Донор

Аэружское вино приятно согревало изнутри, мягкой волной растекаясь по телу, но вкус… вкус вызывал странное недоумение. Не то, чтобы Трейн разбирался в винах – для него всё это делилось на две категории: кислятина, напоминающая прокисший сок, или приторно-сладкое, похожее на детскую газировку. А это… это было чем-то другим. Оно было терпкое, с кисло-сладкими древесными нотками и оно цепляло нёбо, оставляя ощущение искусственной сложности. Словно какой-то кретин специально собрал всё, что только могло быть «изысканным», и залил это в бутылку. На языке всплывал горьковатый привкус, напоминающий перемолотую кору, и чем больше он об этом задумывался, тем больше ассоциация усугубляла дискомфорт, и тем сильнее хотелось поставить бокал обратно и забыть. Забыть, как он всегда забывал неудачные свидания – быстро и без сожалений. Но он лишь сделал очередной глоток, скривившись, и закашлял, потому что привкус стал настойчивее, как назойливый комар. Трейн уже привык к тому, как знатоки на светских приёмах восхищались сложными вкусами и поднимали бокалы, растягивая слова и закатывая глаза, словно их посетило божественное откровение и они постигли истину мироздания. Сам он на таких вечерах едва не морщился, пряча гримасу и терпеливо отхлёбывая, делая вид, что понимает, и в душе мечтал скорее поставить бокал обратно и забыть об этом недоразумении. Сплёвывать, конечно, он себе не позволял – хватало мозгов, чтобы не устраивать сцены. Даже если всё нутро кричало бросить эту дрянь и просто налить воды. Хьюз же, напротив, выглядела так, будто растворилась в этом моменте и искренне наслаждалась каждым глотком. Она сидела, удобно устроившись на диване, и медленно потягивала вино, словно во вкусе терпкого напитка скрывалось что-то такое, чего Трейн так и не мог уловить. Её пальцы легко крутили бокал за ножку, и свет лампы отражался на тёмно-рубиновом содержимом, лениво стекающем по стенкам стекла. Её эта безмятежность вызывала странную смесь раздражения и умиротворения. В этой расслабленности было что-то почти детское – наивное и беззаботное. Она умудрялась выглядеть так, словно в её жизни никогда не было сложной учёбы, изматывающей работы или давления властной матери, что держала её под своим каблуком на протяжении многих лет, пока не вмешался его отец. И как у неё это получалось? - Ну что, ценитель? – спросила она, вытягивая ноги на диване и делая очередной глоток, с лёгкой улыбкой глядя на него, поддразнивания. - Я как будто грызу ножку стула, - честно бросил он, натягивая привычную кривую ухмылку, что всегда выдавала его, стоило ему оказаться в неловкой ситуации. Трейн поставил бокал на стол, боясь, что тот разольётся от одного косого взгляда или неверного движения. Элисия рассмеялась, запрокинув голову, и этот смех прозвучал так искренне и заразительно, что на мгновение он отвлёкся от своего раздражения. Её смех всегда удивлял. Он был лёгкий и звонкий, будто ей удавалось сбросить с плеч все свои заботы. Как она это делала? Она умела смеяться так, словно вокруг не существовало ни давящих обязательств, ни строгих устое, что навязывались её матерью, ни этой проклятой тяжести жизни. Трейн тихо выдохнул. Ему, наверное, стоило бы поучиться этому трюку у неё. - Как там дела у Роя? – поинтересовалась она, слегка наклонив голову, будто пыталась разгадать его настрой. Трейн невольно усмехнулся, откинувшись на диван, и посмотрел в её зелёные глаза, сам того не замечая, как снова взял в руки бокал. Движение было механическим, как и многое в его жизни – сделанным скорее по инерции, чем по настоящему желанию, просто потому что пустые пальцы раздражали, как раздражал фоновый шум в голове, к которому он уже привык за все эти годы. - Папанька? – переспросил он с лёгкой усмешкой. Вино всё ещё пахло этой странной древесной кислинкой, и он сделал ещё один осторожный глоток. – Всё так же страдает хернёй: нарушает режим и ворчит, как старый пень. Элисия слегка прищурилась, её взгляд опустился вниз, и улыбка незаметно погасла. Она даже не выглядела удивлённой, но что-то в её лице изменилось. Это что-то – едва уловимое – напоминало задумчивость или, может, даже лёгкую печаль. - Потому что он переживает… - тихо заметила она, бросив на старую рану щепотку соли, не отдавая себе отчёта в том, что делает. - Да, переживает за Ринс, - пробормотал Трейн, уставившись в одну точку, где-то на уровне пола. Пальцы, сами того не замечая, сжали бокал сильнее, и вино опасно плеснулось к краю, но он заметил это только краем глаза. – Упрямится, хочет спасти её. Думает, это самое, что можно просто взять и вытащить её из этого дерьма, - голос стал чуть громче, но он вовремя себя одёрнул, заглушив волнение очередным глотком. – Но я-то знаю, Лис: всё это бесполезно. Это никогда и не было возможным. Напряжение внутри росло, скручиваясь плотным узлом из колючей проволоки, что затягивалась в груди с каждым словом всё сильнее. Дышать становилось всё труднее, словно кислорода в комнате стало меньше, а собственный голос звучал хрипло и с горечью, исходившей откуда-то из самой сердцевины его существа. Горечь, которую он отчаянно пытался удержать, вырвалась наружу, пробившись через его самообладание. Хьюз молча опустила бокал, внимательно глядя на него. Её взгляд был мягким, но при этом тяжёлым, напоминая старое одеяло, которое он всеми силами хотел бы сбросить. В её глазах читалось понимание, и это жгло хуже любой насмешки. Такие взгляды раздражали до бешенства – они проникали под кожу, оставляя ощущение, что его разоблачили, словно сорвали защитный слой. - Он думает, что сможет что-то сделать, но я уверен – ничего у него не выйдет. И знаешь что? – голос стал тише, перейдя почти на шёпот. – Они же оба, в итоге, помрут. И папанька, и Маленькая. Просто потому, что это всё, это самое, одна большая и ебучая ловушка. Это как строить дом из песка под дождём – всё равно рухнет. Слова повисли в воздухе тяжёлыми булыжниками, громоздящимися на краю обрыва. Трейн знал, что это звучит грубо и даже бесчувственно, знал, что эти жестокие фразы режут слух, знал, что ранил ими не только других, но и себя, но это было хотя бы честно. Это была единственная правда, которую никто и никогда не желал принимать. Даже он сам её не хотел и ненавидел её так же, как ненавидел сам себя за эту горькую правду. Элисия ответила не сразу, продолжая молчать, не отрывая глаза от его лица, словно собираясь с мыслями и подбирая слова, которые ему были не нужны. Её молчание раздражало, оно царапало нервы, но в глубине души он знал: она пыталась его щадить и удержать остатки на плаву. - И ты хочешь услышать правду от меня, да? – наконец спросила она тихо и устало. - Ну давай, блять, удиви меня, доктор Хьюз, - буркнул он, устало потирая виски, потому что алкоголь уже начинал шуметь в голове, делая мысли вязкими, как каша, а его раздражение, кипящее под кожей, – ещё более острым. – Скажи мне, как специалист. Как врач. У моей сестры вообще есть шанс? Реальный, блять, хоть какой-то шанс? Взгляд был прямым, тяжёлым и холодным. Карие глаза впивались в её лицо, требуя ответа, который он знал, но всё равно боялся услышать. Он не хотел, чтобы она говорила, но ему нужна была правда – эта беспощадная ебаная правда, даже если она обернётся очередной иглой, которая пробьёт его насквозь, оставив на душе ещё одну рану. Даже если она станет последним ударом по его гордости и надеждам. Даже если это будет конец. Даже если она подтвердит, что надежда – всего лишь красивая иллюзия. Просто скажи, что всё