Убежать от себя.

А в шаане их ожидала неприятная новость. У гладенького и всегда бойкого пегашки Курумая невесть отчего был натерт подпругой живот. Конек несколько утратил свою бойкость, зато так и норовил куснуть протянутые к нему руки. Курумай поначалу было вызверился на мелькавшего поблизости слугу, но после махнул рукой, понимая, что толку от ругани мало, и вытребовал у шаанчи жирной мази для лечения. Ткнул пальцем в плошку, с подозрением принюхался и принялся обрабатывать пострадавшие места, поручив Джиллеасу придержать голову. Кобылка Джиллеаса немного взволновалась от шумного соседства, но присутствие хозяина ее успокоило, и она вновь уткнулась в кормушку, лишь оглядываясь, когда пегий дергался или всхрапывал от болезненных прикосновений. - Быть не может, чтоб я ему подпругу не ослабил. Трезвый ведь был, а такой глупости я и по пьяни не сотворю. Сам в сапогах засну, а коня обихожу! Эй, ты, кто к моему коню подходил?.. - А в дороге? - Что - в дороге? Седлал я его сам, все пересмотрел, перещупал, да и с утра он еще был в полном здравии… Испортили коня! - Ну уж испортили… - буркнул Джиллеас. - Совсем плохо, что ли? Не сильно и опухло… А может, грязь попала? - Может. Да только я ее вычистил. Эх, чую, придется назад без седла ехать, не ждать же, пока пройдет. - А доедешь? - неосторожно усомнился Джиллеас. Курумай на глупый вопрос даже не рассердился, снисходительно изогнул бровь: - Хэ, да я на моем солнышке не то что без седла, под брюхом доеду. «Солнышко» мотнуло головой, едва не повалив Джиллеаса на жерди перегородки. - Стой, неслух! - «Рассвету мой скакун подобен, хоть черен он, хитер и злобен», - процитировал Джиллеас внезапно пришедшие на память строчки. - Ну да, точь-в-точь рассвет, - усмехнулся Курумай, растирая остатки мази с пальцев по крупу. - Вот думаю, не Яхтай ли, паскуда старая, напакостить надумал? - И какой прок ему твоего коня портить? На исход дела это никак не повлияет. А если от лютой ненависти, так не портить, а травить нужно, и не коня, а нас. - Да что ты говоришь? А кто тогда? Степняк еще несколько минут давал волю тревоге, ворча и кидая вокруг злобные взгляды, пока не обратил внимание на поникшего Джиллеаса, который подошел к своей кобыле и принялся осматривать, одной рукой рассеянно проверяя и поправляя сбрую, другой протягивая ломоть подсоленного серого хлеба. - Хэй, ну что раскис? Чепуха все это, никто нас травить не собирается. Если после еды в шаане у кого из гостей брюхо прихватит - хозяин сам лекарю заплатит, лишь бы доброе имя соблюсти. За стряпней хозяйка следит, раньше, говорят, и готовила… - Да я ничего такого и не думал, - улыбка юного оружейника была бледной и невеселой, как осеннее небо, уже тяжко задумавшееся о зиме. - Ты закончил? Может, пойдем? - Ага… сейчас тоже угощу моего баламута и пойдем, - Курумай вновь стал серьезным и полез в карман за лакомством. С утра конек выглядел бодро, однако, оглядев его брюхо, Курумай молча покривился и опять принялся лечить. Кобыла была в полном порядке, но Джиллеас все же гадал, случайной ли оказалась неприятность или злоумышленник просто побоялся продолжать свои происки. Изловили слугу, и Курумай вновь повторил свои плохо завуалированные угрозы на тот случай, если с лошадьми приключится что-то еще. Позавтракали, постарались придать себе по возможности респектабельный вид при помощи того же парня-слуги, который продолжал мельтешить поблизости, несмотря на вчерашний скандал на конюшне, и вскоре уже шагали по людной улочке по направлению к центру Тарики. - …Принимая во внимание печальные обстоятельства, приведшие юного мастера Джиллеаса из Чингета к нашему суду, мы не ставим ему в вину горячность обвинения. Мастер уважительно относится к нашим обычаям, - старейшина, сидящий на одном из судейских кресел тяжелого синего дерева, со снисходительной благосклонностью кивнул в сторону приезжих из Чингета, - и ввиду этого вправе требовать полной защиты своих прав наравне с уроженцами здешних мест, однако… С холодком неприятного предчувствия Джиллеас покосился в сторону сидящего рядом приятеля и наткнулся на столь же