Убежать от себя.

Хайрам непроизвольно дернулся на звук, ведь ему-то не видно было, что пленник с трудом сумел приподняться на одной руке и подламывающихся ногах. Лишь на какие-то мгновения степняк отвел глаза, но Джиллеасу этого хватило. Ярость лишила его страха и затмила рассудок, швырнула на крепкого телом и опытного противника. Он вонзил тесак прямо в живот под ребрами, пропарывая от левого бока к спине, вырвал, замахнулся вновь. Степняк охнул и дотянулся-таки до Джиллеаса своей дубинкой, да так, что рука выронила клинок и повисла как неживая, а сам он едва устоял на ногах от пронзившей боли. - Убил меня, сучка, - изумленно и почти жалобно произнес Хайрам, глядя вниз на разворачивающуюся мерзким кровавым цветком рану. Зажал левой рукой и осел на колени. Джиллеас перевел дух, проморгался от темно-багровой пелены перед глазами, пошатываясь опустился на одно колено, левой рукой подобрал тесак. Ирб умер. Ирба больше нет… Слезы хлынули сплошным потоком, как у маленького ребенка. Кривясь от сдерживаемого рыдания, он шагнул к обмякшему сгорбленному Хайраму, но запнулся на полушаге от окрика: «Не подходи к нему!» И вовремя - Хайрам, не меняя позы, поднял лицо и оскалился на него, уже не скрывая разочарования и злобы. Дубинку-то он из рук не выпустил. Ждал. - Не добил я тебя, волчара, - тихо, но очень отчетливо произнес он. - Ну так еще не поздно. «Волчара» опять приподнялся, не сводя со своего недавнего мучителя блестящих темных глаз, обведенных снизу тяжелыми синяками, черными в неверном свете костра. - Кто там к дядюшке поехал, э? - произнес он хрипловато. - Амиратом ты его назвал? - Что? Амират? - Закройся, тварюка! Оба возгласа прозвучали одновременно. Хайрам, собравшись с силами, размахнулся дубинкой, намереваясь швырнуть ее в лежащего, но не успел - Джиллеас, плача почти в голос, подскочил и пнул ногой. Он метил в лицо - ненавистное лицо убийцы Ирба, но тот попытался привстать, и пинок пришелся прямо в горло. Что-то мокро и глухо хрустнуло под носком сапога, Хайрам выкатил глаза, вскинул окровавленные руки и упал, глаза его слепо уставились куда-то в темноту, а изо рта текла кровь. С хрипом вздулся пузырь, второй, и все стихло. Вот теперь он уже не притворялся нисколько. Просто не мог. Джиллеаса мутило и шатало. Он мотнул головой, сгоняя отвратительное ощущение, покачнулся и, сделав несколько шагов, склонился к угасающему огню, поднял с земли сухостоину, приготовленную парнями, которых он только что убил, переломил о колено и положил в костерок. Два полных вздоха он ждал, пока пламя нежно-синеватыми язычками завьется вокруг веточек, и лишь после этого шагнул к своему нежданному союзнику. - Я и поверить не мог, - вдруг сказал мужчина. - А это действительно ты. Джиллеас опустился на корточки, заглянул в глаза. Человек перед ним казался больным и изможденным, но даже синяки, уродовавшие лицо, не помешали разглядеть, узнать. - Вы… - Ты. Забыл? - Кипреано невесело улыбнулся, стараясь не спугнуть мальчишку на грани истерики. - Ты говорил мне «ты» и звал по имени. - Кип-ре-ано… Как в полусне Джиллеас протянул руку, коснулся здорового плеча - второе так распухло, что было сложно понять, одни ли там ссадины и ушибы или что-то еще. Ладонь ощутила настывшее, но все же вполне живое тело, в лицо заглянули пронзительные темные глаза, которые он так и не смог забыть. - Ты живой, Джил, или это я умер? - теперь улыбка стала почти прежней, как запомнилась. - Ну, у мертвых так болеть не должно, значит, жив. Ты мне поможешь? Да, разумеется… Он очнулся, вынырнул из поглотившей его оглушительной пустоты, принялся осторожно перерезать веревку