Убежать от себя.

Джиллеас этой ночью вновь не мог найти покоя. Лег с вечера в своей комнатке на узкой лежанке, покрытой по настоянию Ирба волосяным тюфяком и тонкими простынями. Прямо девичья постелька, только тело нежить. Но сегодня она казалась неуютной, тугой, как из сырой глины, и, повертевшись без сна бесконечно длинный час, юноша перебрался в спальню Ирба, где ложе было для двоих, да так, чтоб после утех и ласки обоим раскинуться свободно. Там еще пахло Ирбом, там было хорошо и почти спокойно, только слишком пусто. Эх, надо было проситься вместе поехать… Хотя Ирб бы точно отказал. А теперь от беспокойства не уснуть, крайний срок обещанного возвращения истек вчера, но это ж не обязательно признак случившейся беды. Мало ли какой пустяк помешал… Он уверял себя в этом долго-долго, пока все же не уснул. А утром вскочил как ужаленный и принялся собираться ехать навстречу. Пусть Ирб хоть как сердится и упрекает, но они - все равно, что семья, и Джиллеас вправе беспокоиться. Ближе к обеду он завершил последний спешный заказ и даже отнес его заказчику, забежал по пути домой к Курумаю, единственному из новых друзей, кому научился доверять, втайне лелея надежду уговорить его поехать вдвоем. Но, увидев, как тот ковыляет по дому, держась за стенку и отсвечивая свежими кровоподтеками, не стал об этом и заикаться. Толку-то - Курумай еще несколько дней в попутчики не сгодится, не стоит и тревожить его. Попытался выяснить, где отчаянный и ловкий вожак умудрился заработать столько повреждений, даже не выезжая никуда ни на день, но не тут-то было. - Да чепуха, упал по пьяни неудачно, - отмахивался Курумай, но на зеленоватом от бледности лице бодрая улыбка выглядела совсем фальшиво, еще неубедительнее вранья, а запавшие глаза и складка меж бровей выдавали страдание не только телесное. Однако приставать с расспросами было некогда, тревога и нетерпение уже так и звенели у Джиллеаса внутри. Он пообещал себе, что, вернувшись, все разузнает, а раз уж отмалчивается сам Курумай, спросит кого-нибудь еще. Простился и кинулся домой седлать лошадь и собираться. Арбалет - Ирб возился с ним не одну неделю, старательно пряча от любимого будущий подарок. Джиллеасу даже пришлось притвориться, что не видел, чтоб не разочаровывать мастера. Пояс с наплечными ремешками, тул с болтами, легкий маленький тесак, сапоги вместо башмаков. Вчерашняя вареная солонина. Зашедшая с молоком и миской свежих оладий старуха-хозяйка неодобрительно поджимала и без того впалый рот, однако отговаривать не пыталась. Незачем отвлекать мужчину от его цели. Она говорила лишь на степняцком наречии, да еще на какой-то особый лад, и Джиллеас до сих пор объяснялся с ней больше жестами и улыбками, чем словами. Замотала для него остаток лепешек в тряпицу, которой была прикрыта миска, прищурившись, проследила, как парень торопливо седлает смирную кобылку, окликнула уже у ворот, заставила все же взять плащ из лисьих шкур. А потом, уже глядя вслед, призвала на бестолковую юную голову благословение Хозяйки Дорог, и сердитое выражение на ее лице сменилось печальным. «Боги в небесах и под землей, дайте мне встретить его, вернуться с ним домой. Я больше никому не нужен в этом мире, я не хочу быть один. Я останусь с ним навсегда, никогда не пожалею, он - все, что у меня есть». Джиллеас твердил это, подгоняя лошадку и вглядываясь в холмистый горизонт. Когда стемнеет - придется остановиться на ночлег, лошадь-то в темноте может и ноги поломать. Вот бы встретить Ирба засветло, и пусть бранится, не беда. Но вечер застал его в пути и одного. Он начал раздумывать, ехать ли по темноте или найти укромное место неподалеку от дороги для ночлега, как заметил вдалеке на холмах мерцание спрятанного в укрытии огня. Еще не стемнело окончательно, и большинство людей не заметили бы слабый отблеск пламени, но Джиллеас к большинству и не относился. Хоть что-то полезное оставил ему в наследство вампир, давным-давно смешавший свою кровь с человеческой. Снедавшее уже вторые сутки беспокойство стало совершенно невыносимым, и Джиллеас повернул лошадь в ту сторону, где был костер. Когда Кипреано вернулся из тьмы беспамятства, первым ощущением стала зверская боль у основания шеи, вторым - прилившая к голове кровь и желание проблеваться. Он висел поперек конского хребта, упираясь плечом в чью-то ногу, седельная лука врезалась в живот так, что в паху тупо давило и жгло, правая рука давала о себе знать лишь болью, да и левая не радовала - там ниже локтя разбегался жгучий зуд и легкое