глухими ударами, но она всё равно держалась уверенно. Она медленно шагнула в сторону окна, подняв пистолет на уровень плеча, готовясь к выстрелу. Каждый шаг звучал слишком громко в собственных ушах, а каждый вдох казался тяжёлым. И в этот момент барабаны на втором этаже внезапно смолкли, и резкая, звенящая тишина накрыла дом, словно звук исчез из этого мира. Эта тишина была неправильной, слишком полной, слишком гнетущей, и она давила на виски, заставляя сжиматься грудь. Риза застыла, слушая, как её собственное дыхание становится громче в этом странном наступившем безмолвии. Что-то изменилось, но что именно – она так и не могла понять. Стук повторился. На этот раз он был более настойчивым, более требовательным. Риза замерла, когда удары в дверь стали такими громкими, способными разрушить её спокойствие. Это был последний шанс: отворить дверь или ждать, когда её выбьют. Тот момент, когда всё решается за одну секунду. Сердце стучало так сильно, что его биение эхом разносилось по всему дому. Внутри всё похолодело, даже кровь отлила от лица. Заложило в ушах. Адреналин хлынул в кровь, затуманивая мысли и заглушая здравый смысл, но она заставляла себя не поддаваться панике. Здесь был её дом. Её дети. И теперь ей нужно было действовать. Не было места для сомнений, не было времени на страх. Она знала: сейчас она или защитит их, или всё потеряет. Медленно Риза двинулась в коридор, где из-за стены в темноте мог скрываться любой незнакомец с любыми намерениями. Оружие в руке тяжело оттягивало вниз, но эта привычная тяжесть придавала ей уверенности. Металл приятно холодил ладонь, а лёгкое поскрипывание стальной рукоятки напоминало о том, как она привыкла доверять этому оружию. Тревога сдавливала живот, но она не позволяла себе остановиться. Не было пути назад. В голове даже промелькнула мысль нажать комбинацию клавиш на телефоне, чтобы подать сигнал о помощи. Это могло бы их спасти, но что, если уже поздно? Что, если этот шаг приведёт к ещё большим неприятностям, если они заметят её попытку? Что если она окажется фатальной? Она замерла на мгновение, сбиваясь с мыслей, и почти не заметила, как Ринслет бросилась следом за ней. Девочка с тревогой оглядывалась на открытое окно, где недавно мелькала чужая тень, и быстро, с решимостью, схватила швабру из шкафа. Как будто она могла сражаться своими тоненькими ручками. Она, казалось, даже не понимала, что для неё это оружие – слишком лёгкое и беспомощное, чтобы противостоять тому, кто решит войти. Но Риза не могла не увидеть, как её дочка отчаянно сжимала её, словно от этого мог зависеть её собственный мир. И всё равно она не могла позволить Ринслет быть в опасности. Они подошли к двери. Риза даже уже не замечала, как крепко сжимает пистолет. Пальцы не слушались, но инстинкт был сильнее. В голове проносились воспоминания о том, как раньше, во времена её молодости всё это было такой обыденностью. И как раньше не было времени на страх или сомнения. Каждое движение было отточенным и уверенным. Только сейчас всё было иначе. Стук повторился, и теперь, стоя перед дверью, Риза знала, что их относительно спокойная жизнь может измениться за одну секунду. И это был последний аккорд перед бурей. - Слушайте, негоже императора ждать заставлять! - раздался возмущённый голос с лёгким и почти насмешливым акцентом за дверью, нарушая напряжённое ожидание, подобно грому среди ясного неба. Тон был настолько непринуждённым, что казалось, это вовсе не было частью их реальности. – Госпожа Мустанг, ну хватит тыкать в дверь пистолетом. Я Вам мужа, между прочим, привёл! Риза замерла, как статуя, едва сдерживая весь рой эмоций, угрожающих вырваться наружу. Рука медленно опустила пистолет, но напряжение в плечах, стиснутые зубы и горячее дыхание выдавали её внутреннюю борьбу. Это шутка? Нет, это невозможно. Или возможно? Если так, то почему он здесь? Дрожь всё ещё не оставляла, но она заставила себя собраться и расслабиться. Глубокий вдох. Это было всё-таки не то, что она ожидала, и она едва сдержала нервный смешок, который вырвался, как только она поняла, что её страх был напрасным. Конечно, никто