Убежать от себя.

Он задушевно улыбался, глядя сверху вниз на человека, неловко ползающего в пожухшей осенней траве. У Кипреано похолодело внутри от ничем незамутненной радостной жестокости в голосе парня. Не пожалеть бы, что жив остался… Он позволил проступить на лице охватившему его ужасу, внутренне стараясь взять себя в руки. Парень-то изувер, любитель помучить, но надежды выжить нет только у мертвого. - Вот я прямо езжай, а вы тут?.. - недовольно и чуть неуверенно протянул названый Амиратом. - Да уж тебя дождемся, не сомневайся… Мертвяка в воду кинем, а с этим в ту вон лощинку спустимся. Место хорошее, уютное, и костерок не будет видно издаля́. Езжай, будь спокоен. Только вернуться не забудь, а то мы заскучаем да искать явимся. И уже дальше поедем без тебя. - Не пугай, пугали и раньше, - огрызнулся Амират, оправляя на себе перевязь с трофейным тяжелым клинком. Он, хоть возражал, а уже собирался ехать в Тарику, незаметно для себя подчинившись указаниям нового вожака. Лишь где-то в глубине сознания в нем ворочалось недовольство - стоило ли срываться из привычной жизни, подраться трое на одного с Курумаем, отсекая пути возвращения домой, убивать знакомого человека, почитай что соседа, для того, чтобы им опять кто-то помыкал. Ну, Курумай тоже хорош, повадился из себя старшего строить, вот и поделом ему... Кипреано даже не проводил взглядом отъезжающего. Ясно было, что от присутствия этого парня ничего бы в лучшую сторону не изменилось, он тут явно не командует. А вот то, что остается не трое, а двое, увеличивает шансы выжить, хотя они по-прежнему исчезающе малы. Он без возражений, сцепив только от боли зубы, дал связать себя, не стал смотреть, как Хайрам и оставшийся молчун волокут к пологому бережку тело мастера Ирба, как молчун, стянув сапоги и штаны, затаскивает убитого поглубже и отталкивает от берега. Речным тварям на поживу. Через сутки уже будет не признать, а через двое и опознавать станет нечего. «Мне жаль, мастер, что мы не доехали до твоего дома, не посидели за столом. Мне жаль, что та стрела попала, от второй я защитил бы нас, а ты бы прикрыл мне спину. Жаль». «Вот сейчас и согреешься» - эта нелепая мысль мелькнула у Кипреано, когда швырнувшие его на землю похитители наконец-то изволили вновь уделить внимание своей одушевленной добыче. За это время он успел отдышаться от боли в крепко ушибленных, а возможно и поврежденных плече и ребрах, сцепив зубы, заставил себя несколько раз сжать и разжать кулаки, чтобы убедиться, что связанные за спиной руки все еще полностью принадлежат ему. И замерзнуть. Пока с него стащили только плащ, для надежности сноровисто придушивая отвратительно колючей веревкой, но стылая земля вытягивала тепло из тела, точно не под вечерним осенним солнышком он валялся на этом пологом склоне лощины, а на ледяном зимнем ветру. Крепко, видать, ему досталось, раз уже морозит. Как бы внутренности не отбили. - Ну, как ты здесь, не соскучился? – мягко произнес над головой уже ненавистный голос Хайрама. - Заняты были: пока костер развели, пока ужин спроворили… Ну да тебе это вряд ли любопытно. Вставай. Нагастиаль и не подумал бы встать сразу: пусть полагают, что он совсем без сил. Но степняк, убедившись, что пленник сопротивляться не в состоянии, вздернул его за одежду вверх с силой, немного неожиданной для жилистой, но не слишком крупной фигуры,  заставил подняться сначала на колени, а потом – пинками – и на пошатывающиеся ноги. - Ну-ка, пойдем, - продолжал все с той же полуусмешкой-полуулыбкой в голосе степняк…  Хайрам. Корчась от боли и на мгновение почти ослепнув от нее, Кипреано попытался угадать: заметил ли шакаленок его попытку притворства или просто решил начать свою небольшую пыточную вечеринку?  