кончено. Просто скажи, что я прав. Элисия медленно наклонилась вперёд и поставила бокал на стол. Её пальцы сцепились в замок, но он заметил, как они слегка подрагивали. Её лицо оставалось спокойным, хотя уголки губ опустились вниз. - Её шансы зависят от того, как быстро найдётся донор, как пройдёт операция и как её организм воспримет пересадку, - она сделала паузу, глядя на него так, будто от каждого неверно сказанного слова он мог взорваться. – Её сердце слишком слабое, чтобы долго тянуть. А доноров мало, Трейн. Особенно для детей. Эти слова тянули его вниз якорем, утягивая всё глубже в пучину беспомощности. Трейн отвёл взгляд, уставившись на бокал, где темнели остатки вина. Свет лампы отражался в стекле, рисуя странные узоры, но вместо успокоения это зрелище лишь усиливало гул внутри него. - Короче, шансов-то и нет, - буркнул он себе под нос, осушая бокал одним резким глотком. Вино обожгло горло, оставляя после себя терпкую и химическую горечь, которая сливалась с той пустотой, что разрасталась внутри. Он откинулся на спинку дивана, запрокинув голову, и усмехнулся – кривой, противной даже самому себе усмешкой. – Ничего нового Вы не сказали, доктор Хьюз, - прозвучало грубо и отстранённо, но он знал, что Элисия ничего не скажет на это. Элисия чуть замешкалась, прежде чем заговорить снова. Её лицо застыло, и только пальцы, сжимающие ножку бокала, выдавали её напряжение, которое она хотела скрыть. На миг она выглядела так, словно сражалась с самой собой, подбирая нужные слова. - Это не значит «нет», но и не «да», - тихо отозвалась она, медленно откидываясь на спинку дивана следом за ним. – В любом случае, её ждёт очень сложная жизнь, даже если пересадка пройдёт успешно. Это не волшебное лекарство, а скорее билет в новый бой. Вся жизнь под контролем врачей, огромные риски осложнений, необходимость принимать лекарства, подавляющие иммунитет... Это даже не жизнь, это постоянная борьба. Трейн молчал. Он смотрел на свои руки, сжав их в кулаки так сильно, что ногти оставляли полукруглые следы на ладонях. Боль была терпимой, хоть и неприятной, но именно она удерживала его от того, чтобы потерять самообладание. - Родители всё равно не остановятся, - пробормотал он хрипло, не поднимая глаз. – Они думают, что смогут её спасти. Что смогут сделать всё правильно. Элисия вздохнула, и в этом звуке не было сочувствия – только усталость, будто она слышала это уже сотню раз. Она чуть повернула голову, замявшись, разглядывая рубиновую жидкость в бокале. Её пальцы поворачивали его, будто вращение могло помочь собраться с мыслями. - Потому что это их ребёнок, - наконец произнесла она мягким, почти извиняющимся тоном, поднимая на него взгляд. – И даже если это не будет нормальной жизнью, это всё равно будет жизнью, Трейн. Она замолчала, делая очередной глоток вина, и Трейн успел заметить, что она отвела взгляд, пытаясь скрыть блеск в глазах. - Ну а ты сам? Что будешь делать ты? – её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, убрав за ухо выбившуюся прядь волос. Трейн молчал, уставившись на своё отражение в пустом бокале – размытое и искажённое под влиянием света, словно не своё, словно чужое. Кто-то другой, сидящий здесь вместо него. Мысли путались в голове, и вино размывало их, оставляя за собой горьковатое послевкусие не только на языке, но и где-то в груди. Что если она права? Если даже такая жалкая жизнь, в постоянной борьбе и с бесконечными рисками, всё же лучше, чем её пустота? Лучше, чем ничего? Он зажмурился, пытаясь выкинуть эти мысли из головы, но они продолжали цепляться к нему занозой. - Наверное, я просто буду наблюдать, как они оба сгорят, - вырвалось у него прежде, чем он успел остановить себя. – Я не умею быть рядом, Лис. Не умею. Её ответ последовал не сразу. Она молчала, но не так, как молчат люди, когда не знают, что сказать. Её молчание было выжидающим, как у врача, что внимательно изучал пациента. Элисия смотрела на него долго, и этот взгляд был невыносим. Словно она видела его насквозь, срывая с него маску, что он всегда старался держать ровно. Он снова сжал кулаки на коленях, и отвёл взгляд от её зелёных глаз, устремив его куда-то в пространство. Он ненавидел её эту способность видеть его таким уязвимым. Наконец она заговорила ровным голосом, хотя в нём были слышны нотки гнева, заботы и той твёрдости, что всегда вызывала у него одновременно раздражение с уважением. - Трейн, ты ведь не из тех, кто просто наблюдает. Губы дёрнулись в слабой кривой ухмылке, но она получилась настолько болезненной, что самому захотелось отвернуться от своего отражения в её глазах, потому что оно выглядело чужим – слабым и потерянным, каким он никогда не хотел себя видеть. - С чего ты взяла? – он хмыкнул и попытался натянуть на лицо привычную маску безразличия, что трещала по швам. – Я, это самое, вообще-то мастер по части «смотрю и ничего не делаю». - Да нет же! - резко отрезала она, обернувшись так быстро, что её волосы едва не задели бокал на столе. В её глазах вспыхнуло что-то резкое и пронзительное. Злость? Нет, скорее обида, спрятанная за напускной твёрдостью. – Ты же делаешь вид, что тебе плевать, что тебе всегда всё равно, но внутри… - её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, говоря тише, но решительнее. – Ты же всю жизнь рвёшься помочь, но боишься, что сделаешь хуже. Трейн замер, потому что её слова попали прямо в цель, расколов оборону, которую он так старательно всегда возводил, чтобы не пускать никого внутрь. И внутри всё смешалось: злость, стыд и даже что-то, похожее на страх. Он хотел ответить что-то колкое, огрызнуться и кинуться в защиту, как всегда, но голос предал его – слова застряли где-то в горле, оставив только тяжёлый выдох. - Да брось… - неуверенно отмахнулся он, отворачиваясь, потому что её взгляд жёг сильнее, чем вино, которое уже шумело в голове, затуманивая мысли и делая эмоции ещё острее. – Это всё дичь какая-то… Ринслет. Перед глазами почему-то встала её маленькая фигурка, чуть сутулая и с обвислыми плечами. И её светлые волосы, что были обычно собраны в облезлые косички, напоминающие крысиные хвосты, которые она почему-то упорно продолжала заплетать. И её чёрные, глубокие глаза, в которых всегда отражалось что-то такое тихое и грустное – даже когда она улыбалась. Эти глаза казались слишком взрослыми для её возраста и слишком полными того, чего он никогда не мог понять. Он ненавидел эту хрупкость в ней. Словно сестра, которую он когда-то от души лупил подушкой, пока она больно кусала его за локоть, теперь была сделана из тончайшего льда, готового треснуть от любого неловкого прикосновения. И ненавидел себя за то, что ничего не мог сделать, чтобы это исправить. В комнате вдруг стало невыносимо тесно, будто воздух внезапно превратился в вязкий холодный туман, давящий на грудь и не дающий нормально вдохнуть. Руки задрожали, сжимая подлокотник дивана, а зубы стиснулись так крепко, что челюсти начали ныть. Он пытался заглушить накатившие эмоции, пытался прогнать их, но они царапали. И каждая секунда, что он сидел здесь и смотрел в пустой бокал, казалась бесконечной. - Ты, это самое, прости за тупой вопрос, - он выдохнул сквозь зубы, стараясь звучать спокойно, но сам чувствовал, как голос всё равно предательски дрожал. – Но скажи мне, Лис, а каково это, вот… врачом быть? Когда от твоих решений зависят жизни? Когда ты видишь, что кого-то нельзя спасти? Как ты это… переживаешь? Она вздрогнула, словно он застал её врасплох. Как будто этот вопрос был слишком личным. Даже