на подставленных запястьях. - Тебе… - в горле пересохло, пришлось сглотнуть, - тебе надо одеться. Ты сильно ранен? Кроме плеча? - Да везде понемногу, но нигде не смертельно. Даже плечо, похоже, не вывихнуто, - Кипреано больше не улыбался, не было на это сил, но говорить старался ровно и спокойно, потому что видел, как напряжен, как перепуган и ошеломлен мальчик, и, сам того не замечая, взял на себя решения и руководство действиями. - Да не снимай с себя, мне все равно мало́ будет. Можешь мою сумку принести - там, где они ели?.. Пришлось израсходовать весь запас дорогого лекарского снадобья, которое Нагастиаль вез с собой по старой привычке путешествующего в одиночку. А думал, вообще не пригодится. Кое-как в три руки натянули на него одежду. Кипреано то шипел сквозь зубы, то замирал, пережидая волну дурноты. Мальчик оказался удивительно чутким - вовремя останавливался, легкими движениями расправлял одежду, не позволяя ей прилипать к жирно намазанным ссадинам. Потом молча, будто прочитав чувства Кипреано, принес маленький котелок с остывшим травяным отваром, недопитым степняками. Присел на корточки, молча протянул - хочешь? Кипреано отхлебнул, подумав, что если б не дикая жажда, эту бурду с резким мятным ароматом пить не стал бы, даже несмотря на то, что питье приятно холодило трещины на губах и разодранную неизвестно когда десну. Он еле удержал выпитое в себе, перевел дыхание и вновь занялся самым важным: нужно было уехать отсюда и поскорее добраться до жилых мест. Джиллеас же от пережитого потрясения ощущал себя опустошенным. Почти с облегчением повинуясь четким указаниям Кипреано, он помог тому одеться и вскарабкаться на коня, подал плащ, приторочил сумку. Про Ирбова конька вспомнил сам, как будто выполняя последний долг перед его мертвым хозяином. Благодаря неяркому свету звезд и почти исчезнувшей ущербной луны, они кое-как выбрались на дорогу, не переломав ног лошадям. Путь в Чингет превратился в бесконечно длинный кошмар наяву. У Джиллеаса то и дело стеснялось дыхание, он уже и хотел бы плакать, но не мог, а только хватал воздух открытым ртом, время от времени то оглядываясь на спутника, то всматриваясь в смутно темнеющую дорогу. Удачей для них стало ясное небо - иначе бы не помогло никакое острое зрение и пришлось бы ночевать невесть как и где в промерзающей степи. Юноша сомневался, что поутру его спутник сумел бы подняться и продолжить путь, а бросить его было невозможно. Кипреано приходилось тяжко, но на другой лад. Если поначалу он различал, где и как у него болит, то вскоре ощущения слились, и тело казалось одним сплошным сгустком боли, которая вспухала так, что он терял в ней себя, потом медленно откатывалась, сосредотачивалась внизу, что не приносило облегчения, зато позволяло сильнее ощущать пробирающий до костей холод. Он пытался прижиматься грудью к лошадиной шее, но пользы от этого было мало, зато он едва не упал, потеряв равновесие. Если б не давняя привычка дневать и ночевать в седле, порой останавливаясь лишь ради глотка вина и смены лошади, он вряд ли выдержал бы. Об этой проклятой Богами ночи позже старались не вспоминать ни тот, ни другой. Но добрались. Проехав по пустым предрассветным улочкам, где лишь изредка раздавались звуки просыпающегося человеческого обиталища, а людей и вообще не было, Джиллеас остановил лошадей у потемневших от времени ворот, заплетенных толстыми хайговыми прутьями, дотянулся из седла через верх до запертого изнутри засова и открыл тонко заскрипевшую калитку. Дома. Только какой это теперь дом? Но нет. Это его дом, и у него гость. Надо позаботиться. И Ирб бы поступил именно так.