Йохен и Ягуар

Вокруг сверкал светлый и немного туманный полдень морозного январского дня тридцать седьмого года. Иоахим Пайпер дождался своего трамвая. Нет, это вот уже несколько лет был не его трамвай, но Йохен продолжал считать его своим законным, знакомым, красно-чёрным, угловатым и истошно дребезжащим. И продолжал знать более, чем наизусть, каждую остановку, каждый неспешно проползший мимо дом и двор, вплоть до каждой крашеной створки ворот и каждого засыпанного бликами окошка. Не одну сотню раз Йохен ехал на этом трамвае на пути от школы домой. От дома до школы, вечно один и тот же путь, который весной просился быть пройденным, но мало ли что-то он там просит. Раньше Йохен ездил на трамвае даже тогда, когда его старший брат Хорст отправлялся по тому же маршруту пешком. Эта кровная верность трамваю, не способная разменяться ни на что другое, не была беспричинной и продолжалась в течение пары лет. Пара лет, Йохен не помнил точно. Почти не помнил того дня, когда это началось, когда Йохен оказался неразрушимо привязан к трамваю, но, словно обрывок сна, Пайпер мог по основным нотам воспроизвести тот день в своих мыслях. Это происходило само собой, как быстро проматываемый фильм, только на определённых кадрах замедляющийся. И этот фильм послушно крутился каждый раз, когда Йохен заходил в трамвай снова, спустя пять с лишним лет. Спустя пять с лишним лет с тридцать первого года. Тридцать первый год давно забылся, как упавшая со стены афиша детского цирка, запылился и потерял яркость. Германия в тридцать первом году была совсем не такой, как сейчас, она была или просто казалась другой, простой и безобидной, беспорядочной, разрозненной и шебутной, ободрано свободной и отчего-то блестящей и радостной. В то время Йохену не было никакого дела до Германии. Ему было шестнадцать и для своих шестнадцати он выглядел непозволительно младше своего возраста, эта особенность не изменила ему и потом. Так вот тогда, в солнечный день тридцать первого года, когда время года уже давно стёрлось, было не холодно и не жарко, было солнечно, чисто, уютно и как-то памятно, Йохен ехал по пути из школы домой. Один. Он часто бывал один, он в то время любил отвлечённо размышлять о самоубийстве. О том недавнем самоубийстве, которое совершил другой его старший брат Ханс. Старший сын здорово подкосил всю семью и переполошил всю ближайшую округу своим поступком. Йохен был на пять лет младше Ханса и этой разницы за глаза хватало, чтобы у них почти не было точек пересечения. Ханс всегда в глазах Йохена был огромным, таинственным, сильным и недоступным. С ним нельзя было поговорить, нельзя поиграть или повешаться на него, о чём-то упрашивая. С ним, для Йохена элегантным, знаменитым и опасным, нельзя было даже столкнуться глазами. Глазами можно было только восхищённо проводить его удаляющуюся спину. Именно из-за этой разделённости Йохен испытывал к старшему брату священные чувства. Священные чувства, проявить которые было бы верхом осквернения и неуважения. Поэтому они друг друга не замечали. Ханс всегда проходил мимо не глядя вниз, а Йохен всегда опускал глаза, почтительно пропуская его вперёд. И почтительно стараясь держаться как можно дальше от его взрослых дел, от его голоса и от него самого, пугающего и прекрасного. Дружеской связи между Йохеном и Хансом не было. Через посредников, через мать, через другого старшего брата, через гул на лестничной клетке, через стены, балконы и катающиеся по полу клоки кошачьей шерсти — только через всё это Йохен узнавал о старшем брате то немногое, что ревностно собирал и стерёг в своём полном уважения и безмолвного трепета сердце. Йохен знал, что Ханс пишет стихи. Что Ханс читает много умных книг. Что Ханс часто болеет, но все болезни переносит на ногах. Что у Ханса аллергия на всё на свете. И что ему вроде как нравится какая-то буфетчица с соседней улицы. И Ханс ни в какую не хочет посвящать своё будущее, как это принято у них в семье, дальнейшей военной карьере. В общем, всё у него по-особенному, по-необыкновенному и по-привлекательному, а потому наперекосяк. И из-за этого Ханс бесконечно и по любому поводу грызётся и ругается с отцом, бушует дома и