её лицо дрогнуло на секунду, но она быстро собралась, снова сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки, и уставилась на свои руки, словно искала там ответы. - А это всегда тяжело, знаешь ли, - ответила она так тихо, что он едва её расслышал, и еле заметно покачала головой. – Иногда чувствуешь себя героем, потому что смог что-то исправить и кого-то вытащить, а иногда… – она сделала паузу, пытаясь подобрать слова, - иногда тебе хочется бросить всё, потому что руки опускаются. Потому что ты понимаешь, что твои силы – ничто перед тем, с чем ты сталкиваешься. Но если не попробуешь, шанса точно не будет. - Ясненько, - выдохнул он, но ничего не добавил, потому что уже не знал, что ещё сказать. Он смотрел на Хьюз, но перед глазами снова почему-то вставала Ринслет – её слабая улыбка, её тихий голос, такой спокойный, когда она говорила, усмехаясь и успокаивая не только семью, но и себя: «Да не переживайте вы так, я же крепкая». Как будто эти слова могли сделать её такой. Трейн закрыл глаза и втянул воздух сквозь зубы, но он никак не мог прогнать этот образ. Слова сестры звучали в голове издевательским эхом. Он снова сжал кулаки, до боли впиваясь в ладони ногтями, и эта противная боль напоминала, что он живой. А она? Она же не была крепкой. Она никогда не была крепкой. Элисия какое-то время молчала, глядя в бокал, в котором осталось всего несколько рубиновых капель. Они стекали медленно по стенкам, как застывающая кровь, и отражение света на стекле было странно нереальным. Её пальцы едва заметно дрожали, когда она снова подняла бокал к губам, делая последний глоток. Звук, с которым она поставила его на стол, показался Трейну громче, чем должен был быть, как будто напряжение в комнате усиливало каждую мелочь. И тишина становилась всё плотнее, обволакивая их, словно густой дым. - Уже поздно, - наконец тихо проговорила она и взглянула на часы, висящие на стене, а потом перевела взгляд на окно. – А Гвенди моей всё нет. - Она часто опаздывает? – Трейн нахмурился, разглядывая её профиль. - Нет, - резко ответила Хьюз, тоже нахмурившись. Её пальцы машинально заправили прядь волос за ухо, но это движение больше походило на нервный тик, выдавая её напряжение куда сильнее, чем слова. – Обычно она приходит вовремя. Она задержала взгляд на окне, за которым тёмная улица и густая лесополоса тонули в слабом свете редких фонарей. Жёлтые огни освещали лишь небольшие участки, а дальше всё превращалось в сплошную чёрную массу. - Район тут… ты же сам видел, - продолжила она, сглотнув, словно это могло помочь ей успокоиться. – Тут ведь пока почти никто не живёт. Всё ещё новое, ещё пустое и недостроенное. И лес рядом… Лес. Трейн сразу вспомнил пьяный гогот, который слышал из густой тьмы, когда стоял перед подъездом. Смех был громкий, противный и какой-то издевательский. Он сам невольно ускорил шаг тогда, а теперь стало даже тревожно, и под ложечкой заворочался холодный комок. Парень неосознанно провёл языком по пересохшим губам. - Может, что-то случилось? – Элисия прикусила большой палец, что-то обдумывая, а её глаза тревожно бегали по комнате, словно она пыталась отыскать ответ среди знакомых предметов. Трейн пристально посмотрел на неё, и его раздражение, что засело в нём, рассеялось, как будто его и не было. Увидеть её такой – уязвимой – было странно, потому что Хьюз редко показывала свою слабость. Её обычно спокойный, собранный и даже слегка язвительный характер сейчас сменился настоящей тревогой. Сейчас она была больше похожа на ребёнка, что потерялся в чужом городе и не знал, к кому обратиться за помощью. И это дёрнуло за какой-то незримый внутренний рычаг. - Это самое… - он потянулся, имитируя расслабленность, но сам уже прикидывал, что могло произойти, где искать и насколько это могло быть серьёзным. – Давай-ка я схожу, проверю, что там. - Серьёзно? – она повернулась к нему, подняв брови. - Ну а кто ж ещё? – он пожал плечами и встал, шаркая ногами по ковру, не давая себе слишком много времени на размышления. – Ты же не пойдёшь, женщина. - А ты-то чем лучше, чучело? – Элисия скрестила руки на груди, глядя на него с сомнением. - Чем лучше? – Трейн фыркнул, натягивая куртку, и посмотрел на девушку через плечо. – Да, Лис, я, это самое, полный комплект: и умный, и сильный, и вообще не боюсь темноты. Элисия попыталась хмыкнуть, но получилось неубедительно. Её руки и взгляд выдавали её больше, чем она сама могла бы признать. Когда он вышел из подъезда, холодный воздух ударил в лицо, обжигая. Трейн вздрогнул и, сунув руки в карманы, огляделся. Фонари освещали только часть тротуара со скамейкой с облупившейся краской и груду мокрых листьев у бордюра, а дальше начиналась темнота. Лес выглядел ещё мрачнее, чем пару часов назад. Ветки деревьев вытягивались в ночное небо, как костлявые руки, пытающиеся ухватиться за что-то невидимое. И сейчас оттуда не доносилось никаких звуков – ни смеха, ни шагов, ни шороха. Только эта абсолютная, гнетущая тишина. Трейн глубоко вдохнул, задержав дыхание, как если бы собирался нырнуть в ледяную воду, и шагнул вперёд. Каждый звук теперь бил по нервам, как ритм барабанов. Хруст гравия под ботинками был слишком громким, словно кто-то следовал за ним, точно повторяя каждые его шаг. И каждый этот хруст отдавался вибрацией в позвоночнике, вызывая лёгкую дрожь в коленях. Вдалеке выла одинокая собака – протяжно так, отчаянно, словно сама ночь выдавливала из неё последние крики. А потом она резко заткнулась. Холодный комок скрутился в животе, разрастаясь ледяными щупальцами по всему телу. И что он, блять, делает? Зачем он вообще согласился? Темнота впереди сгущалась, становясь почти осязаемой. Свет фонарей – редкий и болезненно жёлтый – становился всё реже и уже не успокаивал. С каждым шагом ощущение, что за ним кто-то наблюдает, становилось сильнее, хотя чутьё и голос всё ещё молчали. Он резко оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что дверь подъезда ещё видна. - Охренительно, - тихо пробормотал он себе под нос, ускоряя шаг. Теперь каждый шорох заставлял его дёргаться, и он всё чаще кидал короткие взгляды по сторонам. Воображение, чёрт его дери, уже услужливо подкидывало картины, от которых хотелось вырвать себе глаза. Подруга Элисии – где-то там, среди всех этих деревьев. Одна. Беззащитная и окружённая. Тёмные, нечеловеческие фигуры нависают над ней, улыбаясь хищно и злорадно. И эти улыбки были не для смеха – они предвкушали боль, и вспыхивали в мыслях разорванными кадрами. Руки – грязные и сильные, с хрустящими суставами – рвали ткань одежды, обнажая хрупкость её тела. Он почти видел это: как чужие пальцы хватают её за горло, как один из них насмешливо ласково гладит её по щеке, а другой тянется под юбку. Резкий рывок, и ткань трещит, а девушка кричит, но этот звук никто не слышит – разве что птицы, что прячутся высоко на ветках. Остановись, придурок. Это всё херня. Она там одна, окружённая… кем? Кем, блять? Никого там нет. Никто не смотрит. Это всё ты себе придумал. Но придумал ли? Лес дышал. Он был живым, поднимался и опускался, втягивая Трейна всё глубже, пульсируя в унисон с его сердцем. Свет фонарей исчез, как исчезают последние крики о помощи. Осталась только тьма, вязкая и плотная, противно липнущая к коже как кровь, и она заставляла дыхание сбиваться. Просто проверить и вернуться. Он же не герой какого-нибудь дурацкого боевика, не защитник и не рыцарь, а просто тупая тень самого себя, и всё, что у него есть - это кусок мела в кармане. Но шаги становились быстрее. Что-то