Пятьдесят оттенков Кисляка

POV Лера Умереть. Единственное, что я хотела, последнее, что я могла. Боль расцветала в груди огненной лилией. Почему так произошло? Что я сделала не так? Где я потеряла своего Андрюшу? А что, если его и не было? Я придумала его себе, нарисовала себе сказочного принца яркими красками грёз. И он растаял подобно снежинкам, что падают за окном, трепеща от холодного дыхания ветра. Умереть. Умереть. Суровое слово, горчит на языке и немного режет. Значение ещё хуже, но ведь нет ничего лучше. Нет больше сил бороться за наше будущее. Я бы смогла, я бы сумела, но ведь и Андрей не хочет идти вперёд. Быть может, он не виноват, все прах и ложь, но ведь разве так бы произошло, если бы мы были хорошей парой? Нет. Всю жизнь я смотрела на своих родителей — самых любящих и добрых. Я мечтала, чтобы как они — раз и навсегда, а на все остальное плевать, чтобы потом дети и домашний уют, а когда они повзрослеют и разъедутся кто куда, мы бы сидели вдвоём на каком-то стареньком диванчике, тесно переплётя руки и ноги, грея друг друга. Я представляла себе и роскошный дворец, и скупой шалаш, и шумную семью с кучей внуков, и старенькую бездетную пару, и любящих друг друга, и тех, у кого не все в порядке, но они стараются быть вместе. Но во всех моих мечтах был Андрей — только он играл с моими волосами в моих снах, только его поцелуи я призрачно чувствовала на своих губах, даже тогда, много лет назад, ещё не зная его, а только слушая добрые сказки бабушки и думая о своём принце на белом коне. И тот Андрей любил бы меня, так же нежно и отчаянно как я его. Он не солгал бы мне, не предал. А ведь он это сделал — я слышала его слова, и я возненавидела его за них. Он ведь знал, о чем говорил ему отец и отпирался до последнего, а потом ещё начал нести что-то о деньгах и прочем. Ненавижу. Почему с ним всегда все упирается лишь в деньги? Да и о каком будущем я могу теперь мечтать? Моя жизнь разрушена стараниями его папаши и, да, о людях не судят по их родителях, но я и вправду подумала… Нет, ну я всего на секунду допустила мысль, что, может быть, он бы защитил меня перед своим отцом, заставил бы переиграть все заново, но, чёрт возьми, он даже не попытался это сделать. Он поставил свои семейные проблемы выше меня, и быть может, он прав, я не должна рассчитывать на большее, но как же больно… Это тот случай, когда надеешься на чуть большее, чем тебе могут дать, хоть и знаешь, что нельзя так, и как же мучительно падать с придуманных себе высот. Я прислонилась лбом к холодной ручке двери, прижалась грудью к мягкой обшивке, словно желая пройти сквозь неё и вдруг оказаться где-то там, не лестнице, а потом побежать за ним, за тем самым дорогим и единственным. — Зачем ты так со мной? — слова вырывались с уст безвольным хныканьем и стонами. Я разбита, я разрушена им. — Ты же знаешь, — резкий, болезненный удар ладонью по двери, — ты же не можешь не знать… — и ещё раз, и снова — пусть боль тела заглушит боль души. — Что я умру без тебя! Что меня нет без тебя, я вся в тебе, твоих словах и имени… Ну, вернись же, я же люблю тебя! .. Вернись, вернись… Я повторяла свою просьбу словно мантру, словно последнюю молитву, зная, что виновата сама, что пути назад больше нет — он не захочет теперь быть со мной, так же как и я с ним. Больно, так больно, но разве можно все исправить? Можно зашить эту рану — резко, безжалостно, стягивая кожу, без болеутоляющего и не заботясь о заражении, можно нежно целовать её, зализывать разодранные края, надеясь, что кровь утихнет и все заживет само. Но нельзя избавиться от шрама, что останется навсегда. Нельзя вернуть утраченное доверие. — Можно! — завопила я, раздирая гнетущую тишину пустой квартиры. — Можно, я бы простила, я бы все простила… Тогда почему я не сделала этого раньше? Когда он просил меня об этом, почти умолял? Потому что я вру сама себе. Не простила, вспоминала бы до самой гробовой доски, если он бы, конечно, захотел бы так долго оставаться со мной. Я отвратительна самой себе. Я вскочила на ноги, резко бросаясь прочь от двери. Мне нужно домой, мне нужно домой… Я заметалась по квартире словно сумасшедшая. Лишь бы не сидеть на месте, лишь бы не думать о нем. Домой, домой… Я хваталась за голову, нервно опрокидывала стулья, натыкалась на мебель. Домой, мне нужно домой. Но где мой дом? Это не место и не время. Это там где он. Рядом с ним, только рядом с ним я в безопасности, в тепле и уюте семьи. Но