онемение. Но боль телесная была пустяком по сравнению с мыслью о том, что он, несомненно, в руках врагов. И не имело значения, кто они были, важно, что его, боевого офицера, усмирителя мятежников и бывалого курьера, везут, как подстреленную добычу, да и конец его ждет такой же. Неужели паршивка-судьба обыграла его, и он позорно сдохнет в этом захолустье, даже не в состоянии побороться за себя? Ну уж нет. Он не чванливый герой, способный только гордо умереть стоя. Если надо, выживет в грязи, но потом встанет и утопит в ней это отребье. Лошадь, несущая его, бежала тяжело, но ровно, и он сумел совладать с позывами тела, заставив себя не напрягаться при мерных толчках, сотрясавших конскую тушу на каждом шагу. Его считают мертвым или обеспамятевшим. Вот пусть так и считают подольше. А подольше - это сколько? Доживет он до темноты? К горлу удушьем подкатил дикий страх, и Кипреано поразился, что способен так бояться. Сколько раз он ходил по узкой грани между спасением и гибелью, но был вооружен - если не клинком и силой, то изворотливостью и отвагой, и страха не было. Ничего не мочь - страшнее смерти. Как ни тяжко приходилось его больной голове, вслед за чувствами проснулись и стремительно помчались мысли. По перестуку копыт он понял, что кроме той лошади, что везет его, рядом бегут еще две или три. И наверняка не налегке. Вот что подвело его - он видел лишь двух нападавших и упустил из виду еще как минимум одного. Плохо, когда тыл прикрыть некому. Мерная рысь начала замедляться, и всадники (по всему выходило, что их не менее трех), перекинувшись парой слов, сменили направление движения. Он попытался еще раз незаметно напрячь руки и еле удержался от стона - левая кое-как подчинялась, но правая заболела так, что перехватило дыхание. Может и не сломана, но сегодня он точно не боец. Аромат увядшей травы все ощутимее перебивался запахом сырости, реки или озера. Еще несколько коротких малопонятных реплик, и лошади остановились. Степняки спешились. Тот, что вез Кипреано, едва спрыгнув, зашуршал одеждой, а затем принялся мочиться. Желание последовать его примеру было так сильно, что хотелось наплевать на боль и опасность. Неподалеку раздался шорох и тяжелый удар сброшенного на землю груза. Тот, что был рядом, привел одежду в порядок и… резкий рывок, сбросивший на землю, причинил измученному телу пленника такую внезапную боль, что он, не удержавшись, простонал. Коротко и тихо, но его услышали. - Живой, гляди-ка! Удар в живот исчерпал запасы выносливости тела - на мгновение отключившись, пленник очнулся с ощущением горячей влаги в паху. Он обмочился, пусть немного, но все-таки. - Эй… за что ты меня? - пробормотал Кипреано, не слишком уверенный, что его слышат и понимают. - Дай отлить-то, терпеть сил нет… - И зачем тебе? Помирать будет легче, что ли? - парень стоял на расстоянии шага так, чтоб легко было снова достать ногой. Говорил он с чуть заметным местным акцентом, но чисто и почти доброжелательно, будто не ухорез придорожный, а приличный юноша, отцов помощник, материна надежда… Пленник предпочел промолчать, потому что все силы пришлось сосредоточить на выполнении непосильного, но необходимого дела - принудить вдруг ставшее таким неуклюжим тело повиноваться, привстать на колени, одной рукой справиться со штанами и облегчиться. В глазах еще мутилось, но то, что лежало в нескольких шагах от него, удалось опознать как тело сегодняшнего попутчика. На какое-то поганое мгновение он едва не позавидовал мертвому. Ему-то уже больше не больно… Неловко дергая онемевшей рукой завязки на штанах, Кипреано ожидал сверху удара, после которого уже не встать, но вместо этого услышал удивленный смешок: - Живучий, бойкий, рожей ничего так и в штанах богато - зачем тебя сюда занесло? Жил бы в своих метрополиях, а теперь всей тебе жизни - пока я натешусь… - Ты чего, Хайрам? - недовольно прозвучал другой голос, еще более мягкий, юный. - Мяска с дурманом поел или луна голову напекла? С кем тут тешиться, еще бы волка поимел… Добей нахрен да в воду. - Не пачкай штаны, Амират, - откликнулся еще веселее Хайрам. - Что ты понимаешь в утехах? Мне толстомясых дур валять удовольствия мало, что ее, что овцу… А этот жеребчик породистый, задница-то, поди, крепкая, тесная, кожа - глянь, - шагнув ближе, он рванул рубаху на спине пленника из штанов, - нежная какая… Кнутом бы ее, а лучше кнутовищем… Езжай-ка к дяде, успокой старого мерина, пусть рассчитается, обещанные припасы даст да ойрака нальет в бурдюк побольше, а мы тут… подождем.