Йохен и Ягуар

Caro Emerald – I belong to you

Когда Йохен впервые поймал на себе его взгляд, это было как болезненный паучий укус. Бритвенно острые, холодные и живые стальные полукружья вонзились в шею левее наружной яремной вены, где кожа тонка, а мускулы мягкие. Йохен едва справился с тем, чтобы не вскинуть руку и не прикоснуться к месту укуса. Сделать он это никак не мог, потому что стоял в карауле. Блистательных курсантов Лейбштандарта Адольфа Гитлера выставили стоять строгим эскортом вдоль лестниц, коридоров и дворов на одном из больших сентябрьских торжеств, устраиваемых в правительственном квартале. Был и фюрер и все остальные, чьи внушительные имена можно было припомнить под тяжеловесным грузом наград и формы. Йохен, тщательно следуя всем правилам и инструкциям, твёрдо распрямляя плечи и стремясь всей душой и позвоночником ввысь, только бы не было заметно недостатка у него двух сантиметров в ста восьмидесяти в обязательном росте, стоял на углу. Он с кошачьей интуицией почувствовал, что на него смотрят. Причём не просто смотрят, а именно по-паучьи кусают, вгрызаясь маленькими крючками глаз глубоко в его бархатистую литую мягкость. Йохен скользнул глазами в сторону и ещё бы немножко и встретился с тем, кто смотрел на него. Но тот, кто смотрел на него, с ещё большей интуитивной проницательностью взгляда избежал, скромно опустив лицо в пол и вежливо пожав плечами на заданный ему вопрос. Этот человек был в штатском, чем разительно отличался от большинства остального общества. Этот человек был человеком Гейдриха. Это Йохен сразу определил, потому что уже достаточно хорошо умел различать оттенки субординации в военных кругах, собравшихся крупной стаей. Среди этой стаи Вальтер (Йохен тогда ещё не знал его имени) стоял под таким углом к рейхсфюреру, что, зная порядки, можно было безошибочно угадывать и степень его влиятельности, и степень его скрытной таинственности. Совсем скоро процессия двинулась дальше по своему пути и Йохен потерял Шелленберга из виду, как потерял и из мыслей, потому что ну какое Пайперу было до него дело? В правительственном квартале Берлина многие имеют привычку кидаться кусачими недоброжелательными взглядами. Но уже через несколько дней Йохен почувствовал его присутствие снова, словно уловил в прохладном воздухе над предместьями города распылённую сонную травяную отраву. Это всё ещё могло назваться совпадением, пустой росой, но уже внушало смутные подозрения в неотвратимой осени и гибели. На парадном построении в Берлин-Лихтерфельде Йохен заметил Шелленберга, тот стоял среди начальства и спокойным, скучающим на поверхности, но, если присмотреться и причувствоваться, в глубине тревожным и мечущимся взглядом скользил по ровным рядам молодых чёрных и блестящих эсэсовцев. Шелленберг снова был в штатском. Снова был неуловимо идеален в своём умении занять полагающееся место и ни миллиметром левее. Не успел Йохен удивиться внезапно пришедшей в голову догадке, что Шелленберг ищет его, как это оказалось поразительной реальностью. Вальтер нашёл Пайпера глазами и тут же будто бы успокоился. Будто какой-то покладистый и довольный ореол удовлетворённости разросся тенью свёрнутых крыльев вокруг его стройной фигуры. Шелленберг улыбнулся краешком губ и стал смотреть дальше на ряды. Но он заложил руки за спину, подался вперёд, он немного смягчился и расслабился, так что понятно было, что он нашёл, что искал. Йохена он больше не отпускал, ежеминутно возвращаясь к нему, как к любимому актёру в списке титров, тоскливо и одобрительно, как-то мечтательно гордясь своей зарождающейся преданностью. Пайпера это немного насторожило, но сделать он всё равно ничего не мог. Осталось только беззвучно