бы не смог проникнуть в их отдалённый дом, где каждое движение отслеживалось через замысловатые алхимические круги. На въезде в их маленький посёлок стоял контрольно-пропускной пункт, который защищал их от любого нежелательного вторжения. Честно говоря, её тревога была излишней. Никто не мог бы подойти так близко, чтобы угрожать им. Единственным исключением, наверное, могли бы быть предательство охраны или революционеры, но Рой за всё это время пока не давал поводов для таких крайностей, чтобы спровоцировать народный гнев, и её настороженность казалась теперь чрезмерной. Но как только Риза открыла дверь и увидела перед собой фигуру императора Сины, всё стало совсем непонятным. Его присутствие в доме Мустангов было не только неожиданным, но и даже выбивало из колеи. Нахождение императора Сины здесь, а не в зале приёмов, казалось самим воплощение абсурда. Она застыла в дверном проёме, не в силах двинуться. - Что произошло? – выдавила из себя она. Её голос был едва слышен, смешанный с тревогой и растерянностью. Она боялась услышать ответ, но ещё больше боялась не узнать правды. Всё, что она могла сейчас понять – произошло что-то ужасное, и это было только начало. Линг Яо заулыбался с таким видом, будто только что вернулся с расслабленной прогулки. Он помахал свободной рукой, будто это был самый обычный визит. Его видимое спокойствие было оскорбительным, почти раздражающим, на фоне кошмара, который развернулся в её доме из-за него. Другой рукой он бережно придерживал президента Аместриса, который выглядел так, будто с трудом держался на ногах. Его лицо было белым, а глаза – пустыми, не выражающими ничего, кроме усталости. Женщина, стоявшая рядом – Риза прекрасно помнила её лицо, хотя имени всё ещё не могла вспомнить, - сдержанно кивнула. Её взгляд был холодным и почти равнодушным, когда она прикоснулась пальцем к щеке Мустанга, словно проверяя его состояние. Сам Рой выглядел ужасно. Его лицо, обычно такое оживлённое, сейчас было почти белым, как мрамор. Под глазами темнели глубокие круги, словно чёрные ямы, куда исчезла вся его энергия. Его обычно уверенная осанка исчезла, и теперь он стоял наклонённым, словно под тяжестью невидимого груза, а движения были настолько вялыми, что казалось, он мог рухнуть в любой момент. Риза вглядывалась в него, и мысли вихрем проносили в голове. Как же она раньше не замечала-то этих признаков? Но ведь утром он уходил из дома совершенно здоровым! Тогда он выглядел как всегда и был полон сил, после крепкого сна, даже смеялся. Говорил, что у него будет встреча с императором Сины, впервые за долгое время с лёгкой улыбкой обсуждая свою работу. Она пыталась вспомнить каждую деталь утра, как будто это могло объяснить, что же с ним произошло. Он ведь тогда ещё успел выслушать короткий доклад приехавшей экономки – та жаловалась, что Адлер опять перелил клумбы у парадного крыльца, а Вандер просила увеличить поставку свежих продуктов. Рой как всегда отмахнулся, улыбнулся дочери за завтраком, рассеяно поправил галстук и, уходя, поцеловал Ризу в висок. Всё было как обычно. Куда всё это делось? Где его привычная уверенность? - Давление упало, - пояснил Линг Яо, как будто это не было очевидным. Его спокойствие было настолько чуждым в этой ситуации, что казалось почти издевательским. Он передал мужа в её руки, хотя сам всё ещё придерживал его за плечи, чтобы тот не упал. Она крепче обняла Роя, чувствуя, какой он тяжёлый. Даже несмотря на то, что его поддерживали сразу трое, он всё равно едва держался на ногах. Её ладонь осторожно коснулась его лица. Кожа была горячей и обжигала, как раскалённый металл. Он был живым факелом, а эта жара пронизывала до костей. - Рой? – позвала она, хлопая его по щеке, надеясь на хотя бы малейшую реакцию. Но он не ответил. Его губы чуть дрогнули, но слова так и не вырвались наружу. Тишина была настолько глубокой, что её почти можно было почувствовать. Его глаза не открылись. - Ну, знаете, мы обсуждали с ним альянс, а он, видимо, решил, что нашему союзу не хватает драматического финала, - продолжал Яо, говоря всё так же спокойно и шуточно. И