встревожено-недоумевающий взгляд: Тарагей, второй старейшина, представлявший сегодня правосудие на пару с почтеннейшим Борамом, отнесся к их доводам с куда большим сочувствием и вниманием. И вроде бы даже доверием. Но плавное вступление явно перетекало в вежливый и непреклонный отказ. - …Таким образом, мы не видим достаточно весомых оснований для признания почтенного Яхтая причастным к гибели мастера Ирба… - чуть более прохладный, но и более уважительный кивок в сторону ответчика. - А за такую клевету еще отвечать надо! - не сдержал торжества Яхтай, еще более желтолицый и осунувшийся нынче, чем вчера, но и еще более желчно настроенный. Почтенный Борам предостерегающе зыркнул в его сторону, но промолчал, Тарагей же возразил: - А вот клеветы в его действиях я не усматриваю! Или вы утверждаете, что он порочил ваше доброе имя где-либо вне этих стен? Яхтай, поняв, что малость зарвался, вынужден был с некоторым усилием признать, что, мол, нет, вне этих стен - нет. Кажется. Старейшина Тарагей завершил эти уверения благожелательным кивком и уже открыл рот для того, чтобы с честью выпроводить обе стороны, как легкий шум за плотно притворенной дверью оборвался уверенным стуком, и тут же, не дожидаясь разрешения, дверь распахнули. Споткнувшись на пороге, а потом явно получив ободряющий тычок в спину, взглядам присутствующих предстал Амират. Вполне живой, но не вполне в порядке: неуверенная походка, припухшая ссадина на скуле, тени под глазами, какой-то отчаянный взгляд и то, что Джиллеасу показалось особенно жутким - из-под рукава выглядывала замотанная тряпкой кисть руки. Какая-то тряпица в черных пятнах. Он сразу уверился, что там - кровь. А следом, продолжая подталкивать его в спину, вошел Нагастиаль. Он тоже не блистал столичным лоском и свежим румянцем, но шагал уверенно, снисходительностью маскируя торжествующее выражение лица. Следом в дверь ввалились и остановились по обе стороны от него крепкие парни с дубинками в руках и короткими клинками у пояса - стража Дома старейшин. Один из них прижимал к себе явно нездешний длинный палаш в ножнах, даже не обращая внимания, что ремешки крепления ножен едва не задевают его по малость ошарашенному лицу. - Приношу мои извинения высокому суду, - произнес Нагастиаль, склоняя голову в коротком военном поклоне. - Дело срочное, касающееся нынешнего разбирательства. Свидетель, почтенные старейшины! Амират также неуверенно сделал еще пару шагов, остановился напротив судейских кресел и поднял глаза на сидящих. К чести старейшин, они довольно быстро поняли, что здесь к чему. Начавшему что-то возражать Яхтаю Тарагей велел молчать либо выйти за дверь. Купец выбрал первое, опустился обратно на скамью и лишь сипло переводил дыхание, время от времени вытирая лицо ладонью. А Амират говорил и говорил, поспешно отвечая на каждый едва произнесенный вопрос. Иногда он, впрочем, запинался, но тут же бросал косой взгляд на стоящего сбоку Нагастиаля и вновь выкладывал мелкие, уже ненужные никому подробности: как ловили мерина, убежавшего после смерти владельца, как захромал его собственный конь на пути в Тарику в тот злосчастный день, как ему не хотелось, совсем вот не хотелось убивать мастера, да и не он это стрелял, он вообще ни с кем тогда на дороге не успел схватиться… Он оправдывался и объяснял, будто не замечая, как каждое слово подтверждает если не прямую его вину, то причастность. - …А бумаги те я отвез обратно дяде. Из-за них все и было. Ну, из-за денег, про которые там написано. - Молчи, щенок безмозглый! - не сдержавшись, взвыл Яхтай. - Что врешь?! Этот коронец в сговоре с ними, они все в сговоре!.. - Почтенного купца - за двери, - благожелательным тоном произнес старейшина Тарагей, - дождитесь там, вас призовут. Второе нарушение - денежный штраф. Стражник, что держал палаш, деликатно, но непреклонно поволок бледнеющего и хрипло дышащего старика за двери, но, выходя, не слишком плотно затворил за собой створки. Второй остался рядом с Нагастиалем так, чтобы иметь возможность быстро дотянуться хоть до него, хоть до стоящего на пару шагов впереди Амирата. - Вы готовы подтвердить