кусать локти и опасливо волноваться, дожидаясь того момента, когда Шелленберг захочет увидеть его одного и лично. И Йохен мог бы усомниться в этом своём волнении, назвать себя излишним храбрецом, дураком и параноиком, если бы на развенчание его подозрений ему была дана хоть пара дней. Но нет. Вальтер потребовал его уже этим же вечером. Йохена позвали, когда он был в казарме. Тревожно пожав плечами, ему строго сказали, что его хочет видеть человек из СД. Странно. Немыслимо. Необъяснимо. Немного страшно. Что же это может значить? Десятком минут позже Йохен увидел его вблизи. Увидел и чуть было не купился на то, что волноваться не о чем. Вальтер Шелленберг оказался во всех отношениях приятным человеком. Приятными были его манеры, приятными были его тихий голос и слова. Его вполне можно было назвать красивым или, скорее, милым и обаятельным, но для идеала арийца он был темноват и мелковат, да и вообще напоминал мальчишку неопределившимися чертами неузнаваемого и простого лица и какой-то не пытающейся обмануть, лежащей на поверхности, наивной хитростью. Но и эта наивность была показной, поскольку сразу становилось ясно, что она является лишь ласковым прикрытием для загадочности и присущей лучшим шпионам и разведчикам изворотливости. Без привычной для глаз Йохена формы Вальтер выглядел словно студент. Или секретарь. Или доктор права. Или хороший немец. В том-то и дело, что понять, кем именно он является, было невозможно. Он переливался и приглушённо сверкал разными краями как мутный, но тщательно огранённый алмаз. При желании он мог стать кем угодно. У него были едва голубоватые серые глаза и тёмные волосы. Он был немного ниже Йохена ростом и аккуратно, даже слишком аккуратно сложен. Для военного в нём было слишком мало выправки и много мягкости. Его деликатная мягкость так и мела позади него снежным хвостом. Он напоминал повадками прирученную, но хитрую домашнюю лисицу. Майконга. Суматранскую кошку. Ягуарунди. Одним словом, что-то необыкновенное, нелепое и безусловно очаровательное, животное, которое напрашивается на удушающую ласку, а потом прокусывает насквозь доверчиво глядящую руку, крадёт всю еду и деньги и с гиеньим хохотом убегает, растворяясь в шелестящей траве. Ворюга. С загадкой следующей жизни в туманных глазах, с космическим обещанием чего-то несбыточного под тёмной обводкой бессонной ночи вокруг ресниц. В ту первую их встречу Вальтер без конца болтал что-то деловое, а Йохен всё никак не мог взять в толк о чём он. Потом стало понятно. Разговор не для разговора, а ради проведённого вместе времени. Переливать дежурные красивые слова из одной цистерны в другую Вальтер умел, это точно. А Пайпер всеми силами старался понять, в чём же дело. От эсэсовца из Полиции Безопасности можно было ожидать чего угодно. Только ближе к концу разговора, когда Шелленберг начал как-то странно путаться в дыхании и немного запинаться на длинных словах со смягчёнными окончаниями, Йохен понял. Вернее, начал понимать. Пайпер тоже был эсэсовцем, пусть и начинающим. Тоже знал об основе этих кругалей на одном месте в попытке подловить собеседника на ошибке. Йохен знал многое, да не всё, впрочем, дело здесь было как раз-таки не в запрещённых приёмах перекрёстных допросов. В какой-то момент разговора, в течение которого только согласно кивал головой и иногда отрешённо поддакивал, Йохен отвернулся. Отвернулся, чтобы бросить долгой задумчивый взгляд в темнеющее окно, это было вполне уместно. И когда после этого Пайпер снова повернулся к Шелленбергу, то не смог скрыть озадаченной и очарованной улыбки. Потому что стало ясно. Йохеном была поймана, скручена и брошена в карцер эта хрупкая нежная тень, пробежавшая по лицу