эта его лёгкость была пощёчиной: неуместной, болезненной и обжигающей. – В общем, в конце он поднялся, чтобы пожать мне руку, и… вот наш друг решил, что лучшее место для обморока – прямо передо мной. Она слушала его, но в голове уже складывались фрагменты мрачной картины. Его усталость за последние недели, бледность, ночи, когда он просто падал в постель, даже не поговорив с ней... Всё это постепенно превращалось в катастрофу с каждым днём, и она, поглощённая заботами о дочери, не замечала, как он разрушается. И ведь прачка недавно пожаловалась, что рубашки господина Мустанга стали пачкаться кровью у манжет, но Риза отмахнулась, решив, что это просто следы от красного вина. Взгляд мельком остановился на Ринслет. Девочка стояла в дверном проёме, продолжая слабо сжимать швабру в руках, и её лицо было таким обеспокоенным, таким взрослым и серьёзным, как будто она понимала больше, чем могла бы для своих одиннадцати лет. Её щёки чуть покраснели, в глазах появился какой-то непередаваемый блеск, словно жизнь вернулась к ней. Это было чудо. Но это чудо и эти перемены теряли свою прелесть, когда она снова взглянула на Роя. Он стоял перед ней как тень – измождённый и сгорбленный, словно человек, который отдал всё, что у него было. Он стоял и был не в силах даже поднять голову, потому что отдал больше, чем мог. - Он отказался ехать в больницу, - добавил Линг с лёгкой усмешкой. – Сказал, что его там «прибьют». Паззл сложился, и сердце сжалось. Она уже знала ответ, и он оказался таким очевидным, что она почувствовала себя слепой. Слишком долго она не задавала лишних вопросов, слишком доверяла его молчанию и той видимой бодрости, которую он так старательно демонстрировал. Но вот теперь, когда все карты раскрылись, стало ясно – всё это время Рой был тем самым донором для их дочери. И постоянные переливания крови, из-за которых состояние Ринслет пошло на улучшение, и внезапные частые выходные, которые он начал брать, якобы чтобы быть ближе к семье – всё это было частью этой страшной игры, в которой он был готов отдать последнюю каплю своей жизни. Он скрывал от неё боль, скрывал своё разрушение. - Какой же ты идиот, Рой, - прошептала она едва слышно, и её голос дрожал от переполняющих чувств. Она не могла сразу переварить эту догадку, не могла до конца осознать, как он мог всё это скрывать. Почему он ничего не сказал? Почему решил сделать это втайне? Его упрямство, его постоянное желание всё решить самостоятельно – всё это всегда приводило к последствиям, но на этот раз ставки были слишком высоки. Она смотрела на мужа, в голове роились вопросы, как осиное гнездо, но времени на размышления не было. Рой нуждался в помощи, и это сейчас было главным. Если её догадка верна, если он действительно истощил себя ради Ринслет, его нужно срочно показать Зиверсу, пока не стало слишком поздно. - Похоже, у меня она действительно развилась, - едва слышно произнёс Рой. Его голос был таким слабым, почти неразличимым, как шёпот ветра. Он был настолько вялым, что отпусти его сейчас – и он точно упал бы с крыльца в клумбу, не в силах удержаться на ногах самостоятельно. – Этот щенок Хартманн предупреждал… - О чём предупреждал Хартманн, Рой? – мягко спросила Риза, пытаясь привлечь его внимание, но сердце уже сжалось в предчувствии худшего. Она всё ещё старалась не показывать тревогу, хотя радость от того, что он хотя бы ответил, начала смешиваться с нарастающей паникой. - Что у тебя развилось, Рой? – повторила она уже строже, и её голос стал твёрдым, но в нём всё ещё звучала нежность. Она аккуратно взяла его за подбородок, направив лицо к себе, чтобы поймать его блуждающий взгляд. На мгновение его глаза, казавшиеся пустыми, сфокусировались на ней, и в них мелькнуло что-то похожее на сожаление. Не за себя. За то, что так долго молчал. За то, что она не знала. - Анемия… - выдохнул он, и это слово, казалось, вылетело из него с последними остатками сил. – Анемия развилась, - повторил он чуть чётче, но голос был таким слабым, что Риза едва различила слова. И в этот момент он резко обмяк в её объятиях, словно марионетка, у которой