хлопает дверью, чего ни хорошо воспитанный Хорст, ни запуганный Йохен никогда бы себе не позволили. Йохен и с Хорстом тоже никогда не был дружен и близок, но их двухлетняя разница в возрасте невольно сталкивала их друг с другом и заставляла рядышком, поддерживая и всё деля поровну, идти одной дорогой. Они слушались этой дороги, но всегда старались друг к другу не прикасаться. Отчасти потому, что им было, что делить, а отчасти потому, что они были слишком разными. Йохен был младшим сыном, мама любила говорить о нём знакомым, что хотела девочку и что когда была беременна, именно на это всей душой надеялась. Но родился мальчик и мама снова стала говорить о нём знакомым, теперь что он самый красивый ребёнок во всей Германии, лучше любой девочки. Этой уверенности не разделял Хорст. Похожий на помесь орлёнка с ящером, Хорст всегда Йохена за эти мамины слова дразнил. А Йохен никогда не отвечал на нападки. Он был маминым сыном. А Хорст папиным. А Ханс был своим собственным. А потом Ханс убил себя, и все стали возмущаться и недоумевать, почему он это сделал. Ведь такой молодой. Все говорили «такой молодой». А Йохен думал о нём, как о своём потерянном неприкасаемом сокровище и пересчитывал в уме причины, по которым Ханс ушёл от жизни. Причин было много, причины были неприятными и тяжёлыми. Начиная голосом отца и печальными стихами и заканчивая дохлыми мухами на подоконнике и тем, что буфетчица с соседней улицы бесчестная и злая, об этом всем известно. Сколько бы Йохен, сидя в тряском трамвае, не перебирал эти причины, он с лёгким чувством собственного превосходства осознавал, что его лично эти причины не касаются. На него отец никогда не кричит, стихов Йохен отродясь не читал и ему искренне нет никакого дела ни до мёртвых животных, ни до красоты этого мира. И всё-таки красота этого мира была в Йохена вложена тем, что он всегда робел и восхищался Хансом, как тайным владельцем чего-то невероятного. Ханс умер, и теперь Йохен чувствовал, что это тайное владение и знание о красоте передалось ему. И вместе с этим наследством Йохен видел себя улучшенным, отпущенным и свободным. И чувствовал, что любит старшего брата слишком поздно. Но это «слишком поздно» не ставилось ему в вину. Скорее в оправдание, и здорово было прикидывать на себя это «слишком поздно», как синий плащ, с безопасными и горестными словами «я всё равно не смог бы ему помочь», «это его личное дело, его свобода» и «он никогда обо мне не думал». Так ли это, или всё-таки думал? Не важно. Его больше нет, ни на небе, ни под землей, ни в звёздном свете. И поэтому почему-то до тоски и боли приятно ловить на своём лице, похожем на его лицо, иссечённые лучи солнца. Которые, попавшись в распадок улицы, просвечивают трамвай насквозь, расслаиваясь и дробясь и одной своей сотой частью касаясь серых глаз Йохена. А он поразительным образом чувствует это тепло. Чувствует, что дошло оно до него за многие-многие тысячи световых лет, но всё равно принесло с собой нежность. Это был тридцать первый год, Йохену было шестнадцать и он любил ездить на трамвае, в то время как заканчивающий школу Хорст предпочитал ходить пешком с друзьями. В тот спокойный и счастливый день, в тот желтый на просвет солнечный вечер, вздохнув на счёт домашнего задания и погибшего брата, Йохен открыл глаза. И увидел, что впереди возле двери стоит мальчишка. Ничего примечательного, совсем маленький, совсем худой, не больше десяти лет, симпатичный и рыжеватый. Но всё дело в том, что весь солнечный свет собрался, словно золотая дань, с салона трамвая и окружил сиянием голову мальчишки, обведя его светлые волосы огневой оранжевой краской по краю. Трамвай качнулся на повороте и мальчишка качнулся тоже. Искристо оранжевый мягких всполох, словно лисий хвост, скользнул по его стройной шейке и спрятался за воротом. Йохен безучастно смотрел на него и думал о том, что это, наверное, показалось бы Хансу красивым. Что если есть на свете что-то красивое, живое и неуловимое, то вот оно, стоит у двери, поправляя на плече сумку и лениво кидая прищуренный взгляды за окна трамвая. Из-за тридцать первого года. Из-за того, что Ханс покончил с собой и никто не мог точно