Вальтера, когда Йохен снова на него посмотрел. Этот оттенок неуверенности и смущённости, эта ласковая и боящаяся, что оттолкнут, искренность... Вальтер и сам уловил свой маленький провал и попытался его загладить, нахмурившись и дёрнув подбородком, но было поздно. Йохен понял, что нравится ему. Тогда Пайпер ещё не готов был предположить, что именно это и есть причина знакомства, но уже через пару дней это предположение утвердилось. Вальтер, став ещё более дёрганным, но пока ещё способный держать себя в руках, снова приехал, снова вызвал Йохена и предложил ему прогуляться по здешней липовой аллее. Отказываться не было оправданий. День был чистый, сентябрьски верный и ветреный. Йохен покладисто, как умный пони, шёл рядом с ним, осторожно соступая подкованными копытцами с красных листьев на мелкий гравий, и смотрел себе под ноги. И он не был бы эсэсовцем, если бы не видел боковым зрением, что Вальтер им откровенно любуется. Любуется аккуратно, по капельке спуская с цепи обожание и пока ещё не забывая отворачиваться и окидывать хозяйским взглядом деревья. Но это обожание нарастало в геометрической прогрессии с каждой встречей, с каждой минутой. Говорить связно Шелленбергу становилось всё труднее, он всё больше срывался на задыхающееся молчание, на уже какой-то полный отчаяния и малость безумный взгляд, не умеющий скрыть своей воспалённой сути. Вскоре Йохену стало окончательно понятно, куда клонится дело. Конечно, Пайпера такой порочащий интерес должностного лица к своей персоне немного смущал. Но с другой стороны, Йохен достаточно знал о своей внешности, своей выправке и своих манерах, чтобы понимать, что ничего удивительного нет в том, что он кому-то понравился. Пайпер старался быть идеальным. Он таковым был, вот теперь и получал заслуженное. Когда один из командиров резонно потребовал у Пайпера ответа, почему этот ушлый эсэсовец из Полиции Безопасности таскается к нему как на свидания, Йохен скромно, но едва сумев скрыть оттенок превосходства в своём голосе, попросил у начальника решить этот вопрос непосредственно с Шелленбергом. Такая порядочная дерзость не могла не принести проблем в дальнейшем, но пока же к Пайперу в Лейбштандарте относились всё лучше и лучше, делая ему различные поблажки и упорно закрывая глаза на немногочисленные неудачи. Йохен не думал, что в этом есть заслуга Шелленберга. Скорее всего, подобное возрастание его ценности и значимости происходило в глазах начальства само собой, следуя неписанным законам. А Шелленберг всё приезжал на служебной машине, иногда в накинутом на плечи плаще. Он упорно избегал формы, потому Йохен не знал его звания. Да и вообще ничего о нём не знал, кроме имени и туманно обрисованного места службы. И конечно того, что Вальтер, кем бы он там ни работал, совсем потерял способность мыслить логически, действовать разумно и держать себя в руках. Шелленберг вообще всё потерял. Именно потерянным Йохен его видел, а потому и начинал опасаться, что Вальтер сделает что-то непредсказуемое, что погубит их обоих. Да и вообще, всё это было странно и слегка болезненно для гордости и честолюбия, но что поделать? Вальтер Шелленберг никогда с пустыми рукам не являлся. У него всегда имелась формальная причина для посещения. Да и не хватило бы у Йохена храбрости напрямую попросить оставить себя в покое. Это было опасно. Ведь ясно было, что этот амбициозный лисёнок увлечен не на шутку, и если начать разбивать ему сердце и трепать нервы, то кто знает, чем это обернётся. Пару раз в разговоре Вальтер непрозрачно намекнул, что если Йохен вздумает ерепениться и играть не по правилам, то ему светят проблемы, которые важному человеку, работающему в ведомстве Рейнхарда Гейдриха, устроить