вдруг оборвались ниточки. Весь его вес, такой чужой и тяжёлый, рухнул прямо на неё. - Рой! – она охнула, едва успев удержать мужа, и её ноги подогнулись от неожиданной тяжести. В панике она старалась не выпустить его, но понимала, что сама долго не выдержит. Яо среагировал мгновенно. Он шагнул вперёд и, ловко перехватив Мустанга, освободил её от этой ноши. Его движения были быстрыми и отточенными, словно он уже знал, что такое случится. Она стояла, ошеломлённая, не успев даже выдохнуть, как он уже поддерживал её мужа. - Мамс! – раздался голос Трейна с лестницы. Он смотрел на них с недоумением и напряжением, которые пытался скрыть за показным спокойствием. – Я звоню Зиверсу, - твёрдо сказал он, не дожидаясь ответа. Риза только коротко кивнула, не в силах отвести взгляд от супруга. Вот какого дьявола он не хочет ехать в больницу? Почему всё держит в себе, а теперь приходится скрывать это ото всех? - Давайте перенесём его в спальню, - спокойно предложил Яо, и его сопровождающая молча кивнула. Они осторожно повели Роя через дом, буквально таща его, пока ноги её мужа лишь номинально касались пола. По лестнице они поднимались с предельной осторожностью, и каждый шаг был напряжённым и неловким. Риза шла следом, готовая броситься вперёд, если бы Рой вдруг снова рухнул, как это случилось раньше. Когда они, наконец, уложили его на кровать, Линг всё так же сдержанно поклонился. - Мы будет поблизости, если понадобится помощь, - сказал он, и его женщина последовала за ним, прикрывая за собой дверь. Как будто они только что исполнили какую-то рутинную задачу, а не пытались спасти жизнь. За дверью кто-то тихо прошёл по коридору – наверное, кто-то из персонала, привлечённый шумом, – но, увидев, что случилось, тоже поспешил удалиться, оставляя их наедине. И тишина в комнате накрыла неожиданно тяжёлым грузом. Её супруг лежал перед ней, такой уязвимый и такой чужой в своей слабости. Только его тяжелое, прерывистое дыхание наполняло спальню. Она присела на край кровати, и пальцы подрагивали, пока она расстёгивала пуговицы его рубашки. Каждое движение казалось нелепо медленным. Она честно пыталась сосредоточиться, но разум отказывался подчиняться. Как такое могло случиться с ним? Почему молчал, пока не стало поздно? - Ну какой же ты идиот, - снова прошептала она, снимая с него одежду, пока он не остался в одном нижнем белье. Руки остановились. Она разглядывала его, и на мгновение ей даже показалось, что это не он, а какой-то незнакомец с обескровленным лицом и осунувшимися чертами. Кожа стала такой бледной, а руки словно стали тоньше за эти недели. Всё это время он отдавал себя, капля за каплей, а она не видела и не замечала, как он угасает. Она прикоснулась к его плечу, проверяя, действительно ли он здесь с ней или всё это просто плохой сон. И что же ей теперь делать? Ну почему он ничего не сказал? Почему решил всё скрывать? Почему всегда всё несёт в одиночку? Его упрямство – этот его проклятый принцип «я сделаю сам» – всегда выводило её из себя, но сейчас это было даже больше, чем просто раздражение. Сейчас она боялась. Боялась, что слишком поздно. Боялась, что она не успеет. Она встала и, быстро сбегав в ванную, достала из бельевого шкафа полотенце. В голове было пусто, только этот ужасный жар Роя, от которого невозможно убежать. Смочив полотенце прохладной водой, она отжала его и вернулась к кровати. Аккуратно протирая лицо супруга, убирая выступивший пот, она позволила мрачным мыслям снова пробиться на поверхность. - Вот какого дьявола ты натворил, Рой? – прошептала она, проверяя его пульс – слабый, но, по крайней мере, стабильный. Её ладонь легла на его грудь, чувствуя едва различимые движения грудной клетки. Сердце билось тихо и медленно, и это немного успокоило. Но всё равно эта медлительность… Его лицо по-прежнему оставалось бледным, а на лбу снова заблестели капли холодного пота. Риза машинально вытерла их краем полотенца и достала из комода плед. Она укрыла его, заботливо расправляя ткань, как будто это могло защитить его от того, что уже произошло. На прикроватной тумбочке стояла миска с лимонами, которые