в нём – какая-то часть, которую он не хотел замечать, - настойчиво толкала его вперёд. На часах было уже за полночь, и здравый смысл подсказывал, что никто, кроме полных идиотов, вроде него самого, или маньяков, не будет бродить по улице в такой час. А потом он услышал смех. Тот самый – скрипучий и мерзкий, как мел по школьной доске, и от этого звука волосы встали дыбом. Внутри всё напряглось, сердце заколотилось в грудной клетке, пытаясь сбежать. Этот смех не сулил ничего хорошего, он был предвестником беды и зловещим эхом, которое обещало только одно – что-то плохое. Что-то грязное, болезненное и неправильное. За смехом последовал голос – пьяный, грубый и хриплый. Слов было не разобрать, но смысл был ясен, как белый день: что-то сейчас произойдёт. Что-то ужасное. Трейн замер, прячась за деревом, и едва позволил себе сделать ещё один шаг, прежде чем увидел их. Трое. Трое пьяных мудаков, окруживших девушку, как стервятники, готовые к пиршеству. Сначала он заметил лишь её – светлые волосы выбивались из тени, блестя в слабом свете неполной луны, лицо было бледным и почти безжизненным, а губы плотно сжатыми, будто она боялась, что от малейшего движения сорвётся на крик. Она сидела на лавочке, ссутулившись, будто пытаясь стать меньше и незаметнее, сжимая край юбки, как мышь в капкане, и отодвигалась от крупного парня, который сидел рядом, закинув свою руку на её плечо, как удав закидывает кольца на добычу. Он что-то говорил, но Трейн не слышал слов – только обрывки, похожие на урчание, которые тонули в гуле крови, бьющей в виски. Проверяет, как она сильно будет сопротивляться, гандон. Трюк был стар как мир. Сначала он проверит её границы, попытается пробиться через хрупкие барьеры, а потом, когда точно убедится, что она слишком слаба, вцепится, как коршун, и разорвёт к чертям, когда жертва окончательно сдастся. Девушка терпеливо убирала руку, двигаясь медленно, но продолжала сидеть, не поднимая шума, и не смотрела в сторону парней, окружавших её, а лишь опускала взгляд на свои дрожащие руки. Аккуратно держала оборону и не провоцировала на агрессию, напоминая мышь, пытающуюся выскользнуть из лап кошки. Только Трейн видел, как с каждым её движением что-то внутри начинало ломаться. Она, конечно, пока молодец, только вот всё равно скоро всё пойдёт наперекосяк, и Трейн уже видел, как всё это закончится. Рука – грязная, с обломанными ногтями и трясущимися от выпитого пальцами – потянет её за волосы, резко дёрнув голову назад, обнажая белую шею, на которой проступят напряжённые жилы – тонкие, как первые струны у гитары. А другая рука – грубая, с шершавой кожей и красными пятнами – вцепится в юбку, разорвав её с треском ниток, и бледная кожа бедра окажется на показ – мягкая, покрытая мурашками от страха. И эти ублюдки будут смотреть на неё, как на кусок мяса. Они толкнут её обратно на лавку, сминая под собой своими смрадными телами, когда она попытается спастись. У одного из них зубы, пожелтевшие от сигарет, выглянут из-под растянутой улыбки, и он будет шептать ей что-то прямо в лицо, а его слюна полетит ей на щёку. Её крик заглушат – сначала грязной рукой, а потом рваным отрывком ткани, которую один из них запихнёт ей в рот, как кляп. И смех будет всё громче. Кто-то щупает её бедро, сжимая так сильно, что на коже останутся багровые отпечатки пальцев. И её глаза, полные ужаса, будут смотреть в пустоту, словно она уже смирилась с неизбежным, и она больше не будет сопротивляться – её тело обмякнет, как у тряпичной куклы, лишённой воли, пока грязные руки продолжают безнаказанно рыскать по ней. Трейн почувствовал, как у него сдавило горло. На секунду показалось, что он задыхается. Сам воздух напоминал грязь, через которую невозможно продраться. Тошнота поднялась к самому горлу, и только сила воли удержала его от того, чтобы не согнуться пополам и не выдать себя слабостью. Парни смеялись. Один из них  – высокий и тощий, с редкими волосами и воспалёнными глазами – пнул бутылку, и та с глухим звуком отлетела в сторону, ударившись о корни дерева. Второй – жирный, с обвисшими щеками и потным лоснящимся лицом, – наклонился к девушке ближе, нашёптывая что-то, что Трейн не расслышал, но мог прочитать по отвратительно влажным губам: - Не ломайся, курочка, а то будет хуже. И всё. Внутри что-то взорвалось. Это не была просто злость – это была ярость. Чистая, расплавленная ярость, как разогретый металл. Она прошла по нему волной, уничтожая остатки здравого смысла. Уйди, мальчик. Это плохо кончится. Но как он, чёрт возьми, теперь мог уйти? Каждый раз, когда он прикрывал глаза, вдавливая пальцы в ствол дерева так, что под ногтями скрипела кора, он видел её лицо. Видел, как она трясётся, как пытается не расплакаться. Видел, как её ломают – не просто тело, а что-то глубже, что-то такое, что больше никогда не восстановится. Слышал их хриплый, мерзкий смех, когда её голос разрывался в крике, а грязные руки с чернеющими ногтями тянулись к её лицу, к её телу… Сердце билось так сильно, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Лес вздрогнул вместе с ним, тяжёлыми корнями увлекая его глубже в эту удушающую тьму. Темнота больше не обвивалась змеиными кольцами – она затаилась рядом, вглядываясь в него чёрными глазами. Трейн сжал кулаки в карманах куртки так сильно, что ногти снова впились в ладони. Кровь стучала в висках, натягивая каждый нерв в теле, как струны на гитаре. Ещё мгновение он стоял, а потом сделал шаг вперёд. - Слушай, я тебя разыскался, - собственный голос прозвучал громко и нарочито уверенно, когда он вышел из укрытия. Он сжал в кармане мел, готовясь использовать его как оружие, так сильно, что он почти сломался, и тут же перехватил взгляд девушки. Глаза – испуганные, но не глупые – быстро сообразили, что происходит, и она напряглась, но не двинулась, интуитивно понимая, что любое неверное действие может спровоцировать ублюдков. Хорошо. Умная девочка. - Это самое, прихожу домой, а тебя нет, - продолжил он, не обращая внимания на замолчавших парней, впивающихся теперь в него острыми взглядами, и схватил девушку за руку – холодную и влажную от пота. Притянув её к себе, он обнял её – нерешительно и осторожно. Ноздри уловили сладковатый запах её волос, но он не мог определить что это. Сахарная вата? Или что-то дешёвое из аптеки? Девушка напряглась, и он сразу ослабил хватку, чтобы она не подумала, что он ничем не лучше этих троих. - Блять, ты бы хоть на часы смотрела! – процедил он, продолжая разыгрывать своё представление. Голос в голове уже услужливо подкинул несколько вариантов что делать, когда всё пойдёт к чертям. – Я же волновался, дурында. - Ой, прости, я просто засиделась! – ответила она дрожащим голосом, но подыграла – слишком звонко и слишком фальшиво. Никудышная актриса. И это было плохо. Слишком плохо. - Пошли домой, - буркнул он, разворачиваясь и пытаясь увести её прочь. Он крепче обхватил её запястье, потянув за собой. Ну, конечно же, это было бы слишком просто. - А ну стой! – раздался грубый голос, и тяжёлая рука упёрлась в его грудь, оставляя на куртке жирные следы. – Ты куда собрался? Что-то холодное и липкое пробежало по позвоночнику. Вот и началось. Трейн стряхнул руку крупного парня, пытаясь сдержать гнев, поднимавшийся изнутри ядовитым дымом. Этот мудак был огромным, не просто высоким, а массивным, с грубыми чертами лица, блестящим от жира, и вонял так, будто заедал свой перегар луком. Запах даже вызвал в желудке болезненный спазм. - Чё тебе надо? – процедил Мустанг, глядя прямо