нетрудно. Пайпер немного поразмышлял над этими словами и убедился, что отстаивать свою честь кристально незапятнанной нет резона. Излишняя принципиальность всегда сулит трудности. В конце концов, попустительствуя этому интересу Шелленберга, Йохен ничего плохого не делает. Если разобраться, он просто выполняет приказы. Приказ показать с себя лучшей стороны и скромно улыбнуться. Разве не это делают на парадах? Нет, чёрт побери, кого он обманывает? Всё намного серьёзнее, и если бы Шелленберг мог и если бы был достаточно наглым и храбрым, он бы уже давно потребовал чего-то большего. На случай, если Вальтер и правда потребует чего-то большего, Йохен твёрдо решил, что откажется. Но эта решительность скоро потеряла свою непререкаемую силу. Вальтер Йохену не нравился, но Йохен рационально признавал, что Шелленберг хороший и приятный человек. Эти его хорошесть и приятность сбивали с толку. Кроме того, Вальтер несколько раз привозил какие-то подарки, которые Йохен потом понятия не имел, куда деть. А ещё, когда Пайпер вскользь упомянул о небольшой неприятности у себя дома, связанной с конфликтом с соседями, неприятность эта была быстро и бесследно улажена. Соседей арестовали. По накрывшей лицо Вальтера вуали горделивой загадочности Йохен догадался, что это его рук дело, и попросил соседей отпустить. Тех отпустили и больше никаких разногласий с ними не возникало. На Пайпера этот жест произвёл большое впечатление. Хоть он пытался уговорить себя этого не делать, он начинал испытывать к Шелленбергу уважение. И что ещё хуже, благодарность. Йохен всеми силами старался не дать себя очаровать и опутать этими сетями. У него получалось. Очарован он не был. В основном потому , что Шелленберг в отношении Йохена терял свою лисью силу. Если она и была, то к исходу сентября Вальтер потерял её без остатка. В его немного покрасневших и припухших веках начала всё больше угадываться больная загнанность. В его сизеющих глазах, в его путающихся движения, в его прерываемом шагами Йохена дыхании безропотно признавалось, что он начитался Страданий юного Вертера и влюбился. Что, впрочем, не мешало ему осознавать и бессердечность этой любви, и её бессмысленность, и губительность, и её неправильность и невозможность. Всё это кремниево жгло Вальтера изнутри, и Йохену даже становилось его немного жалко временами. От себя самого в тайне, то ли жалея, то ли потворствуя, то ли невольно увлекаясь, Пайпер то и дело подыгрывал Шелленбергу в его чувствах. Может быть чтобы поблагодарить его, а может быть чтобы поиздеваться, Йохен ловко добавлял в свои повадки по горсточке несвойственной женственности и легковерности. Йохен знал, как выглядит, когда изящно опускает лицо, когда растеряно улыбается и рассеяно клонит голову в бок, когда шагает через порог и оборачивается, мимолётно прижавшись к косяку плечом, в конце концов, он самый красивый ребёнок в Германии, мама всегда так говорила... Но самое важное — это первая секунда встречи. Перед тем как показаться Вальтеру на глаза, Йохен тщательно проверял, идеально ли выглядит. Хорошо ли лежат волосы, чисты ли сапоги, удачно ли выражение губ. Самому от этих прихорашиваний было тошно, но не делать этого не получалось. Йохен и сам понимал, что дело в лестности такого внимания. Ему было приятно, что серьёзный человек из СД в его присутствии теряет голову, глупит и почти сдаётся. Да, сдаётся и расстилается узорным персидским ковром, кроме того, Пайпер как мог отметал, но не мог полностью избавится от замысла использовать Шелленберга в своих целях. То есть от возможности попросить в будущем о какой-нибудь услуге, отказать в которой Вальтер не сможет. Но раз уж брать над ним неощутимую мягкую власть, то