Вандер оставила ещё утром, напоминая, что нужно будет заварить чай с мёдом, чтобы, как она сама сказала – «господин президент не надорвался». Какая же ирония! Она опять присела рядом на край кровати. Руки, сложенные на коленях, подрагивали, и она прижимала их к себе, пытаясь подавить беспокойство. Глаза остановились на лице Роя: теперь оно было таким чужим – обескровленным, осунувшимся, будто каждую черту вырезали изо льда. Она провела пальцем по его щеке, почувствовав жар, который сейчас был не его силой, а слабостью, – и это ощущение обожгло её изнутри. Как он мог это скрывать? Как мог не довериться ей, когда они всю жизнь были одной командой? С другой стороны, она ведь сама недавно думала о том же. Она ведь тоже хотела защитить их – его и Ринслет. Хотела всё решить тихо, не ставя его перед выбором, не давая ему даже шанса вмешаться. А теперь этот выбор был уже сделан за них обоих, и они не могли вернуться назад. Риза обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, сковавшую тело. Внутри бушевала буря. Мысли путались, а злость и вина боролись за первенство. Она не могла поверить в то, что происходит. Тогда она сама приняла решение, что, если бы могла, то отдала бы всё ради их спасения. Она ведь была готова на всё – даже на то, чтобы стать расходным материалом, если бы это означало, что Ринслет будет жить. Но этот хладнокровный мудак Зиверс оставил её без какого-либо выбора, сказав, что она бесполезна в этом плане, и что если случится что-то серьёзное, то именно тело Роя будет использовано. Тогда это казалось лишь гипотетической угрозой. Далёкой. Почти невозможной. Но сейчас это уже было реальностью. Потому что судьба всё же сыграла свою жестокую шутку, а Рой пошёл у неё на поводу и стал сдавать кровь, отдавая своё здоровье и свою жизнь. Он не должен был знать. Не должен был. Но, как оказалось, они оба были готовы к одним и тем же жертвам. И эта проклятая игра уже началась. Дверь в спальню распахнулась с таким оглушительным грохотом, что Риза вздрогнула и перепрыгнула с кровати на стоящее в углу кресло, освобождая место. На пороге стоял доктор Зиверс, злой, как никогда. Его неизменный оранжевый чемоданчик угрожающе покачивался в руке, а в голубых глазах читалось откровенное раздражение, готовое вырваться наружу. - Ага, конечно, вот он лежит, герой хренов, - он подошёл к Рою, бросив чемоданчик на прикроватную тумбочку с таким звуком, будто хотел её сломать. – Ну и что вы, мать вашу, думали? Всё, значит, молодцы, да? Он раскрыл чемоданчик резким движением, и в комнату ворвалась тихая симфония металлического лязга, шороха стерильных пакетов и зловещего стука инструментов друг об друга. Зиверс достал тонометр и, не утруждая себя предупреждениями, обмотал манжету вокруг руки Роя. Холодная ткань плотно обхватила его бледное предплечье. - Рассказывайте, как долго он валится с ног? – он подключил насос и со злостью взглянул на Ризу, словно она снова была виновата в происходящем. - Он не говорил, - тихо ответила Риза, с трудом сдерживая вспыхивающий внутри гнев. Накачивание шло быстро, и она едва успела заметить, как пальцы супруга чуть дёрнулись. - Конечно, не говорил! – фыркнул Зиверс, наклоняя к прибору, всматриваясь в показатели, а потом принялся снимать манжету. – Этот идиот решил, что высасывать из него кровь – это же прекрасная идея, - каждое слово резало слух острым ножом. – А второй идиот, - он обернулся к ней, указывая пальцем, - это Вы, госпожа Мустанг. Что, тоже думали, что всё само пройдёт? Риза вспыхнула и вцепилась пальцами в подлокотник кресла, царапая ногтями дерево. В горле застряли слова, которые она всё же не позволила себе произнести. Зиверс убрал тонометр в сторону и тут же взял Роя за кисть, проверяя пульс на запястье. Едва заметный тик в его скуле подтвердил самое худшее. Риза кусала губы и наблюдала, как он, хмурясь, снова открыл чемодан и достал маленький ланцет, ловким движением проколов палец. Маленькая капля крови появилась на кончике, и он, привычно нахмурившись, капнул её в пробирку, которую сразу же спрятал в чемоданчик. Риза продолжала сидеть