Йохен и Ягуар

Ute Lemper - Streets of Berlin

Как же обрывочно всё в этом промозглом мире. Выскользнуть в сентябрь, прямо в его ярко расцвеченный подгнивший бархат, в его рваную потемневшую от мокряди замшу, в его колодезную гибель у решёток коллекторов. Что-то хлопают двери, говорят чужие рты и руки, шестят колёса, стучат, стучат камни о булыжные мостовые, как сердца, начинается дождь. И теперь от него не скрыться. Каждая капля в отдельности затопляет изнутри, каждая водная преграда крошится с похоронным грохотом, а все они вместе падают с ровным тоскливым гулом находящего с неба прибоя. Странно всё это. Странно, необъяснимо. Все эти улицы, глухой плен автомобиля, ползущие мимо стекла, покрытые синяками и кровоподтёками влажности здания, редкие огни вечерних вывесок, поникшие флаги, вороны зонтов, ворота заперты. Просто Берлин, нарядный как мёртвая проститутка. Город был таким, когда Шелленберг перебрался сюда, ближе к государственному разуму, три года назад. И три года всё было и было, а теперь, нежданно-негаданно, осенью сошло с ума и стало гиблым, теперь преследовало, методично распадалось, растворялось и в осенних листьях, и в дожде, и в каждой песне и накрывало ядовитым туманным плащом. В принципе и до этой осени Вальтер ходил едва живой от сознания, в какие опасные высоты нечаянно прорвался. Ежедневное общение с личностями, подобными Гейдриху и Гиммлеру, лишало самообладания, ведь избавиться от чувства, будто говоришь с жуткой и скверной узкоглазой смертью с картин Босха, было трудно. Гиммлер всегда мягко улыбался, по ниточке вытягивал сквозь рёбра душу. Гейдрих просто пугал до чёрта, потому что выглядел бесчеловечно холодным, голодным и злым зверем. Да и все остальные тоже, никого в Службе Безопасности не было по-настоящему нормального, предсказуемого и понятного, кому хотелось бы довериться. Все как на подбор были хитры, жестоки и коварны. Да, это была паранойя и, никому её не показывая, Шелленберг старательно её в себе развивал. Это была надёжная страховка от провала. Никому не верить, всех опасаться и каждый свой следующий ход просчитывать так, как если бы всё возможное оказалось направлено против. Не говорить лишнего. Зорко следить за каждым порывом ветра, за всеми новостями, улавливать изменения в чужом дыхании при разговоре, расшифровывать походку, мягкие складки на одежде, грязь на сапогах, насыщенность теней в опущенных уголках глаз, дедукция как у Шерлока Холмса, — и всё это распознавать. Всё заставлять работать на себя, угадывать, просчитывать. Всюду быть самым осведомлённым и всюду успевать. Трудно. Нереально трудно, но Шелленберг давно уже научился справляться. Давно отрешился от всего отвлекающего и посвятил все свои душевные силы тому, чтобы стать идеальным на своей роли. Поэтому, выйдя от Гейдриха, Шелленберг явственно и яростно почувствовал, что заглотившее слишком много ледяной воды зарапортовавшееся сердце колотится у самого горла, мешая дышать и поворачивать голову. Внешне Вальтер был самоуверен и спокоен. Непринуждённо мотая руками, он прошёлся по лестнице, пару раз кивнув знакомым лицам и пожав протянутые руки. Всё было хорошо, он вышел из здания и направился к служебной машине, которая уже ждала его. Всё работает, всё действует, всё без сбоев. Но внутри Вальтер был перепуган так, словно его душа имела рёбра и каждое из этих рёбер было переломано в трёх местах. Он не мог поверить, что ему хватило решимости, отчаянности и безрассудства, чтобы сказать Гейдриху такую безумную самоубийственную глупость... "Представители другого пола", застрелиться! Вальтер был уверен, что сказать такое не сможет, поэтому и не думал о том, как преподнести такую ересь, он ведь и не собирался говорить, но вырвалось как-то совершенно само. Само, самовольно, подло, испорчено и бесконтрольно, как и всё, чем стал этот город этой осенью под этим дождём... Впрочем, и в этом дезертирском откровении загадки нет. Гейдрих издавна умел выворачивать людей наизнанку и заставлять их раскрывать свои внутренние тайны перед