Убежать от себя.

Возвращение в шаан для Джиллеаса слилось в смазанное пятно, в котором смешались заборы и улочки, где-то поодаль мелькавшие прохожие и немного озабоченное лицо приятеля. Пришел в себя он уже в комнате, сидя почему-то на полу, дрожа и смеясь сквозь наползающие слезы. Переминающийся с ноги на ногу Курумай возвышался над ним, время от времени пытаясь дозваться. Потом отошел и вернулся с кружкой воды, половину которой выплеснул Джиллеасу в лицо, и опустился рядом на одно колено. - На, выпей. - Иди ты к демонам, напоил уже, - выговорил юноша, вытирая лицо рукавом. Встал, немного покачиваясь, но уже приходя в себя, и наконец-то стащил воняющий мокрой шерстью плащ. - Я думал, сам не дойдешь, тащить придется, - усмехался Курумай, стаскивая верхнюю одежду и бросая на плетеное кресло. - Раскраснелся, как пьяный или в жару, глаза блестят, меня не слышишь, дороги не видишь… Смотри-ка, что твой Нагастиаль утворил… Амирата опоил каким-то зельем, тебя околдовал одним разговором. Нет уж, с таким ловкачом и за стол садиться страшно. - Нет. - Чего - нет? - Не страшно. Мне - не страшно. Не околдовал. И не сегодня. - Сдурел, - припечатал Курумай, наклоняя голову набок, дабы получше всмотреться. - Одно лишь не пойму, чем он тебя-то обвести успел? - Я же его три года помнил, - сообщил со вздохом Джиллеас. - И он тоже… Снисходительно-озабоченное выражение на лице степняка сменилось таким удивлением, что Джиллеас негромко рассмеялся. Он скинул сапоги, стянул с себя промокшую спереди рубаху, не обращая внимания на изумленный взгляд приятеля, повалился на постель и укутался в одеяло. - Вот оно что. Три года? Джиллеас согласно промычал в ответ и закрыл глаза. - Хитрюга! Ведь ни слова об этом, - подивился степняк и оставил его в покое до самого вечера. Но уж за ужином постарался выпытать все. Джиллеас поначалу хмурился, отводил глаза, но потом все же рассказал - коротко и негромко - что его знакомство с Нагастиалем началось давно и, хоть оказалось очень коротким, запало в память. - И он, оказывается, тоже запомнил меня. Даже потом искал. - Да что запомнил, удивляться нечему, - авторитетно заявил Курумай. - Такого-то, как ты, да такой, как он… - Хм… И какой он, по-твоему? - Какой-какой… Сам же видишь - тот еще жеребчик… Только опасный, как змея ядовитая, как гадюка, - Курумай произнес это даже резче, чем рассчитывал, пытаясь согнать с лица Джила необычное мечтательное выражение. - Знаешь, гадюки кусают, лишь если на них напасть. - Ну да, - вынужден был признать степняк. - Кабы не ты, он бы и этого придурка Амирата не опаивал. Хотя ребра мог бы посчитать запросто. И точно на тебя запал. - Ты!.. Что ты говоришь?! - Джиллеас встрепенулся и немедленно начал заливаться розоватым румянцем, поднимающимся на скулы и виски. - Что вижу. Не спорь даже. Ты лучше это в виду поимей: сколько он наворотил, столько ради скуки не делают. И на Амирата ему наверняка наплевать с крепостной стены. Видал такие? Повыше всадника бывают. Вот оттуда и плевать. В общем, - Курумай скроил, по его мнению, намекающее выражение лица и шевельнул бровями, - чует моя печенка, он к тебе подкатит, не сегодня-завтра. Так что держись на всякий случай ко мне поближе, а то сам не отмашешься. - Не нужно, - Джиллеас сидел, опустив глаза, но теперь-то наконец встретился с Курумаем взглядом. - Я его не… опасаюсь. - Ясненько... - досада на лице степняка мешалась с понимающей усмешкой. - Я тебе не нянька, но уж тогда будь сам поосторожней, что ли... Про себя Курумай все же решил присмотреться внимательнее, как поведет себя коронец. Сам-то он уже, кажется, совсем задавил в себе эту глупость, вон, даже о сватовстве своем Джилу рассказал, чтобы напрочь отсечь все, кроме дружбы. Вывод, к коему пришли уважаемые старейшины, оказался вполне ожидаемым. Причины полагать, что замешанный в преступном сговоре юноша Амират оговорил себя и дядю по внезапному умопомешательству, не было. А стало быть, его показаниям следовало верить. И то, что главный ответчик не явился, сказавшись больным, не помешало обязать его выплатить долг, но вот насчет наказания за смерть Ирба пока решено не было. Касательно самого́ пожилого и ранее уважаемого купца, внезапно ослабшего здоровьем, решение должны были принять позднее, в присутствии самого обвиняемого либо местного купеческого главы. - А что будет с его племянником? - поинтересовался Джиллеас. - Он ведь по-прежнему находится под стражей? - Сам он убийства не совершил, так что смертной казни не подлежит, - скупо проронил Борам. - Ежели желаете, можете явиться в последний день лунного месяца, тогда соберется Совет и будут решаться дела такого рода. Свою вину он признал, что будет зачтено в его пользу. - А каким может быть наказание? - Ну, я не один решаю такие дела… - Конечно, конечно, - заторопился юноша, - но ведь ваш опыт наверняка позволяет хотя бы предположить… Вы, должно быть, часто заранее угадываете, каково будет решение