неподвижно, наблюдая, как он достаёт стетоскоп и склоняется над грудью её мужа, перемещая явно холодный диск по его коже. И чем больше он вслушивался в его дыхание, тем всё больше хмурился. - Давление чуть ли не на нуле. Пульс – как у дохлого голубя. Лёгкие работают, хвала небу, но кровь явно едва прокачивается, - он снова бросил на Ризу укоризненный взгляд, полный негодования, откладывая стетоскоп в сторону. – И Вы это, конечно, не заметили? Как она могла это заметить, если он всё скрывал? Ярость закипала в груди, требуя вырваться наружу, но вместо этого она лишь тихо проговорила: - Он говорил, что всё в порядке. - В порядке! – Зиверс рассмеялся сухим и злым смехом. – Да у вашей семейки, похоже, диагноз «в порядке» передаётся по наследству! Риза молчала, наблюдая, как Рихард уже готовил шприц для забора крови из вены. Его движения как всегда были быстрыми и точными, потому что он видел такие ситуации слишком часто. Игла легко вошла в кожу, и кровь медленно заполнила шприц, тёмная и густая. Она опустила взгляд на Роя. Он по-прежнему лежал неподвижно, и его дыхание, едва слышное, тяжело поднимало грудную клетку, пока Зиверс зажимал место прокола ватой и затягивал лейкопластырем. Вот как ты могла это упустить? Ты же должна была видеть, ты должна была остановить его! - А этот Хартманн, - продолжал шипеть Зиверс, пока обрабатывал вторую руку Роя спиртовой салфеткой. – Бестолочь! Вот кого надо к суду привлекать. Согласиться на такую авантюру, не подумав о последствиях! Хартманн… Тот мальчишка, который ещё совсем недавно получил диплом и уже хвалился тем, что попал к Зиверсу в команду ассистентом? Риза пересекалась с ним пару раз, когда Рихард не мог принять их лично, обучая своего второго ассистента. Впечатление от этих встреч было… мягко говоря, не очень. - Госпожа Мустанг! – резко окликнул её Зиверс, выпрямляясь со шприцем в руке. – Вы здесь или где? Мне нужно знать, сколько он сдал крови за последний месяц. - Я… я не знаю, - призналась она, чувствуя, что ком в горле стал ледяным, сжимая её так, что слова застревали. - Конечно, не знаете! – язвительно фыркнул Рихард. – Никто никогда ничего не знает, а потом все хватаются за голову, когда пациент умирает! Каждое его слово било по сердцу плетью, но она молчала и не возражала. Что тут скажешь? Зиверс был прав, и она была виновата в этой ситуации. И в этот момент она злилась на всех: на этого молодого, самоуверенного недоучку Хартманна, который позволил ситуации выйти из-под контроля; на Роя за его глупую веру, что он сможет справиться сам; и, больше всего, на саму себя за то, что была слепой и бессильной. Тем временем Зиверс уже ловкими движениями подключил капельницу. Игла снова плавно вошла в вену, и он поднял свою руку, цепко стиснув флакон с лекарством, чтобы раствор медленно стекал вниз. - Мне нужен штатив. И ещё девочка, - наконец сказал он, чуть смягчив тон, но недовольство не исчезло и всё ещё читалось в его глазах. – Я приведу его в чувства, это всё понятно. Но если Вы ещё раз увидите, что кто-то из вас, Мустангов, пытается поиграть в героя вместо того, чтобы прийти за помощью, я лично… - он не закончил фразу, только стиснул зубы и тяжело вздохнул. Риза молча проглотила эту угрозу. Чувство собственного бессилия сдавливало тисками. Тело казалось тяжёлым, сопротивляясь необходимости двигаться, но она медленно поднялась и вышла из спальни, стараясь держать себя в руках. Штатив стоял в комнате Ринслет, и она могла бы просто забрать его, но Рихард требовал ещё и присутствие самой девочки. Это было правильно. Ринс наверняка знала правду. В гостиной Ринслет продолжала собирать мозаику, переставляя кусочки, и теперь её движения были лишёнными прежней живости – было видно, что она думала совсем о другом. Трейн, развалившись рядом на полу и вытянув длинные ноги, скользнул взглядом по матери, но ничего не произнёс. Яо и его спутница молчаливо сидели на диване, наблюдая за ситуацией, прекрасно понимая, что происходит. - Мам, как папа? – робко спросила Ринс, подняв на неё глаза, в которых читалось беспокойство. И она медленно отложила очередной кусочек