он ушёл, и мне больше нет места в его объятиях, на трибуне, пока играет его команда, в его жизни. Понимание ударило меня точно хлыстом, и я метнулась в кухню. Как мне убежать от своих мыслей? Как мне скрыться от самой себя? Взгляд наткнулся на одиноко стоящую на столе чашку. Его чашку. Я купила её для Андрея в знак того, что здесь его дом, что он может придти в любую минуту, и я по-прежнему буду ждать его. Но больше нет. Всего один взмах рукой, а на полу уже лежат осколки. Как все легко. Почему моя любовь не такая же хрупкая? Почему от неё не избавится так просто? Все в порядке. Я разбила его чашку, а он мне чуть большее. Я медленно вышла с комнаты, чуть спотыкаясь в коридоре. На лестнице было пусто. Во мне что-то болезненно сдалось, быть может, я снова глупо надеялась на то, что невозможно. Глупая. Ещё и куртку забыла. Плевать. Заболею и умру, вот же счастье будет всем Маринам и прочим. И мне легче станет, наверное. Я медленно, словно деревянная, спустилась вниз по лестнице. Если долго идти, то можно найти его, своё сердце. Хотя зачем искать? Он надо мной, всего в паре этажей, я ещё не настолько безумная, чтобы не помнить об этом. Но что я ему скажу? — Моя луна и звезды, я люблю тебя, просто обними меня и больше не отпускай, — глупо, пафосно, совсем не так, как чувствуешь. Можно ли вообще свои эмоции передать одними лишь словами, запечатать их в холодные звуки и формулы языка? Я бесцельно бродила по улицам, дрожа от холода и пустоты где-то внутри, которую не заполнить уже ничем. Людей было мало, и я тихо радовалась этому — так меньше свидетелей моего падения, боли и разочарования. Так меньше тех, кто пройдёт мимо, не зная как я нуждаюсь в помощи, и меньше тех, кто будет жалеть меня, не догадываясь, что я жду не их жалости. Я знаю — я глупая. Но ведь я родилась не святой, я просто человек, как и все начавший свой путь из греха. Если бы меня не было, наверное, мир бы не обеднел. Но если бы не было Андрея, обеднела бы я. Мой взгляд вдруг остановился на яркой витрине цветочного магазина, и я вдруг подумала, что похожа на эти цветы — их срезали и оставили медленно увядать, любуясь их недолговечной красотой. Я зашла в магазин, привлеченная теплом и ещё ярко-алыми розами, почти кровавыми. Древний символ любви и страсти, плач моего разбитого сердца. Продавец, старенький, щупленький мужчина с седыми волосами, понимающе улыбнулся, когда я наполнилась над ними, пытаясь уловить хоть немного аромата их затихающего буйства. — Ищете в них себя? — какой проницательный старичок. — Тогда возьмите белые лилии — они невинны и прекрасны, как и Вы. Или же мастер своего дела, умеющий не только продавать, но и угадывать, что нужно покупателю. Я разогнулась и грустно посмотрела на него. — Я бы подарил Вам альстромерию, — хитро улыбнулся он, все так же выглядывая из-за прилавка. — Ею говорят: «Ты прелестна!» Или же горицвет. — Разве многое можно сказать цветами? — тихо спросила я, подходя ближе. — Если больше нет слов, — кивнул пожилой мужчина, улыбаясь тонкими, запавшими губами. — Ими можно признаться в любви и можно флиртовать. Вот красные гвоздики, — он указал на них, стоящих почти в углу, –«божественные цветы». Ими говорят о восхищении, не зря их дарят ветеранам. Этот обычай пришёл к нам с Франции — там девушки дарили их уходящим на войну солдатам: «Я люблю тебя, вернись ко мне с победой!» Цветами можно много в чем признаться, если кончились мысли или даже чувства. Я задумчиво обхватила себя за плечи: то ли греясь, то ли защищаясь. — А как сказать «Мне фигово без тебя?» — севшим голосом поинтересовалась я. Продавец снисходительно улыбнулся и указал на другие, более высокие и пышные цветы: — Это мальвы. Они говорят: «Истерзана любовью». Но ещё они просят о снисхождении, о том, чтобы прошлые грехи забыли. «Прости меня», — кричат они, но им не суждено быть услышаными. Легко перегнувшись через прилавок, дедок вытащил из широкого букета самую маленькую, хрупкую веточку и протянул её мне. Я замерла, любуясь нежно-розовыми лепестками. Андрюша, пожалуйста, вернись ко мне, я буду дарить тебе эти цветы каждый день, только будь рядом. — Возьмёте? — деловито поинтересовался продавец, и я на автомате опустила руки, шаря по карманам джинс, но попадалась только мелочь. — Это все, что у меня есть, — жалко признала я, протягивая ему деньги. Мужчина только вполне довольно кивнул, отдавая мне цветок. — Значит, я похожа на лилию? — робко переспросила