его взглядом, как перед лучами рентгеновского аппарата. Нет, вовсе он не сверхъестественен, просто он... Просто такой вот невозможный человек, перед которым всё время чувствуешь себя провинившимся и грязным, а когда ни вины, ни грязи нет, то невольно сам на себя эту грязь набрасываешь, закапываешься в неё, лишь бы спрятаться от него, не стоять с ним рядом, не быть с ним равным... Нет, но ведь можно было и промолчать. Зачем сказал? Ведь Гейдрих теперь не забудет, сделает вид, что забыл, но потом в какой-нибудь ответственный момент, когда нужно будет добить, воспользуется этим... Зачемкать незачем, всё ясно. Это не сумасшествие, нет, никто не сходит с ума просто так, без приказа. Это просто результат отчаяния, одержимости и ранней осени. И теперь уже пути назад нет. Нет, конечно, найдутся слова, чтобы объяснить Гейдриху, что последняя задумка оказалась, как легко было догадаться, откровенно неудачной, а потому её осуществление было отложено на неопределённый срок. Да, так Шелленберг и объяснится, когда снова зайдёт этот разговор, и тогда не останется никаких вопросов. Наверное. Всё будет в порядке. Изначально Вальтер боялся это сделать, боялся сказать то, что сказал, и предложить то, что предложил. Боялся или, скорее, разумно опасался, но в глубине души достаточно твёрдо знал, что всё получится. И ведь получилось же. Получилось невозможное. Теперь у него развязаны руки. Они и так у него развязаны свободнее некуда. Ему лично группенфюрером СС поручено следить за вербовкой и обучением агенток для будущего борделя. Очевидно, что он, как руководитель этого проекта, может с любой приглянувшейся девушкой вступить в любую приглянувшуюся связь. Объяснять никому нечего не придётся. Тем более, что объяснить всё можно тем, что он настолько ревностно относится к службе, что решил самолично проверить готовность агента к работе. Гейдриха такое не удивит нисколько. Гейдрих даже, правда Шелленберг не был в этом, как и во всём остальном, полностью уверен, но дал, пусть не устно и не письменно, но подразумевая это под слетающим сверху вниз взглядом, ему позволение делать всё, что душе угодно. И будь на месте Шелленберга кто-то другой, то он искренне обрадовался бы такому прекрасному заданию и с чистой совестью и без страха и упрёка принялся бы развлекаться и делать с подвластными девушками, которых сам и выбрал, что заблагорассудится, да вот только... Вальтер видел здесь подвох. Подвох точно был. Но думать о том, что подвох этот направлен против него, было бы верхом мнительности. Конечно, очень сложно было свыкнуться с мыслью, что Рейнхард Гейдрих ему доверяет, но Вальтер постепенно уговаривал себя это принять. В это нельзя было бы поверить, если бы Шелленберг имел хоть толику амбиций подняться ещё выше, обойдя своего начальника. Нет, в Вальтере таких вредных посылов не мог разглядеть даже Гейдрих, как бы пристально ни всматривался, а потому здесь можно было говорить о доверии. И надежде Вальтера на то, что если он оступится, то не погибнет сразу, а только после того, как Гейдрих решит, губить ли его. И это давало ему право на попытку оступиться. Что Вальтер и сделал сегодня. Прошёлся по самому краю пропасти, хоть по размеренным словам была не ощутима агония опасности. Хотя, надо сказать, сердце зашлось как набивное и ишемическое, когда Гейдрих затянул несколькосекундную паузу. Когда он слегка откинулся в кресле, когда скользнул змеиными глазами по стене, быстро обдумывая претензионный ответ, когда тяжело остановил взгляд циркониевых зрачков на Вальтере, прорезая его насквозь и шурша им, как скомканной бумажкой, Шелленберг чуть не сорвался на поспешное забирание своих слов обратно. Да и это отдающее морской солью "Серьёзно?" говорило о крайнем недоумении и показном, но не сердящемся неодобрении. Разумеется, подобная идея никак не могла понравится Гейдриху, идеальному образцу и верному блюстителю чистоты арийской крови. Гомосексуализм был запрещён и уголовно наказуем. Говорить об этом с Гейдрихом было даже безнадёжнее, чем с Гиммлером. В