сказать, почему. Из-за нарядного веерного Берлина. И из-за себя самого Йохен влюбился. Начал постепенно влюбляться. На следующий день он увидел рыжеватого мальчишку снова и снова с тенью восхищения его жизненной правильностью посмотрел на него. А ещё через день смотрел на него всю дорогу. А ещё через день, входя в трамвай, уже оглядывался в его поисках. Через неделю Йохен прекрасно знал, когда мальчишка садится, а когда выходит. Совсем скоро видеть его стало приятной необходимостью, чудесной, а порой и самой лучшей частью дня, ради которого этот день и вертится по кругу. Мальчишка не учился с Йохеном в одной школе. Он заходил в трамвай раньше и выходил тоже раньше. Он всегда был один, всегда вёл себя тихо и задумчиво, всегда смотрел в окно и никогда не улыбался. Он редко садился, даже когда места были свободны, он стоял у дверей, печально смотря ну улицу. А Йохен просто следил за ним взглядом, со временем привыкнув наблюдать за каждым его движением. Из привычки это переросло в любимое дело. А раз так, Йохен разглядел в мальчишке то, что хотел видеть. Хотел видеть его красивым, приятным и целомудренным, не ребёнком, а маленьким благочестивым взрослым, сотканным из чистого пепельного воздуха и бумажных полосок серпантина. Такими и были его очаровательные, мелкие и изящные черты лица, его зеленовато-голубые, степные глаза и светлые ресницы. И его светлые волосы, и его одежда, тоже чаще всего светлая. Мальчишка и правда был очень симпатичный, похожий на котёнка гепарда, излишне худой и тонкий. В его лице совсем не было неаккуратности и заносчивой грубости, как это всегда бывает у мальчиков. В нём была только грациозная и изысканная вороватость, склонность к побегу, переходящему на полёт, выпрошенный у изменчивой природы поколениями селекционированных светло-синих кровей и осторожной глубинной мягкостью, что порой, при определённом повороте головы и падении света, обращалась геройской алмазной твёрдостью и обещанием смелости. Йохен никогда бы не подумал знакомиться с ним. Зачем? Своих друзей и дел вполне достаточно. А это трамвайное чудо пусть останется неуловимым и чистым, не утяжелённым ни именем, ни голосом, ни домом, в чей подъезд он спешит, выбравшись на улицу. Когда мальчишка иногда пропадал, Йохен чувствовал себя брошенным и одиноким. Когда мальчишка снова появлялся, ещё более худой и бестелесный, Йохен чувствовал себя найденным и счастливым. Одним единственным зимним днём случилось то, что Йохен не скоро смог забыть. Было в тот день холодно и снежно, и мальчишка, как всегда войдя в трамвай на своей остановке, был по уши завёрнут в шарфы и шапки. И вот он, словно часть зимней сказки, забрался в трамвай, окинул салон необычайно усталым и томным червонным взглядом и пару раз кашлянул в руку. Рядом с Йохеном было свободное место и мальчишка шумно опустился рядом. Сел и замучено закрыл глаза, вздохнул, снова кашлянул, прошептал что-то на неуловимом французском. И это был единственный раз, когда Йохен видел его так близко, что мог пересчитать его веснушки и царапинки на обветренной коже, короткие гранатовые бороздки на искусанных губах, краешек белой, от мороза как мел, кожи... Через десяток минут мальчишка вышел на своей остановке. Ничего не изменилось. Но Йохен много ночей, до самой весны, ворочаясь и сворачиваясь под тонким одеялом клубком, думал об этом красном мандариновом узоре на тонких белёсых губах и о бесцветных веснушках под желтоватыми ресницами на фарфоровом лице дорогой куклы. Мальчишка был ангелом, даже во сне его нельзя было тревожить. Так продолжалось ту самую пару лет. Порой они расставались, мальчишка не появлялся в трамвае неделями, а то и месяцами. Порой Йохен сам бывал болен или занят. Да и вообще очень часто бывало, что они расходились, входя в трамвай в разное время. Как бы там ни было, Йохен сомневался в том, что тоскует или скучает, когда не видит его. Нет, ничего такого. Просто здорово будет увидеть мальчишку в трамвае снова, здорово и приятно, не более того. Это не повод говорить с ним или навязываться. Да и потом, если кто и скучает, то точно не этот мальчика. Он слишком прекрасен и слаб, чтобы уметь оглядываться по сторонам. Когда