паззла, боясь услышать ответ. - Всё под контролем, - голос был твёрдым, хотя внутри всё так и клокотало, как в кипящем котле. – Пойдём со мной. Зиверсу нужен штатив, и он хочет поговорить с тобой. Ринс послушно кивнула, но её лицо стало ещё бледнее. Она поднялась с пола с неохотой, и её руки подрагивали, когда она теребила край своего свитера, пока они шли к её комнате. Риза быстрыми, уже заученными движениями собирала стойку, спрятанную за дверь за ненадобностью, а девочка стояла рядом, обхватив себя руками. - Скажи мне правду: ты ведь знала, что это отец сдавал кровь? – Риза пыталась говорить ровно, но внутри её всё переворачивалось. Наверное, слова всё равно прозвучали резковато, потому что Ринслет вздрогнула и замерла, прекратив теребить ткань. Её глаза мгновенно наполнились ужасом. - Мам… он просил меня ничего не говорить, - прошептала она дрожащим голосом, пряча взгляд. – Доктор Хартманн брал много... И пакеты были большие. Я… я не думала, что это так плохо для него… - Ты не виновата, - резко отозвалась Риза, но эти слова были адресованы не только дочери, но и ей самой. Ну вот что она сделала? Почему не остановила его? Почему не заметила сама? Она похлопала Ринслет по плечу, стараясь скрыть свой ужас, и глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться: - Всё будет хорошо. Когда они вернулись в спальню, Риза установила стойку рядом с кроватью, и Зиверс, едва взглянув на неё, буркнул что-то себе под нос и, крякнув, установил лекарство, сразу потирая затёкшую руку. - Сколько он сдавал? – спросил он коротко, как будто точно знал, что девочка в курсе. - Не знаю… - Ринслет сглотнула, её глаза расширились, а губы дрогнули. – Каждую неделю… иногда два раза в неделю… Каждую неделю… Иногда два раза... И ты позволила ему это делать, Риза. Ты позволила, а теперь всё выходит из-под контроля. Зиверс выругался, чуть не опрокинув штатив, и обернулся к девочке с выражением крайнего недоумения и раздражения. - Да невозможно! С такой частотой? - он покачал головой, пытаясь осмыслить услышанное, а потом резко уставился на Ризу. – Теперь понятно, почему анемия развилась настолько быстро. И это уже не средняя тяжесть. Если бы он продолжил ещё хотя бы неделю, то… Он не стал заканчивать фразу, но этого и не требовалось. Смысл был очевиден. Риза застыла, в очередной раз пытаясь понять, где же она допустила ошибку и как всё зашло так далеко. Разум попросту не успевал за обрушившейся волной вины. Она сделала глубокий вдох, но всё равно чувствовала, как холод пробежал по позвоночнику, сковывая её цепями. Ринслет замотала головой, и её голос задрожал: - Сначала они брали кровь, переливая сразу в меня. А потом… потом, если для меня уже было достаточно, они оставляли её в пакетах. Говорили, что это «про запас». - Кто говорил? – зашипел Зиверс, снова роясь в своём чемоданчике. - Сестра Хелен, - призналась Ринс и закусила губу. Её взгляд поник, она сама только что осознала, что происходило. – Я видела, как они заполняли целые пакеты… Один раз папа чуть не упал после такого. Но доктор Хартманн сказал, что это нормально и что ему просто нужно немного отдохнуть. Риза услышала последние слова, но уже почти не воспринимала их. Вся уверенность, всё спокойствие – всё рассыпалось, как карточный домик. Она прижала руку ко лбу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Правда была невыносима и обжигала её изнутри. Рой положил на кон своё здоровье. Он сделал это, как она и боялась. И никто – ни она, ни даже собственная дочь – не смогли его остановить. Идиот. Какой же ты идиот, Рой. Как они вообще до этого дошли? - Ладно, со своими придурками я разберусь сам, - голос Зиверса был пропитан ледяным раздражением. – Всё это просто неслыханная чушь. Как они вообще додумались до такой авантюры? Теперь будут вместо санитарок сутками вымывать дерьмо из-под стариков в реанимации. Вы это слышали, Тереза? – Рихард снова посмотрел на неё, его взгляд скользнул по её лицу, и в нём была не только злость, но и усталость. – Вы не должны позволять ему что-то скрывать. Теперь наш герой на грани тяжёлой анемии. Надеюсь, оно хотя бы того