личном деле Шелленберга, в том личном деле, что давно заведено и скрупулёзно дополняется в голове у Рейнхарда, уже поставлена опасная пометка. Но сделанного не воротишь. Гейдрих и правда дал добро. Всё-таки он не в первый раз одобрял что-то незаконное. Руки у Вальтера и правда развязаны. Но это не даёт права переходить разумные пределы, чего Шелленберг ни в коем случае не сделает. В следующем же разговоре с Гейдрихом нужно будет скромно и элегантно, не теряя достоинства признать, что в прошлой беседе сморозил глупость. Гейдрих наверняка это примет, примет с прохладистой стылой усмешкой и со снисходительным кивком. Нечего надеяться его обмануть, этот змей догадается, зачем Шелленберг на несколько дней выкрал себе свободу действий, алиби и оправдание. Это не так уж важно. Оба ни уже достаточно повязаны в общих тёмных тайнах. Из-за такой мелочи, как использование должностного положения для склонения кого-то к гомосексуальной связи, Гейдрих от Вальтера избавляться не станет, оставит этот предлог на потом, а сам полюбит его ещё больше. Ведь намного проще и приятнее доверять тем людям, о которых знаешь их плохие секреты и склонности. И вот теперь получается, что всё сошлось как нельзя лучше, ведь именно этого Вальтер хотел. Ведь хотел же? Да, очень. Смутно и замучено хотел и надеялся уже всю осень, которая только началась, но уже успела измотать и загнать. Вообще смутные желания его редко тревожили. У Вальтера внутри всё всегда механически чётко работало, уж с кем с кем, а с самим собой он в запутанные игры не играл, в кулуарах не бродил и сам судил себя непредвзято. Поэтому и с этим, губительно возникшим, смутно накатившим, ужасным и неправильным желанием Вальтер быстро разобрался. Первым делом разграничил его, отведя мысли об этом, мысли которые ещё в детстве иногда не давали покоя и сбивали с толку, налево, а опасные потребности и неспособность нормально функционировать без их воплощения направо. Разумно разложив на составляющие, всё прочитав, обдумав и решив, Вальтер настрого запретил себе этого хотеть. Но запрет был обойдён, с тех пор как Вальтер увидел Йохена, дышать ровно стало в тысячу раз труднее и эта осень стала такой невыносимой, и всё внутри страдало, ломалось и падало, изувечено прося об одном, об одном. Поэтому, изведясь, Вальтер стал думать, как спасаться. Разумнее было бы попросить у времени, чтобы вылечило. Разумнее было бы вообще ничего не предпринимать, сделав вид, что Йохена никогда не было. Но тоскливой дождливой ночью на рабочем месте как всегда не спалось, Шелленберг устало перебирал пункты одного из своих заданий и нелепая мысль предложить Гейдриху привлечь для работы в его борделе мужчин выползла откуда-то из тёмного угла, который открывался только после трёх часов ночи и стакана пролитого на себя вина. Ничего нелепее было не придумать. Никаких мужчин, работающих в борделе Гейдриха, никогда бы не появилось в природе, скорее бы небеса обрушились на землю. Но один поток мыслей потянул за собой другой. Это случилось в полусне. В полусне Вальтер увидел простую и безопасную, пусть и недолговечную причину и возможность добраться до этого проклятого ангела, который никак не желал стираться со внутренней стороны век. И снова, ничего глупее придумать было нельзя. Если уж так приспичило, то можно было продумать другой путь, какой-нибудь более скрытный, более опасный и ненадёжный... Другой способ, в котором не было бы главной опоры на имя и защиту Гейдриха. Но в том-то и дело, что Вальтер уже давно привык полагаться на защиту этого страшного человека. Больше ничьей защиты было не добиться, да ничьей больше и не хотелось. А без защиты Шелленберг действовать не мог, не мог не проработать безопасные пути отхода. И всё-таки стоило придумать другой план. Но ещё лучше вообще никакого плана не придумывать и вообще не ввязываться в это сомнительное дело. Поэтому Вальтер и не придумал другого плана. Поэтому весь извёлся. И поэтому брякнул сегодня у Гейдриха эту несусветную дурь. Рискнул всем, чуть было не пропал, но