в его мелкие и злобные глазки, блестящие чёрными бусинками. Голос в голове уже рычал, как хищник в клетке, и требовал выпустить его. - Домой один пиздуй, герой хренов, - усмехнулся здоровяк, расправляя плечи, затмив собой всё пространство. Он навис горой, и Трейн заметил те самые грязные и обгрызённые ногти на его руках, что подрагивали в предвкушении того, как он сейчас вцепится в мешающего веселиться пиздюка. - Да ты глянь на него, - протянул второй – высокий и тощий, как высохшее дерево, – шагнув вперёд, скривившись в ухмылке, показывая на него грязным пальцем, словно Трейн был куском дерьма на тротуаре. – Штанцы кожаные, волосы как у тёлки… Да ты у нас тут никак рок-звезда что ли? Их смех взорвался кислотой, разъедающей воздух. Грязный, скользкий, тошнотворный звук. Он цеплялся за уши и вползал под кожу, доводя до мурашек. - Пошли домой, - снова бросил Трейн через плечо, обращаясь к девушке, стараясь не дать им заметить, как его самого начало трясти. Голос сорвался на хрип, но он сумел сделать его низким, спокойным и даже опасным, надеясь, что они не заметят, как его пальцы слегка дрожали, сжимая её руку. Убирайся отсюда, мальчик. Они не остановятся. - Ты-то пиздуй куда хочешь, а вот девчонка – с нами останется, - сказал третий, с хриплым голосом, будто он только что выкурил что-то, что выжгло ему лёгкие. Он облизнул потрескавшиеся губы, и этот жест выглядел отвратительным до омерзения. – Мы тут культурно пообщаемся. - Мне не хочется с вами общаться, - вдруг вмешалась девушка, вцепившись в руку Трейна с такой силой, что ногти оставили тонкие царапины. Дура. Зачем она это сказала? Зачем провоцирует раньше времени? Они и так уже были на грани. Они трахнут её. Они уже решили. Он видел это в их глазах – в этих зрачках, расширившихся от удовольствия, в блеске предвкушения, в кривых ухмылках. Они не отступят. Даже если он будет стоять между ними и ней, они найдут способ пробить эту стену. Они специально будут медлить, чтобы насладиться каждым блядским моментом. Что-то плотное и мерзкое поднималось внутри, напоминая ком из ржавых иголок, заполняя грудную клетку. Это был не страх и не ярость, а что-то большее, что-то животное, что-то такое, от чего у самого начинало звенеть в ушах. Будут нарочно тянуть время. Будут ломать. Они захотят услышать, как её голос сорвётся в хрип. Заставят её ползти. Заставят её молить. Эти грязные руки с потрескавшейся кожей и с оторванными кусками ногтей, будут шарить по её телу, царапая и оставляя кровавые следы. Их лица будут кривиться в отвратительных ухмылках, а шёпот вонючих слов будет врезаться в её сознание, навсегда стирая остатки чего-то светлого. И она останется пустой. Горло сдавило так, что дышать стало почти невозможно, и мир вокруг начал искажаться. - Нахрена тебе этот взлохмаченный панк, киска? – прошипел высокий парень, ухмыляясь так, что его жёлтые зубы блестели в тусклом свете. Трейн не успел ничего сказать, как тот резко толкнул его в плечо. Он не удержал равновесие и упал, и грязь сразу впилась в ладони и штаны мерзкими тёмными пятнами, словно сам лес тянул его вниз, пытаясь удержать. Жгучее унижение поднялось волной, и на мгновение даже захотелось просто свалить отсюда, оставив верещащую девицу на растерзание этих алкашей, а Элисии сказать, что обошёл весь парк, но так никого и не нашёл. Пусть разбираются сами, мальчик. Ты сделал всё, что мог. Уйди. Это не твоё дело. Он зажмурился, и снова увидел их грязные руки, их ухмылки, их ненасытную жестокость. Увидел, как они будут рвать её одежду, скручивая пальцы, заставляя кричать от боли. Увидел её тело – сломанное, залитое кровью и оставленное здесь, на этой холодной земле, как испачканную игрушку, которую больше никто не подберёт. И это оказалось хуже, чем грязь на его руках. Хуже, чем эти хищные рты перед ним, источающие перегар. Он медленно поднялся на ноги, стряхнув комки грязи с ладоней, и сделал глубокий вдох. Он же не совсем мудак, чтобы бросать сопротивляющуюся девчонку, которую парни вдвоём тянули обратно на лавочку, слащаво мурлыкая что-то про «настоящих мужиков» и «каких-то лохов», очевидно, имея в виду себя и Трейна. Да и совесть проснулась, и почему-то перед глазами на секунду всплыло лицо отца – строгое и разочарованное. Вот папаня вряд ли будет доволен, если его сын бросит девушку в опасности и трусливо сбежит, поджав хвост и пожалев сильнее испачкать свои кожаные штанишки. Мама ведь когда-то рассказывала, что отец в его возрасте был заступником всех, кто попадал в беду, и смело бросался в бой даже если знал, что может отхватить. Трейн снова глубоко вдохнул и сразу выдохнул. Всё внутри кипело, ярость заполняла каждую клетку тела, вытесняя страх и отгоняя сомнения. Он, не раздумывая, шагнул вперёд. Всё, что он сейчас видел – крупного мудака с жирными руками, что держал девушку за запястье, словно она уже была его собственность. Он вложил в толчок всю силу. Парень рухнул на землю с глухим хрустом, его тело нелепо сложилось, а крик боли прорезал холодный воздух. Его рука нелепо согнулась под странным углом, когда весь его вес обрушился на неё. Жирдяй завыл, и грязь прилипла к его одежде, пока он корчился на земле. - Ты чё творишь, урод? – заревел второй, бросаясь на него, но Трейн уже видел это движение. Голос в голове заранее подсказал траекторию удара, наслаждаясь всем этим дерьмом. Он отскочил в сторону, схватив парня за запястье, и резко выкрутил его с такой силой, что сустав хрустнул, а тощий завизжал, словно его резали, но сопротивляться продолжал. Кровь стучала в ушах. Сломай. Просто сломай. И Трейн не стал сдерживать себя. Ярость рванулась наружу, и даже стало легче, когда он резко дёрнул запястье, выкручивая ещё сильнее. Парень орал раненым зверем, и на секунду Трейн даже почувствовал странное удовлетворение от этого звука. Но оставалось ещё двое. Жирдяй, схватившись за сломанную руку, всё ещё пытался подняться с земли, матерясь и плюясь грязью, а третий – узкоглазый с кривой ухмылкой – вытащил из кармана что-то блестящее, и даже на расстоянии было заметно, как кончик был заточен до безумия остро. - Убьёшься, пидор, - проговорил он, облизывая губы, предвкушая вкус чужой крови. Но Трейн не собирался ждать, пока нож приблизится. - Давай, сука, - выдохнул он, отпустив руку тощего и резко повернувшись к следующему нападающему. Адреналин хлынул в кровь, превращая всё вокруг в медленную панораму. Голос шептал, направляя его движения, почти мурлыкая от удовольствия: Влево. Вниз. Следи за рукой. А сейчас ударит, уклонись. И Трейн уклонился, шарахнувшись влево, когда нож описал дугу, целясь прямо в живот. Лезвие едва не задело куртку. Он тут же шагнул вперёд, ударив локтём нападающего в челюсть. Треск был похож на звук ломающейся ветки. Узкоглазый отскочил назад, пошатнувшись, но не упал. Тощий уже успел прийти в себя и бросился на Трейна сзади, прыгнув, как бешеная кошка, вцепившись в плечи. Вес противника потянул назад, ноги поехали по влажной земле, и грязные руки мигом обхватили шею, отчего воздух резко перестал поступать в лёгкие. Сломай его. Просто ударь назад – локтём, головой, да чем угодно! Трейн резко качнулся назад, ударив затылком тощего в лицо. Захрустело – нос или зубы, неважно, но хватка ослабла. Не теряя времени и вырвавшись из захвата, он тут же схватил парня за волосы и потянул вниз, обрушивая его лицо на своё колено. Кровь брызнула на его штаны, но Трейн даже не заметил. - Тварь! – завопил жирный, наконец встав на ноги, и бросился к нему, размахивая здоровой рукой. Но