стоило! Последние слова ударили её словно хлыстом, и кровь прилила к лицу. Он осмелился. Он позволил себе так говорить! Это было уже слишком. Руки задрожали от напряжения, но она стиснула кулаки, чтобы не потерять контроль. Но всё-таки сорвалась. - Не смейте так говорить! – голос зазвенел от ярости и звучал даже как-то визгливо. – Он сделал это ради неё! Ради своего ребёнка! Зиверс вскинул голову. В его глазах отразился холод и даже презрение, но он не ответил сразу. Он просто продолжал своё дело, и её слова не имели никакого значения, что ещё больше злило Ризу. Как он может быть таким спокойным? Неужели ему не важна судьба человека, о котором он говорит? Она чувствовала, как сердце бьётся всё быстрее, и не могла больше держать себя в руках, потому что слишком устала от всех его упрёков и собственного чувства вины. Слёзы не пришли – вместо них из глаз вырывалась ярость, подобная вулкану, который вот-вот разорвёт её изнутри. - Да, мать твою, он это сделал ради неё! – продолжала она, и голос становился всё более горячим, несмотря на зловещую тишину, воцарившуюся в комнате. – Он идиот, это я знаю. Но он думал, что спасает её. Он думал, что этот бесконечный кошмар закончится. И он не сказал мне, потому что знал: я бы всё равно не позволила. А Вы! Вы стоите тут, рассуждаете, как будто всё это – просто цифры и диагнозы! Зиверс скосил на неё взгляд, но не ответил. Он продолжал работать, ослабив давление капельницы, проверяя дозу и прокачивая её, как будто ничего не происходило. Его равнодушие и спокойствие в этой ситуации только усиливали её злость. Как он мог не понять? Как ему не стыдно? - Потому что это цифры и диагнозы, - наконец тихо бросил он, с явным раздражением. – А теперь, если Вы перестанете кричать на меня, я объясню, как вернуть его в форму. Дыхание сбилось, но она не ответила. Риза сделала шаг назад и опустила глаза, коснувшись ладонью руки Роя. Его кожа всё ещё была горячей, но дыхание стало ровнее. Лекарства начали действовать. - Вам нужно успокоиться, - добавил Зиверс, снова погрузившись в работу. – Я всё это знаю и понимаю. Я ведь тоже дважды отец. Так что оставьте свои ненужные эмоции и следуйте инструкциям. Это всего лишь анемия средней тяжести, ничего катастрофического. И лечиться можно прямо здесь, дома, – он поднял на неё взгляд. – Не обязательно увозить его в больницу – поползут лишние слухи, которые вашей семье не нужны. Но если Вы ещё раз начнёте на меня кричать, я больше не буду таким терпеливым. Слова звучали холодно, но уверенно. И она знала, что он прав. И знала, что она ничего не могла на это возразить, поэтому молчала, ещё больше злясь на себя за несдержанность, и наблюдала за его чёткими и отточенными движениями. - Ладно, - Рихард спрятал инструменты в чемоданчик и громко захлопнул его, словно ставя точку в разговоре. - Пока этого хватит. Но потребуется полный курс восстановления: железо, витамины, полноценное питание. И главное, - он резко повернулся и пристально посмотрел на неё, – никаких нагрузок, Тереза. Она ненавидела, когда он её так называл. А он это знал и всегда делал это специально, оставляя последнее слово за собой. - У него неделя на полный покой. Первые три дня – постельный режим. Если уж в туалет захочет, то только в сопровождении. Свалится опять – голову ещё себе разобьёт об унитаз, - он бросил взгляд на Роя и на мгновение помедлил, словно не решаясь что-то добавить. – Я зайду завтра. Он двинулся к выходу, но, уже стоя в дверях, нехотя бросил через плечо: - Берегите его. Когда за ним закрылась дверь, в комнате снова воцарилась тишина. Риза ненадолго задержала взгляд на тёмной древесине, прежде чем медленно оглядела спальню. Сейчас всё казалось чужим и неестественным: тусклый свет лампы, бликующий на флаконе лекарства, неподвижный силуэт Роя под расправленным пледом, и тяжёлый запах медикаментов, въедающихся в нос. Она снова опустила взгляд на его лицо. Обескровленное, с усталыми тенями под глазами, оно казалось сейчас таким уязвимым. Риза осторожно сжала его ладонь чуть крепче, пытаясь передать часть своих сил и согреть его. Они справятся. Наверное.