вот, убедился, что риск оправдан и что теперь свободен делать что захочет... Теперь и правда можно? Нет, это как-то в голове не укладывается... Мимо кровянистого Берлина Шелленберг сказал шофёру ехать в Лихтерфельде. Он уже не раз туда ездил. Осень только началась, а он, казалось, уже поселился и неоднократно разбился на этой дороге. Дорога всегда пролетала как одно мгновение. Каждый раз подъезжая к каменным казармам Лейбштандарта, Вальтер начинал волноваться. И чем ближе, тем сильнее норовили дрожать пальцы, глаза испуганно щурились, а губы подвергались нервным укусам. Дышать становилось трудно, каждый вдох нужно было с усилием проталкивать внутрь, потому что в груди начинало скакать и беситься что-то мокрое и яростно весёлое. Оно требовало улыбку на лицо. Требовало ещё больше боли в затёкшей шее, больше усталости в расправленных плечах, больше тяжести в ногах... Шелленберг запихивал своё волнение как можно глубже. И заранее, ещё не выйдя из автомобиля, готовил своё горло, заливая его золотом, чтобы в нужный момент сказать, сказать так, чтобы это вышло непринуждённо, небрежно и летяще. Сказать приказным тоном то, что он обожал произносить буквально до дрожи. Да что же это за болезнь такая? Смертельная. Кажется, неизлечимая. Пропитывающая горячим и когтистым счастьем всё тело без остатка. Произнести как погибнуть. - Мне нужен унтерштурмфюрер Пайпер. Позовите. Конечно позовут, не отвертятся, выложат своё сокровище. Вальтер не так высок званием, да и в форме в силу своих невнушительных габаритов выглядит не очень представительно, поэтому носит штатское, но в этих кругах домашние вояки прекрасно знают, на какого человека Шелленберг работает и какие великие дела вершит под его устрашающей эгидой тайной полиции. Добрый друг и умный товарищ, которому сам Генрих Гиммлер простодушно благоволит — ну конечно он может, ничем не рискуя, заявиться в Лейбштандарт и потребовать для разговора кого угодно. Помощник начальника Службы Безопасности рейхсфюрера не обязан никому ничего объяснять и докладывать. Пусть появляется он здесь и требует Йохена Пайпера уже не в первый, да и не во второй раз. Да хоть бы и в сотый, никто ему слова попрёк не скажет. А уж тем более теперь, когда у него есть устное одобрение группенфюрера Гейдриха, которое сильнее и нерушимее тысяч законов и бумажных свидетельств. Об этом, конечно, никто не знает, но на том всё и строится, что никто ничего не может знать полностью. И это незнание залог власти. Йохен появился так скоро, что Вальтер не успел опомниться и успокоиться. Он появился, словно ждал невдалеке, когда его позовут. Словно кристальный, полный достоинства, молодой лебедь, Пайпер безмолвно выплыл из двери, побрякивая элегантным металлом и покладисто опустив взгляд к полу. Увидев его, забыв вдохнуть, забыв стучать и гонять кровь по частям тела, Шелленберг почувствовал, что вот-вот попросту растает от восхищения. Вальтер любил этого мальчишку, любил сильно, безумно, просто до какой-то ненормальности и неадекватности. Влюбился с первого взгляда, как никогда с ним не бывало. Просто пропали и сердце, и рассудок без вести, а прекрасный вор стоит, будто ничего и не крал... А всё почему? Что в нём такого особенного? Да в нём всё невероятно необыкновенное. Забыв приготовленные в машине слова и растрогано склонив на бок голову, Вальтер смотрел на него, невольно обожающе и безоружно улыбаясь, полностью сдавшись и покорившись его очарованию, всецело успокоившись в безграничном счастье его увидеть. В этом отсвете от осеннего окна, стройный и прямой, строго выученный, выхоленный и залюбленный жизнью, которая всегда к нему хорошо относилась, Йохен был идеальный. Такой красивый и милый, что у Шелленберга не хватало духу посмотреть на него внимательно, окинуть оценивающим взглядом целиком, нет, это было бы слишком. Поэтому Вальтер только урывками касался его, тут же испугано пряча взгляд за веками, чтобы не пересмотреть и, не дай бог, не пресытиться. Шелленберг аккуратно видел его светлые волосы, его мягкие черты