Совета… Еле прикрытая лесть достигла-таки своей цели - почтенный столп местного самоуправления смягчился: - Да сложности в этом нет. Полагаю, его обяжут выплатить виру семье погибшего или деловому партнеру, то есть вам, да еще одну - в городскую казну за нарушение законов и уложений, участие в разбое. - Вряд ли у него есть деньги на такие выплаты, - подумал вслух Джиллеас, - а родственник, должно быть, ни монеты за него не даст. Скорее уж наоборот. Борам посуровел: - Каждый должен отвечать за свои проступки. Нечем платить - заплатит свободой. - Как это? - опешил юноша. - Здесь же рабов не держат? - Здесь - нет. Зато держат в Ренгальте и даже в ваших землях. Неисправных должников заставляют отрабатывать долги, но он - не просто должник, а преступник. Не найдет денег - будет отвезен в Пограничье и продан. Джиллеас еле сдержал охватившие его ужас и отвращение. Нет, нет, его это не касается! Больше нет! Но как же это странно и дико - всю жизнь быть свободным и однажды превратиться в товар. Не в плену, а у себя на родине, просто оттого, что нечем заплатить виру. - Не надо мне! - вырвалось у него. - Если его за это продадут, то не надо! Старейшина поглядел на него с недоумением и некоторым раздражением: - Почему же? Это всего лишь исполнение справедливости, вас нисколько не опозорит. Да и правосудие должно быть удовлетворено. Это вам не коронные владения, узилищ не строим, подневольных работников даже на соляных копях не держим. Только тех же должников. - Мне такие деньги не нужны, - буркнул Джиллеас. - Пусть с… правосудием рассчитается и проваливает себе на семь ветров. - Ваше право, - безразлично пожал плечами пожилой степняк. - Только зря вы, молодой мастер, от своих законных денег спешите отказаться. Какая разница, все равно ему не расплатиться, значит, будет продан. - А точно не расплатится? - подал голос возникший возле Джиллеасова плеча Курумай. - Сам сказал? - Не думаете же вы, что ему не предложили сразу же решить это дело? Сказал, ни родни, ни друзей здесь больше не имеет. - В Чингете у него семья. Наверняка помогут, - неуверенно предположил Джиллеас. - Если узнают вовремя, - хмыкнул Курумай. - Вот как думаешь, узнают? Несколько мгновений испытующего разглядывания завершились почти одновременными кивками. - Завтра мы будем дома, - обернулся Курумай к судье, - и оповестим его родных. - Ваша воля, - Борам пожал плечами, но взгляд его смягчился. - И передайте им, что долго здесь их парень никому не нужен. Кормить да стеречь за казенный счет накладно. Как пойдет большой караван в Пограничье, так и спровадим его. Вот разве что если Яхтай либо семейство Яхтаево вдруг надумают хоть так свой грех прикрыть… Да вряд ли, не до того им. Сам-то купец, говорят, расхворался в лежку, вроде бы даже в беспамятстве. А еще виру платить. Если за одну луну не изыщут денег либо еще как дело не уладят, молодой мастер может требовать, чтоб недостачу покрыли продажей имущества. Я вам тогда подскажу, к кому обратиться, есть порядочные люди при деньгах и со связями… Джиллеас выразил приличествующую благодарность, отвесил почтительный поклон, повторенный, хоть и не столь усердно, Курумаем, и они вышли на улицу, где уже дожидался их Нагастиаль. - Аж не верится, - мотал головой степняк, сидя в уже привычном зальчике харчевни, - как можно человеку за несколько дней так мозги задурить, чтоб сам на себя вину принял. Это как с тобой теперь за столом сидеть, не доглядишь - и сам побежишь в чем ни попадя сознаваться… - Если не в чем, не побежишь, - произнес коронец, и от прозвучавшей в его голосе тихой угрозы у Курумая шевельнулись волоски на шее и по спине прямо под шерстяной рубахой и кожаной курткой. - Ты был там и слышал: он сам пришел! - У тебя, поди, и опыт есть, как уломать? Чтоб сам?.. - А если и есть? - скрежетнули по полу отодвигаемые стулья, спорщики напряглись, сверля друг друга враждебными взглядами. - Кипреано, - Джиллеас сказал это ровно, почти без выражения и даже не шелохнувшись, но оба вскочивших оглянулись на него. - Я понимаю, у… тебя свои планы, - это прозвучало безмятежно, лишь с едва заметной запинкой, он вновь старался обращаться на «ты», - но раз уж нам снова по пути (Нагастиаль согласно кивнул), то я предлагаю ехать вместе с нами и оказать мне честь - остановиться у меня в доме. Они снова уселись ровнее. Курумай недовольно и озадаченно щурился, но помалкивал, поглядывая поочередно на собеседников. Нагастиаль же, посидев немного с каменным лицом, заговорил вновь: - Вот еще вспомнил, коня Амирата я забрал, но что с ним делать дальше - отдадим семье? - О! - озарился Курумай. - Вот и выход. У этого охламона последний ум, видать, отшибло твоими стараниями, раз сам не подумал. Коня продать, деньги внести в казну, откупить его от немедленной продажи. Много не выручим, но пусть и этому радуется - все лучше, чем новую луну уже в рабьем ошейнике увидеть. А потом пусть его родня дальше голову ломает, что и как.