Потом стало все равно, он лишь старался уберечь себя от еще больших мук. Жгучая боль в плечах поневоле заставила подчиняться, облила стылой испариной лицо и шею. Подтащив пленника ближе к костру, Хайрам позволил ему вновь опуститься на землю в трех шагах от весело пляшущего невысокого пламени и присел рядом на корточки. А в руке у него, точно из ниоткуда, из пахнущего дымком и разогретой едой воздуха, появился длинный, едва не в локоть, узкий нож. «Не убьет, - твердил себе Кипреано, давя ужас и отшатываясь от лезвия, мерцающего в опасной близости от его лица. - Не сейчас, во всяком случае, он еще не наигрался». Но рассудок уже отказывался сочинять обнадеживающие байки, а тело вопило: «Плохо, больно и будет хуже!» . Он очень боялся – что уж себя обманывать – что «игру» проклятый изувер начнет с лица, а то и с глаз, но в этом ему повезло. Хотя бы в этом. Только в этом. Плен и боль этого вечера были не первыми в его жизни. И когда-то давно, лет десять и целую жизнь назад, его, совсем еще юного и самоуверенного, двое взрослых мужчин попытались уломать сначала по-хорошему, а потом – угостив вином с настоем волчатки. В себя он пришел уже от рвущей боли в заднем проходе и едва сумел притвориться бессознательным телом, несмотря на то, что второй насильник усердно теребил свой член у него перед самым лицом. И когда тот, раздраженный собственным, столь некстати явившимся нестояком, заставил приятеля перевернуть жертву лицом кверху, Кипреано «очнулся» со скоростью и эффективностью охотящейся змеи. Пинком отбил нутро одному, наверняка покалечив, а то и хуже, попытался оторвать срамные части второму, промахнулся, и лишь чувствительно рванул за кожу в паху. Потом была дикая и неуклюжая схватка, в которой он отвоевал право распоряжаться своей плотью по своему усмотрению. Его противник, и так явно страдавший нехваткой мужской доблести, от полученного отпора утратил последние остатки пыла и быстро ушел в глухую оборону, не мешая красивому, но несговорчивому парню кое-как сгрести разбросанные вещи и убраться восвояси. С той поры он перестал доверять солидному облику, научился разбираться в запахах ядов и дурманов едва ли не лучше, чем в ароматах вин, и больше ни разу не оказывался в столь позорном и унизительном положении. Кроме сегодняшнего вечера, который грозил стать и последним в его жизни. Но что же делать сейчас, когда руки еще не перестали быть двумя сгустками боли, а в голове то и дело всплывает тошнотворная муть? В какой-то миг эта муть охватила и одолела его разум, и Кипреано очнулся уже трепыхаясь на земле под сапогом степняка, давящим в поясницу. Мерзавец тянул его за волосы, заставляя выгибать позвоночник и безуспешно вскидывать непослушные руки. И посмеивался. Негромко, но заливисто, как ребенок. - Да хватит, давай уже, - в глуховато-косноязычном бормотании второго парня звучало неподдельное возбуждение. Ответа Кипреано толком не расслышал – его вновь уронили на землю и принялись в четыре руки стаскивать одежду, помогая ножом. - Что – давай? Что? – почти напевно мурлыкал Хайрам. - Что бы ты хотел сделать с ним такого, друже, чего ни с одной подстилкой еще не делал? - А… что? Что можно-то? – придыхание в голосе второго степняка делало слова чуть невнятными, но вожделение – еще более заметным. - Не знаешь, что можно, Хамси? Показать тебе? И он показал. - За шею держи его, не придуши только, - командовал он, толкая пленника спиной к присевшему на корточки приятелю. Клинок с некоторой заминкой взрезал тонкий ремень, пропущенный в шлевки штанов, а потом и ткань, оставив недлинную царапину внизу живота, мгновенно вспухшую неровной красной нитью. Боль неожиданно отрезвила беснующийся в панике разум Нагастиаля, вернув мысли в нужное русло. «Немножко продержаться, хотя бы до темноты, пока руки не начнут слушаться хоть через силу. Пока хотя бы один не отвлечется на что угодно. Или вдруг…» Надежду на вмешательство со стороны он отогнал сразу и безжалостно. Кто и с какой стати будет сворачивать с дороги здесь, в степи, именно сейчас? Да и заметив ненужного свидетеля, уроды поспешат избавиться от него, или хотя бы от доказательства своих преступлений. То есть, от Кипреано лэ Нагастиаля. Как же ты влип, Кипреано… Чудом удалось сдержаться и не укусить тычущийся в лицо темно-красный член ублюдка Хайрама, убеждая себя, что это просто зверье, скот. Не унижает же его лизнувшая собака… или бешеная собака? И