лица, его вечно опущенные пушистые ресницы. В нём было что-то от совёнка. В нём несомненно угадывалась геройская злая угрюмость и жестковатое мужество будущей доблести. Но пока эта обещанная временем грубость была в проекте. Она готовилась разукрасить его лицо, сделав настоящим и суровым. Сделав мордой командира, идеального тигра, такого сильного, такого мощного, такого правильного, что просто падайте в обморок, дамы. Это должно было произойти, но пока не произошло. И Вальтер молил бога, чего никогда раньше делал, чтобы эта метаморфоза безвозвратного взросления не касалась Йохена как можно дольше. Потому что сейчас он был воплощением нежности и чистоты медвежат, пока они похожи на неловких, но полных врождённой грации котят. Такой он был хорошенький, такой изящный, что прямо глазам не верилось. Да, Вальтер был влюблён безнадёжно и по уши. Недостатков он в упор не видел, как не видел и правды, а видел только то, что хотел видеть. Что любил видеть. Отчего был абсолютно без ума. А Йохен тем временем, скромно заложив руки за спину и послушно смягчив привычный строевой шаг на кошачью поступь, подошёл к Шелленбергу на расстояние нескольких метров и поднял наконец свои бездонные зеленовато-серые глаза, полные завораживающих лесных рек, лосося на нересте и мягкого мха, зыбучих песков, тополиного пуха, горных вершин, тумана и... - Унтерштурмфюрер Пайпер по вашему приказанию прибыл, - от перелива его тихого, не по уставу набравшего какой-то неуловимой нежности и участия голоса Вальтеру захотелось отвернуться, закрыть лицо руками и разрыдаться, прямо как девчонке. Нет, Шелленберг держал себя в руках, хоть этот поганец произнёс положенное приветствие совсем не положенным голосом, а с домашней интонацией, мягко воркуя, беззастенчиво крадя у согласных твёрдость и резкость, растягивая гласные как куски сыра, залитого вином. Он произнёс это как охапку синих полевых цветов. - Здравствуй, Йохен, - кое-как справившись с методом своего дыхания, Вальтер произнёс это почти безучастно. План подойти и поздороваться за руку оказался безнадёжно невыполнимым. Шелленберг почувствовал, как сильно хочет сбежать. И сбежал бы, если бы не знал, что вернуться захочется в тысячу раз сильнее. Пайпер, выждав положенные деликатные пять секунд, покачнулся и заглянул ему в глаза. - Что вы хотели? - поинтересовался он окончательно выбивающим из-под ног почву приятным и вежливым голосом с оттенком любезности. Но всё-таки голос его начал уже холодеть и отстраняться. Умея угадывать в собеседнике малейшие изменения, Вальтер ещё сильнее растерял от этого уверенность. Но не отступать же? - Я хотел... Йохен, ты ведь хочешь послужить Рейху? - Шелленберг сглотнул и изнутри закусил губу, упрашивая себя успокоиться. Уговоры действовали, время с огромной скоростью лечило открывшиеся нервные расстройства. Чем дольше Шелленберг смотрел на него, тем спокойнее воспринимал и даже возвращал себе способность думать и хитрить. - Всегда, - Йохен едва улыбнулся, хищновато и смело, неуловимо дёрнул подбородком, чем снова играючи отобрал у Вальтера все его способности не только думать и хитрить, но и связывать слова в предложения. - Есть одно задание... Очень ответственное, сложное и необычное, на него требуется солдат вроде тебя, Йохен... - снова напоровшись на мягкий терновый шип его имени, которое Вальтер так любил многократно произносить в тишине и одиночестве, Шелленберг неловко замолк, растерявшись. Потому что этот негодяй без интереса или энтузиазма, но послушно и как-то снисходительно смотрел на него, слегка прищурив один глаз. - Мне придётся оставить службу здесь? - мягко поинтересовался Йохен, будто напрашиваясь на положительный ответ. - То есть ты согласен? - Шелленберг нашёл недолговечное спасение в том, чтобы опустить взгляд к его форме. К его чёрной учебной форме, красивой, даже нарядной, по всем правилам подчёркивающей его молодую красоту и силу. - То есть да, отказаться ты не можешь, но... Если ты не хочешь или... В общем, - Шелленберг плюнул на всё и отвернулся. Сделал