я. — И колокольчики, — добавил он, снова поднимая на меня взгляд и словно оценивая. – Ещё, может, фрезия. — А кем Вы видите себя? Он улыбнулся, но в этот раз не тепло, а насмешливо: — Кактус. Он спрашивает: «Не скучно ли одному?» Звонко запели колокольчики над дверью, и вошел кто-то еще. Он отвернулся от меня, оставляя наедине со своим сокровищем. Я лишь прижала свой хрупкий цветок к себе и вышла, пообещав себе, когда-нибудь вернутся сюда. Но сейчас мне нужно уезжать. Я наконец-то приняла решение, что делать дальше — я уеду к родителям. Там все моё, родное, оно вылечит меня не хуже любых лекарств и научит жить заново. Здесь меня уже ничего не держит — ни учеба, ни… Андрей. Скоро у него будет своя семья и ребёнок. А дети — это самое большое счастье, какое только можно представить. Кем бы я была, если бы отняла Андрея у его малыша? Значит, все правильно получилось, как и должно было. Пора собирать вещи и готовится к новому дню. Быть может, завтра я научусь жить заново, без моего ангела, но все это будет лишь завтра. Сегодня же я ещё могу поплакать. Утром ничего не изменилось, всё так же хотелось плакать, но внутренняя гордыня приказывала мне быть сильной и, переступая через чувства, собирать чемоданы. Дядя Ваня дал мне свою машину, чтобы я могла загрузить в неё вещи и спокойно доехать домой. Хорошо, что он не причитал, не жалел, и не рассказывал, какой же Андрей подонок, и так далее. Уже минут десять я просто мешала ложкой давно остывший и невкусный кофе. Это как самогипноз, затягивает. Меня даже не смутило то, что в мою дверь упорно звонили. Может, это Андрей? Ведь он же? Он! Я тихонько села около двери и стала прислушиваться, что происходит. Ну не могу я просто открыть дверь, не могу! Какая-то непонятная гордость просто не позволяет этого сделать. Боже, как же я хочу, чтобы всё, что было, стало вдруг просто дурацким сном, и мы как обычно сидели с Андреем у меня на кухне, пили чай и разговаривали по душам. Чтобы я оставалась ночевать у него, и он мужественно терпел моё лёгкое похрапывание и сопение. Чтобы мы были вместе, и не было этих непоняток у нас, НЕ БЫ-ЛО! — Лер, я дурак, прости! Лер? Я не уйду отсюда, слышишь, Лера? Я хочу уберечь нашу любовь, а не потерять! Если мы не поговорим, я буду спать у тебя на коврике, понятно? Тебе что, вообще меня не жалко? — от его слов, у меня внутри всё будто сжалось, да так сильно, что аж дыхание перехватило. Блин, нужно что-то ему ответить. — Нет! — кричу я. Да жалко мне его, жалко… Вот только, а ему меня не жалко, нет? — Правильно, не нужно меня жалеть! Лер, я действительно скотина, подонок, урод… — Андрюша, ну что ты несешь? Я же люблю тебя. Но не могу я лишить ребёнка отца, не могу! Это неправильно! — Я знаю. — Я угробил свою жизнь, сам взял, и разрушил всё то, что мне подарила судьба. Сам, понимаешь? Но я все же на что-то надеюсь… Я не смогу жить, если в твоей жизни не будет мне места. Ты ушла, а я умираю, духовно, изнутри, — ну вот, я уже плачу. Отлично! Андрюша, а мою жизнь ты не угробил, а? Или ты думаешь, что я смогу спокойно жить, зная, что где-то ходишь ты, под ручку с этой кудрявой курицей, а в песочнице играет ваш малыш? Нет! Нет! И ещё раз нет! — Ты понимаешь, что ничего уже как раньше не будет? От тебя забеременела девушка твоего друга, капитана, твой отец настаивает на свадьбе. Скажи, зачем всё это? Зачем тебе я? — в середине всё накипело, да до такой степени, что даже руки задрожали. — Да не любил я никого больше, понимаешь? Не любовь это! Я сделаю всё, чтобы вернуть твою любовь, твоё доверие, твои чувства, тебя, — тихо, но отчетливо говорит он. Я беру свою небольшую поездную сумку и тихо выхожу из квартиры. Повернув голову влево, я вижу своего Андрея. Такого замученного, с мешками под глазами и стеклянным взглядом. Хотелось обнять его и никуда не отпускать, но то, что творилось со мной, заставляло бежать, бежать далеко и как можно быстрее. Я наклонилась к нему и прошептала, — Не надо, Андрей, у тебя была возможность всё сохранить, пока. И вот, я уже спускаюсь по лестнице и плачу. Нет, не реву, а тихо плачу. Видимо, мой ангел не даст мне жить спокойно… Закинув вещи в багажник, я сажусь за руль, и плавно жму на газ, трогаюсь с места и еду к Морозовой. Да, хоть я и собиралась домой, но моя совесть не даст мне просто исчезнуть и не предупредить подругу. А слёзы всё капали с глаз, И сердце всё так же кровоточило, Никто не докажет нам, Что будет ещё многоточие…