Трейн уже успел упасть на колено и в несколько быстрых движений нарисовал на земле круг преобразования, используя самые простые формулы, стараясь удержать равновесие. И хлопнул в ладони, опустив их на круг, замыкая реакцию. Свет прорезал темноту, осветив деревья и злобные лица нападающих. Корни ближайшего дерева дрогнули, вырываясь из земли, а затем рванулись вперёд, оплетая жирдяя и прижимая его к земле. Тот захрипел, пытаясь вырваться, но корни продолжали сжиматься, пока он не затих, придавленный их тяжестью. - Эй, урод! – выкрикнул третий, метнувшись к нему. И Трейн только успел развернуться, как тело пронзила острая боль. Всё произошло слишком быстро. Лезвие вошло в бок, прорезая кожаную куртку, словно она была бумажной. В первые секунды он ничего не чувствовал, как будто тело отказалось воспринимать удар, но затем боль разорвала его изнутри. Она вспыхнула резко, яркой вспышкой света, а затем заполнила каждую клетку, проникая глубоко в мышцы и прожигая нервные окончания. Он охнул, инстинктивно схватившись за рану. Пальцы ощутили рваный порез на куртке и что-то тёплое и влажное под ним, просачивающееся сквозь пальцы. Кровь. Его кровь. Она вытекала из него, пропитывая рубашку, которая мгновенно прилипла к коже, пытаясь стать частью его тела. Ноги дрогнули, и он едва не упал. Мир вокруг начал становиться размазанным, словно туман обволок со всех сторон. Всё плыло – слабый свет от полумесяца, чёрные силуэты деревьев, даже лица врагов – всё превращалось в смазанные пятна. Каждый вдох отдавался огнём, как будто что-то внутри раскалилось докрасна, вгрызаясь в рёбра, в мышцы, в лёгкие, протестуя против малейшего движения. В груди что-то сдавливало, невидимой рукой сжимая его изнутри. Он слышал голос нападавшего, но тот звучал как-то странно и приглушённо, словно доносился через толстое стекло или из-под воды: - Что, алхимик, не такой ты и крутой, да? Трейн попытался сделать шаг назад, но ноги отказались подчиняться, становясь ватными. Он пошатнулся, а боль рванула ещё сильнее, заставляя его охрипнуть. Грудь горела, бог жгло так, будто его выжигали калёным железом. На каждую каплю крови, которая уходила, тело отзывалось слабостью. Он с трудом поднял глаза на противника – тот ухмылялся, снова поднимая нож, явно намереваясь повторить удар, – но внезапно из темноты выскочила девушка, что-то крича и размахивая какой-то палкой, и обрушила её на голову нападавшего с такой яростью, что тот даже не успел увернуться. Удар оказался достаточно сильным, чтобы он пошатнулся, а затем рухнул на колени, пытаясь прикрыться. - Тварь! - закричала она, замахиваясь ещё раз. Трейн, пошатываясь, снова поднял голову и увидел, что она продолжала бить, даже когда противник упал лицом в грязь. Её движения становились с каждым разом всё резче и хаотичнее, волосы растрепались, лицо перекосилось от ярости, а глаза блестели от слёз. - Хватит… - попытался сказать Трейн, но голос сорвался на хрип, и она его не услышала. Её руки дрожали, но она не останавливалась, потеряв связь с реальностью. Палки уже не было – теперь она била кулаками, и кровь брызгала на её руки, но она этого не замечала, словно её охватила такая же ярость, что и его минуту назад. Наконец парень замер, издав хриплый стон, и девушка, пошатываясь, встала, тяжело дыша. Её руки дрожали, кулаки были в крови, а глаза казались пустыми, словно она не понимала, что только что сделала. - Валим отсюда, - прохрипел Трейн, пытаясь подняться, но ноги всё отказывались слушаться, и он снова свалился на землю, корчась от боли, пронзающей его бок электрическим разрядом. Грязь под ним была холодной, но кожа горела, покрывшись липким потом. Рубашка прилипла к телу, и он чувствовал, как кровь продолжала вытекать, пропитывая ткань. С каждым движением и вдохом казалось, что кто-то снова и снова проворачивает нож в его боку. Перед глазами всё плыло. Тени сгущались, искажая очертания деревьев, и в их шевелении начинало мерещиться что-то злое. - Эй, - снова прохрипел он, пытаясь привлечь внимание девушки, что продолжала смотреть на лежащего парня пустым взглядом. – Помоги… Блять, просто помоги. Девушка вздрогнула, будто очнувшись от транса. Она всё ещё стояла над лежащим противником, перепачканная кровью, а кулаки дрожали. Взгляд переместился на него, и выражение её лица резко изменилось – от ярости к ужасу. - Боже… ты ранен, - её голос сорвался, но она тут же бросилась к нему, упав на колени прямо в грязь, и её руки заметались, не зная, что сделать, чтобы как-то помочь. – Чёрт, ты же весь в крови! - А я думал, ты этого не заметишь, - сквозь зубы прошипел Трейн, упрямо не желая показывать, насколько это его пугало. Весь этот цинизм был лишь жалкой попыткой скрыть собственный страх, потому что умирать ему совсем не хотелось. - Давай… давай вставай, - она огляделась вокруг, будто надеялась, что кто-то ещё придёт на помощь. Никого. Они были одни, не считая троих подонков, раскиданных вокруг. Она осторожно обняла его за талию, стараясь не касаться раны, и перекинула его руку себе на плечо. - Держись за меня, - выдохнула она, пытаясь поднять его на ноги изо всех сил. Когда он сделал попытку подняться, боль нахлынула новой волной – острой и режущей, разрывая когтями его изнутри. Он сдавлено застонал, чуть не потеряв сознание. - Блять! Медленнее… - простонал он, схватившись за её плечо, не в силах сдержать панику. Он не хотел делать ей больно, но пальцы, видимо, сжались слишком сильно, и она сдавленно вскрикнула. - Прости… прости! Просто шагай, ладно? – в её голосе уже звучало отчаяние, она тяжело дышала и продолжала тянуть его вверх, пытаясь не смотреть на кровь, что уже стекала с него на землю. – Мы рядом. Там помогут… ты только держись, ладно? Вид у неё был испуганный, голубые глаза метались, а лицо было неестественно бледным. Её тревога начала передаваться ему, накатывая волнами и смешиваясь с уже его собственной паникой. - У тебя кровь… её слишком много… - прошептала она, глядя на него так, будто пыталась найти в его глазах ответ, что с ним всё будет в порядке. - Да ладно, я не развалюсь, - выдавил он через зубы, но в этих словах не было уверенности. Он чувствовал, как с каждым шагом тело слабело, ноги становились ватными, а голова кружилась всё сильнее. Трейн стиснул зубы так сильно, что они начали ныть. Он не мог позволить себе упасть. Просто не мог. Девушка тащила его, мелко дрожа под его весом, и её плечи едва справлялись с такой нагрузкой, но она не останавливалась. Её ободряющее бормотание едва слышалось, и он так и не понял, кого она пыталась успокоить – его или себя. Дом Элисии показался впереди, и немногочисленный свет из его окон пробивался сквозь густую тьму спасительным маяком. Он зацепился за этот свет, как утопающий за последний обломок корабля. Но с каждым шагом этот маяк становился всё более недосягаемым. Боль жгла его изнутри, и он боялся посмотреть вниз. Потому что голос предупреждал, что скоро ему конец… Он не удержался на ногах, рухнув на колени. Боль взорвалась во всём теле, словно его ударили молотком прямо в рану. Он захрипел, пытаясь сделать вдох, но воздух резал лёгкие. Ладони упёрлись в холодную грязь, утопая в ней, и перед глазами поплыли пятна – чёрные, как ночь, и ярко-красные, как кровь. - Не-не-не! Вставай! – девушка чуть ли не рыдала, судорожно пытаясь поднять его, хватаясь за плечи и талию, но он всё-таки был слишком тяжёлым и слишком слабым сейчас, чтобы как-то помочь ей. - Да погоди, - прохрипел он, захлебнувшись собственной беспомощностью. Перед