после всех этих не раз прокрученных в голове мыслей Йохен снова видел его на их единственном месте встречи, то чувствовал в себе замечательный прилив спокойствия, нежности и тепла. Тепла, которое горячей тянучкой расползалось по животу и, тихонько пылая, грело изнутри, теплее любых печей и мехов, грело весь день и весь вечер, и даже ночью пыхтело как погасшие, но ещё жаркие голубоватые угли в печном зёве. Йохен видел мальчишку достаточно часто, чтобы не замечать, как тот взрослеет. А тот и не менялся почти. Светлые волосы. Светлые глаза, светлая кожа — весь сплошной небесный свет. Стройный и лёгкий, незабываемый. В тридцать третьем Йохен закончил школу. Как этого требовал отец, Йохен по следам старшего брата поступил в школу СС, закончив которую продолжил военное обучение и дальше. Родной дом Йохен покинул надолго, пожалуй, навсегда. Но каждый раз когда возвращался на выходные или праздники домой, всегда, даже если было не по пути и время следовало потратить на более продуктивные занятия, Йохен находил на исхоженной вдоль и поперёк родной улице злополучный трамвай и ловил его. И ездил на нём туда и обратно, почти не осознавая, что до скрежета в сердце хочет увидеть того мальчишку. Иногда, правда до обиды редко, это происходило. И только теперь, после разлуки в несколько месяцев, Йохен научился умилённо замечать, как быстро мальчишка взрослеет. И как хорошеет день ото дня, он и так всегда был симпатичным, а теперь и подавно. Но он всё ещё маленький. Всё ещё учится в школе. Святая простота. Сколько ему, шестнадцать, больше? Не важно. Сегодня, на заходе января тридцать седьмого зудящего года, Йохен поймал его в последний раз. Надежды на то, что поймать мальчишку удастся, почти не было, но всё-таки. Праздновать свой двадцать второй день рождения Йохен приехал домой. Приехал, но вместо того, чтобы лишние несколько часов провести с родителями, отпросился сходить в магазин, а сам направился к знакомому трамваю. И получасом позже Йохен сидел в своём трамвае и рассматривал свои руки. Когда звякнула нужная остановка, которую он много лет встречал с замиранием сердца, он побоялся сразу поднять лицо, поэтому продолжил сидеть, скомкавшись от пролезшего в салон с улицы ветра и холода. Лишь через несколько секунд Йохен собрался с мыслями и посмотрел вперёд и вбок, к двери. Светловолосый ангел мерно сиял там, где Йохен и ожидал его увидеть. Запоздавшее рождественское чудо. Он стоял, спрятав подбородок в воротник дорогой куртки и ссутулив плечи, как всегда рассматривая улицу, словно не ездил мимо неё уже тысячи раз. Йохен восторжённо выдохнул и устало откинулся на спинку сиденья. Это был один из лучших подарков на день рождения. Самый лучший. Мальчишка похорошел ещё больше, и Йохен совсем не хотел присматриваться, чтобы в этом не разубедиться. Поэтому Йохен прикрыл глаза и вздохнул поглубже. Это необъяснимое сладкое счастье растекалось по венам и грело, и гладило, и любило. «Господи, я люблю его. Как же я его люблю...» Как же хорошо от этой простой собственноручно возведённой в абсолют мысли. Как же спокойно на душе. Начинает казаться, что что жизнь непозволительно хороша. А он часть этого прекрасного мира. Йохен засунул руку в карман и нащупал там сложенный лист. Сложно было придумать что-то глупее и бессмысленнее, чем подсовывать мальчишке записки с признаниями в любви. Идиотские записки. Кошмар и позор. Но старший брат Ханс наверняка так бы и сделал. Поэтому и Йохен написал, представившись Ягуаром, написал от женского имени, чтобы не смутить мальчишку и не поставить в его неудобное положение, если кто-то это письмо перехватит... Зачем это, чёрт побери? Йохен не мог чётко ответить на подобный вопрос. Скорее всего просто от дурашливости и от желания совершить что-то безумное. И от любви. От этого удивительного типа любви, не выходящего за пределы трамвая. Впрочем, Йохен мог себя простить за эту выходку. Ведь записка была всего одна. Всего одна, а та что сейчас - вторая. И больше этих глупостей не будет. Первую записку Йохен подложил мальчишке в карман ещё в декабре. А до этого Йохен несколько месяцев намеревался это сделать. Причина, которая подтолкнула Йохена к потребности