несколько мелких шагов к протёртому мыльной тряпкой окну. Что же раньше этого не сделал? Так говорить стало гораздо легче. Ведь теперь уже, похоже, не обязательно ценить каждую секунду с ним и тратить её только на то, чтобы смотреть на него... Боже, неужели это правда? Не в силах с собой справиться, Вальтер бессильно улыбнулся, продолжая говорить. - Нет, я пока не могу сказать с уверенностью, но службу здесь, скорее всего, оставлять не придётся. Но нужно будет регулярно ездить в Берлин. Я устрою, тебе будут давать увольнительные. Конечно, если ты согласишься. Понимаешь, это секретное задание. Очень... Сложное, задание связанное с Полицией Безопасности Третьего Рейха. Нам нужен лучший, а ты ведь... Я порекомендовал рейхсфюреру твою кандидатуру... - Рейхсфюреру? - ох уж эта умилительная недоверчивость в его голосе. Шелленберг обернулся к нему и с радостью почувствовал, что почти собран и строг. - Да, рейхсфюреру, я что, говорю неразборчиво? - Вальтер позволил себе рассержено сдвинуть брови и повысить голос. Он даже не ожидал, что это возымеет настолько сильное действие. Йохен мигом стряхнул с себя своё дружеско-снисходительное превосходство и показную мягкость и вытянулся в струнку. - Суть задания я могу тебе объяснить только если ты согласишься. Ты свяжешь себя обязательствами, которые должен будешь выполнить. И можешь быть уверенным, в будущем это очень поможет тебе. Ну а если ты откажешься, что я лично не советовал бы тебе делать... Впрочем, - насмотревшись на его внимательное лицо и часто опускающиеся ресницы, Вальтер снова потерял свой настрой и немного поник, понимая, что действительно не может, не в силах и не в праве ни приказывать, ни запугивать. - Я тебе ничего не советую. Ты знаешь, что я к тебе хорошо отношусь. Решай сам. - ...Я согласен, - как-то неожиданно устало, почти понуро. Вальтер встрепенулся, посмотрел на него, с головой выдав свою слепую надежду и улыбнулся. Почти решительно шагнул к нему, снова хотел пожать ему руку, даже подошёл на нужное для этого расстояние, но так и не смог найти сил на подобный жест. Никогда ещё Шелленберг к нему не прикасался и перспектива сделать это нежно выбивала его из колеи. Вальтер просто рассеянно улыбнулся и кивнул. Вальтер был счастлив. Спокоен, взволнован и рад. Он только теперь понял, что именно этот способ и был единственным для него спасением. Единственным выходом, единственной возможностью. Видя, что обстоятельства, как заговорённые, складываются как нельзя лучше, Шелленберг буквально взлетел. Не больше дня у него заняло решительное улаживание дел с начальством Пайпера. Вальтер сумел напустить на себя достаточно строгий и внушительный вид влиятельного эсэсовца и человека Рейнхарда Гейдриха. Все были поражены, всех слегка лихорадило, все сворачивали себе шеи. Даже если кому-то и хватило наглой смелости позвонить куда надо и проверить, действительно ли по приказу Гейдриха действует Шелленберг, то им этого звонка на всю оставшуюся жизнь хватило. Уже к вечеру Вальтер имел полное право увезти Йохена куда вздумается, наплести ему бог знает чего, впервые остаться с ним наедине, и, что главное, имея на это все основания, попробовать выяснить у него, как он отнесётся к физической, несомненно незаконной, но необходимой для блага Рейха и в некоторой степени одобренной группенфюрером Гейдрихом связи с мужчиной. Нет, если бы Йохен испугался и отказался, Вальтер тут же вернул бы его на место, на прощанье припугнув, чтоб молчал, после чего продолжил бы страдать и не находить себе места и вскоре забыл бы о Йохене... Ведь забыл бы? Кто знает. В тайне ликуя и обожая своё чутьё и интуицию, Вальтер предвидел, что Йохен не откажется, а если и откажется, то непременно найдутся слова, чтобы уговорить его. Уговорить на что? Понимая, что пропал, Вальтер не врал себе о том, что любит его, словно помешенный. На что он мог уговорить Йохена? Не на взаимность же? Впрочем, неважно. Шелленберг чувствовал себя счастливым. Осень теперь расцвела яркими красками, словно поздняя весна.