глазами всё продолжало плыть, и тени сливались в один неясный узор. Что-то ускользало из него. Сознание? Жизнь? Он не знал. Собственная смерть всегда казалась чем-то далёким, а теперь она стояла рядом, заглядывала в глаза, и ему это не нравилось. Совсем не нравилось. Она снова потянула его, но уже не так осторожно, как раньше, а отчаянно и грубо, и Трейн хотел возмутиться и сказать, чтобы она была аккуратнее, но не смог. Он просто позволил ей тянуть себя, едва передвигая ноги, чувствуя, как растянулась рана. Каждый шаг отдавался во всём теле жгучим эхом боли. Кровь продолжала сочиться, разъедая его изнутри. Сколько её осталось? - Держись, мы почти пришли… - её голос дрожал, но она всё равно не останавливалась. Трейн чувствовал её напряжение: она тянула его, но сама была уже на грани. Её дыхание было слишком частым и резким, словно она вот-вот свалится от усталости сама. Когда дверь квартиры распахнулась, он не сразу понял, что произошло. Всё плыло, свет в коридоре бил по глазам, и он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Элисия стояла на пороге, застёгивая толстовку, и на её лице застыла смесь шока и недоумения. Потом выражение резко сменилось, и она подбежала к ним, подхватывая Трейна с другой стороны, когда он начал оседать, не в силах больше стоять. - Господи, что за хрень тут происходит? – выдохнула Хьюз. - Занятная… хрень, - прохрипел Трейн, едва слыша собственный голос. Воздух вокруг казался густым сиропом, а в голове шумело, как в разбитом радиоприёмнике. Он чувствовал себя щепкой, болтающейся на волнах. И голос внутри продолжал молчать. И это почему-то пугало сильнее всего – как будто даже он отказался от него. - Я вижу! – рявкнула Хьюз, помогая девушке втянуть его внутрь. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от тёмного подъезда. – Что, мать вашу, случилось? – в её голосе слышалась смесь тревоги и раздражения. Она скользнула взглядом по его лицу, а потом по бледной и растерянной девушке. - На нас напали… и там был нож, - запинаясь, выдавила блондинка, всё ещё тяжело дыша, как от долгого забега. И всё ещё не могла отойти от шока. - Тогда на кухню. Быстро! – приказала Хьюз, перехватывая Трейна покрепче. Её руки были сильными, но Трейн чувствовал, как она подрагивает. Или это был он сам? Всё смешалось. Он попытался протестовать, но слова встали в горле. Ноги были словно чужими, какими-то деревянными и не слушались. Трейн чувствовал себя мешком, который они тащили, и ничего не мог с этим сделать. В любом случае, это ей предстояло спасать его. Он слышал их шаги, как сквозь вату, и чувствовал, как кровь продолжала стекать вниз, оставляя за собой мокрый след. - Не вызывай скорую, - он встретился взглядом с Элисией, с трудом сфокусировавшись на её лице, и её ярко-зелёные глаза сверкали злостью и тревогой. – Только не скорую, Лис… У родителей забот выше крыши… Они… они не должны знать… - в голове стоял хаос, но одна мысль продолжала быть кристально ясной: нельзя, чтобы родители узнали. Они и так были на грани. - Раздень его, Вэндс, я сейчас, - коротко бросила Хьюз, а сама бросилась к нижнему кухонному ящику, вытаскивая из него небольшой оранжевый чемоданчик, наподобие того, что был у Зиверса. Похоже, такие штуки выдавали врачам вместе с дипломом. Блондинка принялась расстёгивать его куртку, но пальцы дрожали так сильно, что она только терзала молнию, проклиная всё подряд. Когда наконец куртка оказалась на полу, её взгляд упал на его рубашку, пропитанную кровью – нижний край ткани был липким и тёмным. - Ну давай же, - прошипела Вэндс сквозь зубы, борясь с упрямыми пуговицами. Когда рубашка, наконец, распахнулась, её лицо перекосилось: губы дрогнули, глаза расширились, и она замерла, как будто вид раны парализовал её. Что она видит? Неужели всё настолько дерьмово? Внутри снова всё сжалось, и страх волной поднялся к горлу. Трейн заставил себя опустить взгляд. Лезвие ножа оставило длинный порез по диагонали, из которого ещё сочилась кровь. По краям кожи начали расползаться пурпурные синяки, отчего всё выглядело ещё хуже, чем могло бы быть на самом деле. - Дыши ровно, чучело, а то ты зелёный весь, - пробормотала Элисия, вернувшись с чемоданчиком. Её лицо было максимально спокойным, она уже успела нацепить профессиональную маску, как у настоящих хирургов на операциях – он до сих пор помнил, как лежал в операционной под ужасно яркой лампой, когда ему было года три, а над ним склонялись такие же непроницаемые лица, и холод растекался по его венам вместе с наркозом, а он не мог пошевелиться, чтобы остановить их. - Это не смертельно, - она натянула перчатки с сухим щелчком, от которого его пробрало до дрожи. – Глубокий, но не опасный порез. Сейчас я приведу тебя в порядок, но сделаю больно, учти. - Обнадёживает. - Уложи его, - Элисия проигнорировала его бормотание, обращаясь к блондинке. – Прямо на стол. - На стол? – тупо переспросила Вэндс, забавно вытаращив глаза. - Там потом проще убраться, - отрезала Хьюз, и Трейн поднял дрожащие руки, пытаясь как-то помочь, только движения вышли какими-то хаотичными, как у поломанной марионетки. Сил не было. Блондинка осторожно поддержала его под спину, а Элисия с другой стороны придержала за плечи, помогая улечься на прохладную поверхность стола. - Вэнди, принеси воды и чистую тряпку, - продолжила раздавать указания Хьюз абсолютно спокойным голосом, словно ничего особенного не происходило. – И в шкафчике пузырёк с надписью «Нитрофуран» - разведи его водой из чайника. Пока блондинка суетилась, Элисия уже склонилась над его боком. Её пальцы коснулись раны, слегка надавив, чтобы проверить, насколько глубоко вошёл нож. Трейн даже не успел вдохнуть и, дёрнувшись, попытался инстинктивно отстраниться, зашипев от вспышки боли. - Прости, но мне необходимо понять, насколько тут всё плохо, - проговорила она, глядя ему в глаза. - Просто делай… - выдавил он, хватаясь за край стола так сильно, что побелели костяшки в попытках удержаться в сознании. Она взяла ватный тампон, пропитанный антисептиком, что успела развести Вэнди, и коснулась края раны. Жжение, которое последовало за этим, было нестерпимым, как будто на него опрокинули кипяток. Он выгнулся, едва не свалившись со стола, и втянул воздух сквозь стиснутые зубы: - Сука! Могла бы… предупредить! - Я предупреждала, - отстранённо ответила Элисия, продолжая обрабатывать рану и убирать кровь, чтобы видеть, где придётся накладывать швы. Он зажмурился, стиснув зубы так сильно, что челюсти заболели, и попытался сосредоточиться на чём-то другом: на унылой картине на стене, на текстуре потолка, на скрипе ножки стола, да даже на Вэнди, что стояла рядом, то и дело бросая на него тревожные взгляды. Только это всё нихрена не помогало. - Доктор, разве ты не должна меня обезболить? – выдохнул Трейн с сарказмом, хотя получилось больше похоже на мольбу. - Мы выпили, Трейн, забыл? – резко отозвалась Элисия, не отрываясь от своей работы. – Лидокаин поможет немного, но алкоголь ослабляет его эффект, а чего-то посерьёзнее врачи дома не хранят, знаешь ли. Так что всё равно придётся терпеть. Точно, вино. Паршивое и кислое дерьмо, которое обернулось сейчас против него. Конечно, он помнил, но не думал, что это станет проблемой. Блондинка нервно ёрзала рядом, но Хьюз уже вложила ей в руки бинты, коротко объяснив, как помочь. Трейн мельком посмотрел на её бледное лицо. Вэнди тряслась, как осиновый лист, хотя старалась этого не показывать. Хуже всего было то, что он её прекрасно понимал. Понимал этот ужас, это беспомощное