так ли важно, брызжет ли в лицо вонючая слюна зверя или его семя? - Рот открой, узкомордый! Стиснуть зубы до хруста… вытерпеть… вытерпеть… На челюсти останутся синяки, если, конечно, эту челюсть не выломают. - Дай я рукоятью выбью… Мерзкие пальцы царапают рот, едва не выдирая губу. - Да брось, я все равно в кровищу хер не суну… Оплеуха – темнеет в глазах. Но зубы еще целы, еще сжаты. - …крепенькая, видишь? Не бабья… Унизительный звонкий шлепок по оголенному заду – не больно по сравнению с тем, как бывало порой, но ускользающее из узды разума тело бессмысленно рванулось, забилось, обмякло. Ох и больно все же насухую… Идиоты… Впервые, что ли, дорвались до задницы? Первый уж точно сотрет себе, потом не то что в седле – пешком ходить будет на раскоряку. А я? Я буду ходить? Или меня оставят здесь, наигравшись вдосталь – растерзанного, мечтающего исчезнуть, перестать быть? Просто мертвого? Неожиданная острая боль в выкрученном соске заставила его заорать, и в открытый рот тут же вонзились безжалостные пальцы, растягивая, разрывая губы. Кто-то из насильников – Кипреано уже не понял, кто именно – забил ему рукоять кнута поперек рта, как удила лошади, стянул затылок ремнем и примотал с другого конца, соорудив какую-то изуверскую уздечку, мешающую закрыть рот. - А к ночи разнуздаем, да можно его будет с обеих сторон разом выдрать, - пробился в сознание отвратительно жизнерадостный голос Хайрама, - я покажу, как, чтоб не кусался… Нагастиаль глухо завыл и закатил глаза, обвисая в жестких руках. Расслабить тело, чтобы меньше рвали и ломали. Не дергаться на шлепки и щипки. Притвориться обессиленным… - Сомлел, лярва, дохлый какой-то, - разочарованно протянул Хамси, - как бы его взбодрить? - Да делов-то… Последовавшее за этим оказалось внезапным даже среди прочих истязаний – выхватив из огня веточку, Хайрам легонько хлестнул ею пленника снизу вверх – в промежность, вырвав болезненный вопль. Хамси вздрогнул, подавшись бедрами вперед и поднял к вечереющему небу блаженное, покрытое испариной удовольствия лицо… Джиллеас уже несколько минут пробирался через эти пропахшие резким запахом перезревших ягод кусты. В груди было холодно и немного больно, но он упорно продвигался, следя лишь, чтоб ломкие осколки веточек под ногами не захрустели слишком сильно. Очень уж тихим был осенний вечер в степи. Костерок, привлекший его внимание, по-прежнему весело горел, а сдавленные вскрики, которые он успел услышать пару раз, стихли. Продолжай они свои гнусные забавы, он, наверное, не выдержал бы и попытался вмешаться… или сбежал от тошнотворного зрелища. Нет, все же не сбежал бы: страшно, мерзко так, что трясет и морозит, но еще с холма он разглядел, что одна из лошадей, пасущихся неподалеку от отдыхающих извергов - тот самый мерин, на котором уехал его мастер. А самого Ирба не было. Человека, что остался лежать на земле, даже не пытаясь натянуть обратно одежду, с оружейником было не спутать - стройнее, волосы длинные и темные. Двое, что уселись по другую сторону от огня, достав еду из котомки, выглядели обычными местными парнями… если б Джиллеас не видел пару минут назад, как они развлекались. И как один из них, вынув горящий сучок из костра, провел им по голой спине пленника. Тот дернулся, захрипел, а второй парень на мгновение замер и сыто отвалился от своей жертвы. Узнать, что произошло с Ирбом, можно только у кого-то из них, но не попытаются ли они убить Джиллеаса или захватить, как того несчастного? Вот пленник, наверное, рассказал бы все, что знает, только как добраться до него… Если смотреть лишь туда, где у брошенных на землю вещей сидели и ели два молодых степняка, легко было вспомнить поездки на охоту. Блики огня, негромкий смех и веселая беседа, простая еда и предвкушение молодецкой забавы. Вот только в нескольких шагах от них лежал не добытый качкур, а живой пока еще человек, который слабо ворочался, пытаясь сжаться в комок - от одежды на нем были лохмотья. И то не везде. А к ночи еще похолодало. И Джиллеас перестал колебаться. Он выбросил из головы мысли, чтобы не было так