в осуществлении отчаянных нелепостей, крылась в его связи с Вальтером Шелленбергом и со слепым обожанием, от которого Йохену с осени хотелось просто на стену лезть. Та декабрьская записка была глупой. Эта ещё глупее. Ну и что. Зато последняя. Ведь Йохен чётко решил, что пора вырасти из трамвая. Потому что Вальтер... Потому что всё это странно и плохо... Потому что Йохен полностью извалялся за последние месяцы в непонятной грязи и теперь любить светлого мальчишку попросту совестно и бесчестно... Да и вообще. Больше Йохен домой не приедет. Надоело быть связанным. А если и приедет, то в трамвай не сунется, на мальчишку посмотреть не придёт, а сам постарается не терзаться этими чудесными, чистыми и невинными воспоминаниями о его изрытых зимними ранками тонких губах и о его цветочных веснушках. Пусть эта красота останется нетронутой, останется в прошлом, ведь впереди сплошная угольная чернота и копоть. Да и потом, даже сейчас Йохен с трудом мог отогнать от себя всякие неприличные мысли, которым Вальтер обучил его как лучший учитель. Надо разграничить хорошее от плохого. Йохен найдёт в себе сил отгородить мальчишку от себя и от того мира, частью которого уже давно является. Да и силы давно найдены. Поэтому Йохен и написал эту записку. По-прежнему от лица девушки, да какая разница... В нужную минуту Йохен пружинисто поднялся с места и подобрался к стоящему у дверей мальчишке. Карманы его куртки были беззащитны. А его волосы были снова полны обрывками солнечного света и тепла. Из-за этого, из-за пугающей близости Йохен совершил ошибку. Подступил слишком близко. Настолько близко, что невольно повёл носом, стараясь угадать, чем мальчишка пахнет. Рука тем временем уже покинула карман, неплотно держа квадратик бумаги. Ещё одно движение и записка окажется у мальчишки в кармане... Но трамвай решил иначе. Трамвай взбрыкнул на стыке рельс, отчего мальчишка, теряя равновесие, шагнул назад. Он натолкнулся на Йохена и тут же заметил чужую руку в непозволительной грабёжной близости от своего кармана. Трамвай тем временем споро замедлял ход, подбираясь к остановке. Мальчишка плавно обернулся и посмотрел на руку Йохена. А затем медленно, как это бывает в романтичных фильмах, стал тянуть взгляд всё выше и выше. Всё выше и выше, покуда его песочно-серые лаза, напоенные у узкого чёрного кружка зеленью заглохших прудов не остановились на лице Йохена. Мальчишка несколько секунд смотрел на него, без испуга, без радости, без всего. Просто немного удивлённо. Красивый. Чёрт побери, до чего же красивый. Йохен вскользь подумал о том, что это первый за пять с лишним лет раз, когда мальчишка смотрит на него. Смотрит так внимательно, что его агатовые зрачки едва заметно подрагивают, сужаясь и расширяясь. И лицо его залито солнечным светом. И губы у него снова обветренные. И он намного взрослее, чем был тогда, но он по-прежнему превосходит все причины, объясняющие самоубийство. Секунды текли стремительно. Йохен верил, что по собственной воле никогда не отведёт от него глаз. Но мальчишка сделал это сам. Он кротко опустил лицо и снова посмотрел на записку в руке Йохена. Осторожным движением бледных и тонких пальцев мальчишка забрал сложенный лист. Снова поднял лицо. Снова пристально взглянул Йохену в глаза и краешком истрёпанных ветром губ улыбнулся. Улыбнулся, отчего у Йохена что-то внутри счастливо заколотило поварёшками о кастрюли. Но ещё через долю секунду мальчишка как-то летяще развернулся. Задев Йохена плечом, он отступил на ступеньку. Окончательно отвернулся и прыгуче выскочил из открывшего створки трамвая, ловко лавируя меж теми, кто намеревался войти. Двери закрылись. Мальчишка стоял спиной к ним на припорошённой позёмкой мостовой и держал в бледной ладони письмо. Трамвай тронулся. Йохен закрыл глаза. Отшатнулся к своему месту, тяжело уселся на него и выдохнул. Потёр пальцами подбородок и удовлетворённо кивнул самому себе. Вот теперь точно всё. Вот теперь он свободен. Свободен, потому что теперь появилась причина, по которой он больше ни за что на свете в этот трамвай не войдёт. И это не столько стыд за своё разоблачение. Сколько боязнь того, что мальчишка не против таких писем.