состояние, когда руки просто не знают, что делать. Когда внутри всё сжимается, но ты не можешь разжать кулаки, и просто смотришь, как другой страдает. Когда младшую сестру корёжило от боли, когда она корчилась на своей кровати – и это если ей повезло, и она не свалилась с неё на пол, - а он мог только стоять на пороге её комнаты и на всё это смотреть, не в силах даже позвать маму на помощь. Тогда он смотрел на её подушку. Всего шаг. Одно движение. И всё это закончится. Больше не будет её криков в ночи, когда он внезапно просыпался за несколько секунд до начала её приступов, не будет её слёз, не будет того липкого страха, что проникал в сердце каждый раз, когда он понимал, что сейчас она начнёт задыхаться от боли. Он мог бы сделать это. Но не сделал. Не потому что боялся. Не потому что не смог. Просто в какой-то момент её взгляд зацепился за него – затуманенный, болезненный, но живой. Ринслет боролась. Ринслет не хотела умирать. И он не посмел отнять у неё даже этот последний шанс. Что-то резко и холодно укололо в мышцу, и Трейн передёрнулся, но не успел ничего сказать, только заметил, как Элисия уже убрала в сторону шприц. - Сейчас полегче станет, чучело, - пробормотала она, завозившись с нитками. Изогнутая игла блеснула в свете лампы, и тёмная нить протянулась между её пальцев. Каждый прокол кожи заставлял вздрагивать, но он почти не чувствовал боли. Было только неприятное тянущее ощущение, когда Элисия зашивала его бок, скользя ниткой через кожу и стягивая края. - Ты так спокойно с этим возишься, - выдохнул он, отводя взгляд на Вэнди, не желая видеть, как руки в испачканных перчатках мелькают над его боком. Блондинка была слишком бледной, и старалась смотреть куда угодно, лишь бы не на стол. – Как будто это… нормально. - Так там и есть нормально, - отозвалась Хьюз, а Вэнди же снова передёрнуло, и она принялась кусать пухлые губы. – Порез не страшный, артерии не задеты. Ты просто истеришь. Он лишь криво усмехнулся на это. Вот так вот. Он чуть не сдох, играя в рыцаря, а в итоге его обвиняют в том, что он «просто истерит». С каждым движением иглы бок становился всё менее «его». Как будто это было не его тело, а просто кусок мяса, который надо склеить. Когда Элисия закончила, она снова обработала кожу вокруг раны, наложила стерильную повязку и начала бинтовать. Её руки двигались быстро, ловко прокладывая слой за слоем, словно она не бинтовала его, а собирала его по кускам. И бинты тянулись по его талии, плотно обхватывая тело, так что он чувствовал каждый виток и натяжение. - Всё, теперь лежишь – молчишь, - она стянула перчатки, бросив их в мусорное ведро, и тяжело выдохнула. – Чтоб я ещё раз подшофе таким занималась – брр! Захотелось выдавить что-нибудь саркастическое, но вместо этого Трейн лишь хрипло усмехнулся, прикрыв глаза. Темнота тут же потянула его вниз. Боль немного утихла, но страх всё ещё держал его за горло. Он никак не мог избавиться от мысли, что если сейчас уснёт, то уже больше не проснётся. - Дай ему воды, - услышал он раздражённый голос Элисии, и Вэнди, теребя края своей грязной кофты,  метнулась в сторону чайника. Он с трудом приподнялся на локтях, и резкая слабость охватила сразу всё тело, сделав его ватным, но Хьюз тут же вернула его обратно. - Да лежи ты, - строго буркнула она, поднеся кружку к его губам, и Трейн сделал несколько глотков. Вода была чуть тёплой, и её вкус показался странным, хотя, может, это из-за боли ощущения исказились. - Спасибо, - выдавил он, откидывая голову на стол. Мир вокруг всё ещё плыл, и слабость продолжала накатывать волнами. Холод стола теперь казался даже спасительным – он помогал не задремать. Элисия отвернулась к раковине, начав мыть инструменты. Он видел, как напряжённо двигались её плечи. Трейн попытался сосредоточиться на звуках воды в раковине и на шорохе бинтов, остатки которых убирала Вэнди, но всё сливалось в какой-то далёкий и нереальный гул. Он снова закрыл глаза, но тут же разлепил веки вновь, испугавшись того, как быстро темнота опять начала поглощать его. - Ты дрожишь, - голос Хьюз вырвал его из этого гула, и он моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице, когда она повернулась, стряхивая капли воды с пальцев, а затем медленно и лениво вытерла руки бумажным полотенцем. Она была вымотана. Тёмные круги под глазами, бледное лицо и напряжённые плечи, которые всё никак не могли позволить себе расслабиться – всё это выдавало её, хотя сама Элисия всё ещё старалась держаться бодрячком. - Так холодно ведь, - соврал он, хотя на самом деле стол был не настолько холодным, чтобы трястись и стучать зубами. Внутри было холодно. Страх перед темнотой разливался по венам ледяной волной. - Это от кровопотери, - спокойно ответила Элисия, положив ладонь ему на лоб, словно проверяла температуру. Её пальцы были прохладными. Или это он сам пылал изнутри? – И из-за твоей дурацкой привычки всё превращать в театр. - Да не драматизирую я, - буркнул он, но прозвучало как-то слишком жалко. Элисия глубоко вздохнула, задержав пальцы – он чувствовал, как они дрогнули, – на его лбу, а потом выпрямилась, выбрасывая из головы лишние мысли, и превратилась в ту самую Хьюз, что могла разрезать человека скальпелем даже на кухонном столе без тени сомнения. - Ладно, всю ночь лежать ты тут не можешь, - Хьюз взглянула на блондинку. – Поможешь мне дотащить его до спальни. - До спальни? – тупо переспросила Вэнди. - А ты хочешь, чтобы он тут всю ночь провалялся на кухонном столе? – Элисия закатила глаза. -  У него и так стресс. Посмотри на его лицо: ещё немного, и он решит, что мы его тут расчленить собираемся. - Я всё слышу, - вставил Трейн, но девушки проигнорировали его, помогая сесть. Теперь боль в боку была тупой и тянущей, а коридор казался растянутым до бесконечности. Потолок плавал перед глазами, и слабость накатывала с каждым шагом. Только крепкие руки девушек удерживали от того, чтобы просто осесть на пол. Когда они, наконец, добрались до спальни в унылых синих тонах, его осторожно уложили на кровать, хотя он, несмотря на это, всё равно зашипел, когда спина коснулась мягкого матраса. Даже от такого пустяка всё равно было больно. Выпрямившись, Элисия нервно откинула растрёпанные волосы с лица, бросив взгляд на Вэнди, сгорбившуюся и опустившуюся на ближайший стул, тяжело дыша, словно пробежала чёртов марафон из местного филиала ада. Хотелось сказать что-то вроде «спасибо», но язык прилип к нёбу, и слова не шли. Вместо этого он только прикрыл глаза, пытаясь не обращать внимания на жар в ране, на липкий пот на спине и на глухой стук крови в висках. Попытался удержаться. Не провалиться. - Ты бы поспал, герой, - он чувствовал, как Хьюз склонилась над ним, убирая мокрые пряди с его лба. - Я не хочу, - пробормотал он, но это была очередная ложь. Тело устало, а голова была тяжёлой. Он не хотел засыпать. Он боялся. Но не мог сопротивляться, хотя отчаянно сжимал простыню. - Кого ты обманываешь, чучело, - фыркнула она. Её голос звучал так привычно, так спокойно, как будто ничего страшного не произошло. Как будто он не истекал кровью у неё на глазах. - Я… - он не хотел задавать один-единственный вопрос, что мучил его, но не смог сдержаться. – Я проснусь? В комнате застыла тишина. Он слышал, как Элисия на секунду задержала дыхание, а потом тихо выдохнула, сжав его руку. Не сильно. Не успокаивающе. Просто твёрдо. - Проснёшься, - без сомнений отозвалась она. Он с трудом кивнул, отпустив простынь, и перестал сопротивляться, позволив темноте накрыть его с головой.