Убежать от себя.

В судебном покое местного Дома старейшин им поначалу пришлось подождать - почтенные изволили уйти не иначе как силы подкрепить. Впрочем, в просторную комнату для заседаний и дознаний их впустили без возражений и сразу, о чем оба парня пожалели через несколько минут. Тяжелый дух непроветриваемого по холодам помещения Джиллеасу отчего-то напомнил съемные комнаты и трактиры, которых он немало повидал, живя в услужении у безземельного дворянина неопределенных занятий и невнятных доходов. Тягостное и муторное напоминание о поре рабства, казалось, уже забытого за два года. Курумай и вовсе скроил настороженно-брезгливую рожу и, недолго посидев на краю скамьи, сорвался с места, принялся мерить покойчик шагами. - Блох они тут морили или клопов? И носит их где? - и приостановился при виде предупреждающе поднятой ладони. - Идут. Курумай обернулся к двери, скрещивая руки на груди и всем видом своим изображая утомленное недовольство. Привыкнув в Чингете ощущать за спиной поддержку дяди-старейшины и сорвиголов-приятелей, он все же заставил себя встретить судью наклоном головы и уважительно опущенным взглядом, но увидев за его плечом надменно-брезгливую физиономию Яхтая, немедленно ощерился: - Ах вот кто задержал многоуважаемого старейшину! А мы уж подумали, что ошиблись днем. Судья, не дрогнув ни единой мышцей на лице, прошествовал к стоящим у дальней стены массивным деревянным креслам, следом поспешал немолодой писец с дощечками под мышкой и пеналом в руке. Судебное заседание открылось. Час спустя оба парня стояли в нескольких шагах от двери Дома, разгоряченные и расстроенные, не обращая внимания на ветер, осыпавший их пригоршнями холодной мороси. Уже скрылся за углом не скрывающий торжества Яхтай, уже нырнул в дверь очередной проситель, а они топтались друг напротив друга, никак не решаясь уйти, будто это промедление отдаляло их от проигрыша дела. Нет, судья еще не вынес решение, отложив его на завтра, но требование предъявить что-то понагляднее и повещественнее их слов говорило само за себя. Что или кого им предъявлять? - Может… он денег хочет? - неуверенно предположил Джиллеас. - Может, и хочет, так нет их все равно. Что делать-то станем? - буркнул Курумай и тут же сам ответил: - А пойдем-ка поедим. Сразу возвращаться в шаан не хотелось ни одному, ни другому, и они завернули в первую же попавшуюся харчевню, где им подали бахалер и кашу. Кашу Джиллеас заказал себе, потому что она из горячего была самым дешевым блюдом. Хочешь не хочешь, а деньги следовало считать. Мясной пирог, цукаты, медовые творожники - это все подождет, пока его финансовое положение не укрепится. Разбаловали его эти неполные два года жизни под крылышком взрослого мужчины. Любящего и с прибыльным ремеслом в руках. Несколько минут они сосредоточенно поглощали содержимое поставленных перед ними мисок, и Джиллеас старался не отвлекаться на мясной аромат от миски Курумая. Каша тоже была вполне неплоха, если не придираться к запаху плохо сбитого масла. Он запоздало пожалел, что не попросил с молоком. Ну, не беда, зато горячая и много. Ладно, и вкусная, пожалуй. Курумай выхлебал свое первым и принялся наливать из поданного им чайника горячий отвар с резким запахом ягод хойры. Горянику или другую сладкую ягоду хозяин харчевни, видимо, посчитал чересчур деликатной (и дорогой) для своих посетителей, по большей части малоденежных либо прижимистых. Когда они с Ирбом только приехали сюда, горьковато-смолистый аромат хойры моментально отбивал у Джиллеаса аппетит, поэтому пить отвар с нею доводилось лишь изредка, как лекарство или в гостях, чтоб по пустякам не обижать гостеприимных местных жителей. И сейчас он, едва увидев, как носик чайника навис над его кружкой, замахал ладонью: довольно, плеснул на донце и хватит! - Чего машешь? - мрачно буркнул друг. - Пей давай, ты вообще решил не есть-не пить? И это… в другой раз я за пожрать