страшно, и достал из-за спины подаренный мастером маленький арбалет. Любовно сделанный механизм даже не скрипнул, когда юноша взводил тетиву, а легкий щелчок выстрела не спугнул бы и зайца. Прицелился удачно, на охоте так легко не получалось. Парень как раз приподнял голову и открыл незащищенное горло. Вот туда-то и вошел короткий тяжелый болт. Подстреленный дернулся, запрокинул голову еще сильнее и захрипел, ловя руками густеющую темноту. Второй вскочил и, промедлив мгновение, метнулся в сторону от освещенной костром прогалины. Джиллеас кинулся вперед - кусты перестали быть укрытием, а раз так, и прятаться более не стоило. Дрожа от страха и возбуждения, он не сразу вспомнил, что уцелевший противник не успел схватить с земли оружие, и значит, ни лука, ни длинного клинка при нем быть не могло. Потерял драгоценное время, всматриваясь в колыхание зарослей, а когда сообразил, время было упущено - взвести тетиву на арбалете не секундное дело. Пока он занимался этим, парень уже успел нырнуть под защиту большого валуна, и Джиллеас теперь только и мог, что на ходу напряженно обшаривать глазами темные окрестности, то и дело невольно останавливая взгляд на умирающем. Тот еще пытался что-то делать, шаркал ногами, хватал руками пробитое горло, но движения становились все более неловкими и вялыми. Тут Джиллеас услышал отчетливый скрежет по камню и не удержался - выстрелил, ориентируясь на звук. В то же мгновение понял, что сглупил, но жалеть было некогда - он рванул из тула еще болт и принялся дрожащими руками готовить следующий выстрел, едва не плача от злости на себя. Его противник, куда более сноровистый в науке убийства, уже опомнился и перешел к активным действиям. Прямо на глазах у безнадежно опаздывающего Джиллеаса он вернулся из темноты, в два длинных прыжка оказавшись почти у самого костра. И в одном прыжке от лежащего на земле оружия. Уже понимая, что не успевает выцелить стремительно движущего противника, юноша все же выстрелил. Мимо. Только звякнуло о подвернувшийся камень. Степняк, нехорошо усмехаясь, одним движением поднял лук и наложил стрелу на тетиву, плавно и точно, целясь в сторону замершего от ужаса Джиллеаса. Они и позабыли, что их тут трое. Полуголое истерзанное тело, до сих пор лежавшее почти без движения, взметнулось позади степняка и обрушилось ему на спину. Удар был смазанным и не вполне удачным, но выстрел ушел в никуда, а сам стрелок упал, раскидывая руки в попытке удержаться на ногах. Правой рукой с размаху ткнулся в костерок, и над лощинкой раздался вой. Пламя взметнулось, искры брызнули во все стороны, парень откатился от огня и, выронив лук, схватился уцелевшей рукой за лицо. А пленник опять повалился на холодную землю, хрипло дыша, и неловко отполз в сторону. Издал надсадный звук, сопровождаемый рвотным позывом, и затих. Теперь силы противников уравновесились, но лишь отчасти. Даже с ожогами, полуослепший от пепла и слез, степняк был неукротим, точно демон: подхватил лежащую на земле окованную дубинку и ринулся в драку, размахивая ею так, что подбежавший Джиллеас, при всей его гибкости, дважды еле сумел увернуться, кожей ощутив ветерок от несостоявшегося удара. Ему пришлось отбросить в сторону арбалет и вытащить клинок в слабой надежде подловить врага. Они замерли друг напротив друга, запыхавшиеся, напряженные, готовые убить. Однако оба опасались сделать неверный шаг, а Хайрам еще и пытался теперь оглядываться в сторону валявшегося на земле неожиданно живучего коронца. - Ты откуда взялся, подстилка? - хрипло спросил степняк. - Что дома-то не сиделось? Слова еще не отзвучали, как Джиллеас вспомнил лицо и имя парня. Виделись нечасто, Курумай его недолюбливал. - Хайрам? А где Ирб? - А ты за ним, что ль, примчался? - Хайрам сделал резкий выпад дубинкой как клинком. Похоже, он уже начал выдыхаться, широких замахов и резвых скачков не делал. Или тычок в спину давал о себе знать - когда на тебя прыгают всей тяжестью, это даром не проходит. - Убили. И в реку бросили, - отчетливо раздался срывающийся голос позади него. - Я ехал с ним, я видел.