свои слова присягой, юноша? - недобро растягивая слова и щурясь, спросил Борам. - Ваши показания правдивы и… добровольны? Заминка в ответе была. Но едва уловимая. Или, быть может, Амират всего лишь перевел дыхание. - Да, - он крупно сглотнул и вздохнул так, точно до этой минуты ему приходилось дышать в полгруди. - Да. Нагастиаль за его плечом безмятежно улыбнулся. И когда ему задали вопрос о сговоре с Джиллеасом, также уверенно присягнул, что ни о чем не уговаривался, даже знать никак не давал. Разумеется, сегодня никакого решения суд уже не вынес. Но что ход дела изменился в корне, уже сомнений не вызывало. К присяге Амирата, хоть и задним числом, все же привели, и он, косясь на безмолвно стоящего коронца, поклялся, что все сказанное им относительно случившегося в тот день на дороге - полная правда. И что ни одна из сторон, принимающих участие в тяжбе, ему ничего за свидетельские показания не платила и не обещала. И что явиться в суд он решил сам, да, сам! Яхтай не смог сам уйти домой - ему стало нехорошо то ли от гнева и разочарования, то ли еще от чего, и судьи велели послать кого-нибудь оповестить его домашних, чтоб пришли и забрали. Амирата заперли до завтра в помещении, отведенном под такие случаи, прямо в Доме старейшин. И он пошел туда молча, даже жестом не показывая, что надеялся на что-то иное. Остальные раскланялись, условясь о том, что утром явятся сюда для вынесения окончательного вердикта, и начали покидать судебный покой. Уже ушли оба судьи в сопровождении писца, оглядываясь и оживленно переговариваясь, укатила одноколка с Яхтаем и угрюмым здоровяком, что за ним явился, и лишь тогда Джиллеас в сопровождении Курумая и Нагастиаль - один, со своей обычной уверенной полуулыбкой на губах - остановились друг напротив друга перед дверями Дома старейшин. - Ну, вот, собственно, и все, - сказал вместо приветствия Нагастиаль. - Еще увидимся здесь завтра, но самое важное, думаю, уже решилось. Он коротко кивнул обоим, непроизвольно задерживая жадный взгляд на юном мастере, и повернулся, чтобы уйти. - Постойте!.. - Куда ты, объясни сперва... Оба возгласа прозвучали одновременно. Нагастиаль с такой готовностью подался назад, что, несмотря на его показное спокойствие, у Джиллеаса что-то дернулось внутри. - Идем-ка в харчевню за углом, - агрессивно предложил Курумай, - в шаане крепче чая не нальют ничего, а разговор есть на в дымину нажраться. Или ты с нами за стол не сядешь? - В дымину не стоит, но от разговора не откажусь. Веди. В харчевне было не слишком людно, однако Курумай сразу же потянул Нагастиаля в дальний угол, где было и совсем пусто. Действовал он довольно бесцеремонно, но коронец с чуть-чуть напряженной полуулыбкой позволил затолкнуть себя за массивный обшарпанный стол и загородить от прочих посетителей. Джиллеас поймал за рукав подавальщика и велел принести мясного пирога, чаю и «разговорчик» - маленький кувшинчик с ойраком. Средний именовался «мордобойчиком», и юноша искренне надеялся, что дело ограничится «разговорчиком» в прямом и переносном смысле. Юркий расторопный слуга по местному обыкновению притащил сначала чай с несколькими ломтями сероватого тяжелого ячменного хлеба и ойрак, пообещал, что мясной пирог будет вот-вот, но если гости здорово проголодались, то рыбный - ну просто сам в рот прыгает, может, его?.. - Тащи рыбный, - рыкнул Курумай, - только если кости в горле застрянут, я тебе в глотку миску запихаю. Кошелек убери, Джил! Джиллеас нахмурился, но спрятал деньги под куртку и тут же забыл о них. Он и о еде забыл - человек, сидящий напротив, поглотил все его мысли, как темнота поглощает цвета и очертания, оставляя лишь полную неизвестность, притягивая и пугая. Из оцепенелого (и взаимного) разглядывания его вывело довольно громкое бряканье посуды о стол и сердитый возглас Курумая: - Да очнитесь вы оба, сидите, как идолища на кургане! - и затем уже тихо, но очень жестко: - А теперь ты нам объяснишь, что это было. - В суде? - Нет, раньше!.. - Да, - подал голос Джиллеас. - Тогда вы исчезли, даже не прощаясь, сейчас… сейчас я вам благодарен, но хочу знать, что происходит.