плачу, и не спорь! Не позорь меня. И с запоздалым смущением покосился на дно своей миски, покрытое остатками душистого жирка. - Просто не очень нравится, - немного не по делу ответил Джиллеас. - Не привык, не растет у нас такая ягода. - Ничего, - так же невпопад прозвучал ответ. - Завтра этой тягомотине край придет. Вернемся в Чингет, дома небо выше, вода вкусней. - У тебя в семье что-то? - вдруг спросил Джиллеас. - С чего ты… Да нет, не в семье… - А где? Видно же, - по какому-то наитию заявил Джиллеас, хотя догадок у него не было ни малейших. - Давай уж, расскажи, что ты как в воду опущенный ходишь. Курумай криво улыбнулся: - В воду… у нас говорят «как пылью присыпанный». Такая несуразица вышла, в жизни б не подумал, что мне в помолвке отказать могут… Стыдоба, да? Собеседник лишь пожал плечами - бывает, но в чем позор-то? Стыдно тем, кто уговор нарушает. - Еще парни узнают, - продолжал Курумай, чуть не со скрипом вытирая дно миски хлебом, - вот точно каждому второму морду поправлять придется, чтоб зубы не скалили. Я вожак или нет? - Ну да, - удивленно поднял взгляд Джиллеас. - А неудачник вожаком не бывает! Сговорили же меня этим летом. Я согласился - Сафира совсем ребенок, так что свадьба не скоро. Собой ничего, миленькая, застенчивая. Да и я ей глянулся. Выбирал-перебирал… Сговорили, огласили! А она Амирату родня, понимаешь? И тут его матушка и понесла со дна муть, мол, из-за меня сыночек пропал, чуть не со свету я его сжил. Всех перекуковала, брата с невесткой уболтала, дескать, нельзя за меня девочку отдавать: Амират со мной связался и пропал и жене от меня беда приключится. - Да что за бред? - возмутился Джиллеас. - Чем ты виноват? Амират, пока при тебе держался, никуда не пропадал. Это Хайрам его сбил с толку и, наверняка, дядюшка руку приложил. - Ото ж. Да разве баб переспоришь? Отец его хоть с чем согласится, лишь бы дома спокойно было, а она… Ну, в общем, кругом ворье да ухорезы, один ее сыночек хороший, только с пути его сбили. - Так что ж она тебя винит? Все знают, что он от вас отбился. - Он от семьи отбился прежде, чем от нас, а мамаша уж пятый год забыть не может, что сынок от ее подола в ватажку сбежал. А он не ко мне бежал - от нее подальше… Хайрама она и в глаза не видела, зато я - чума двуногая, не иначе. - Что уж, такая зловредная? – подивился Джиллеас. – Мать все-таки… Я бы из семьи не убежал. - Ладно бы только зловредная, так еще и дурная... хоть и грех старших позорить. Старшая сестра Амиратова замуж еле вышла, потому что заика. Мамаша их, когда отца дома нет, могла в наказание в ночь из дому выставить. Сказать: ступайте на погост к мертвякам, пока они сами за вами не пришли… Потом-то, ясное дело, обратно пускала, только они сперва страху понатерпятся… Бросила это, лишь когда Амирата проезжавшие соседи к себе домой увезли. Отец лишь тогда узнал, запретил ей. Джиллеас пожал плечами. И в семье, и в Колледже, где он успел проучиться три года, суеверия считались уделом безграмотного простонародья. А, может, еще и кровь сказывалась, но никогда он не боялся ни темноты, ни нечисти. - Матушку огорчать неохота, а так бы взял ребят, что понадежнее, да и двинул бы на север, в наемники. Чтоб вернуться лет через несколько, да при добыче, Сафиру выкрасть, жениться, а потом куда денутся, примут и подарки, и меня в зятья… Или вовсе не вернусь. Тогда и взятки гладки. - Что значит - не вернусь? - тревожно спросил Джиллеас. - А то и значит, - ухмыльнулся степняк. - Найти хлебное местечко, к примеру, наняться в охрану богатому старику с молодой женушкой… Старичку спокойно, бабенке нескучно! Что, думаешь, не возьмут? - Будь я старичком с молодой женой - не взял бы, - рассмеялся Джиллеас. - Я б и со старой не взял. Мало ли… Курумай расправил плечи и повел подбородком. Они приглушенно заржали и принялись выбираться из-за стола, подсаливая и рассовывая по карманам недоеденный хлеб - для лошадок.