делать это по-крупному. И Йохен брал и делал. И специально, немного презирая себя за это, говорил с Вальтером воркующим голосом. И специально двигался при нём плавнее и грациознее, чем обычно. И специально позволял себе пару ласковых улыбок. Шелленберг был размотанным клубком, и Йохену казалось, что с ним можно делать что угодно. Но что угодно? Отказать, если Шелленберг, в самом деле, станет склонять его к связи? Как раз это, наверное, сделать не удастся. Но Пайпер, самодовольно уверившись в том, что Вальтер его любит, отчего-то надеялся, что принуждать к чему-либо Шелленберг его не станет. Поэтому, когда Вальтер приехал в последний раз, окончательно измотанный, запутанный и будто напуганный, и стал рассказывать об этом новом «секретном задании», Йохен конечно же усмотрел подвох, но не связал этот подвох с чувствами Шелленберга. Йохен и правда был готов послужить Рейху. В конце концов, давно было пора опередить старшего брата, которого Йохен никак не мог обогнать по числу заслуг. Отец по-прежнему гордился Хорстом больше. Несправедливо. Да и вообще, особое задание, связанное если не с тайной полицией, так с разведкой, это интересно и почётно, поэтому Пайпер согласился, хоть и понимал краем сознания, что влезает в болото, из которого вряд ли выберется чистым. Из-за предчувствия болотной ряски, что облепит душу, Йохен и вздохнул глубоко и горестно. Но всё равно, помедлил, но согласился. И только оказавшись с Шелленбергом в одной машине, Пайпер осознал, на что подписался. Привезя его в Берлин, Вальтер отпустил шофёра и стал путано и долго объяснять Йохену какой-то несуразный фантастический замысел Гейдриха об имперском борделе и о девушках-агентах на особой службе. Пайпер, подперев подбородок рукой и уныло смотря в окно, с трудом мог избавиться от мысли, что всё это — криво склёпанное враньё. Да и потом, Вальтер пытался говорить по делу, но близость к Йохену явно лишала его размеренности, твёрдости в голосе и самоконтроля. А стоило Йохену отвести затуманенный и напряжённо усталый взгляд от окна посмотреть на него, как Шелленберг и вовсе резко замолк и, словно волчонок, глянул на него почерневшими в синь, испуганными глазами. Общую суть слов Йохен уловил. Уловил не саму суть, а то что подразумевалось. Под конец разговора совсем разволновавшись, Шелленберг буквально в открытую признался Йохену что без ума от него. «Без ума от тебя, Йохен» - неужели это и правда нервно сорвалось и вдребезги разлетелось стаей птиц по тёмному салону служебной машины? Поверить было сложно. «И что же вы от меня хотите?» - Йохен не смог, хоть очень уговаривал себя не делать этого, но не смог произнести это без горьковатого сарказма. Понятно, чего Шелленберг хочет. Господи, понятно! И даже, вроде бы, у Вальтера готовы и разумное объяснение, и причины воплотить то, что он хочет, в реальность. Всё у него, хитреца, продумано... А Йохен уже, считай, согласился. Не поворачивать же назад? Тогда придётся разыгрывать оскорблённую невинность, а после того, что Йохен вытворял, чуть ли не провоцируя его, это будет лицемерно и, пожалуй, подло. Над больными людьми ведь не издеваются. А Вальтер и правда очень болен. Это и правда болезнь, которую, кстати, с успехом лечат. Может сказать ему об этом? Посоветовать обратится к врачу? С этим намерением Йохен уже повернулся к нему, но во время не раскрыл рта. Шелленберг смотрел на него с расстояния полуметра бездонными и чёрными как ночь глазами. Весь он укутался ночной чернотой и стал ещё мягче, ещё более похожим на искупавшуюся в угольной пыли лисичку. Нет, слишком жестоко будет разбить ему его иллюзии. Йохен закусил губу и отвернулся, решив ещё раз собраться со своими принципами. Отказать. Надо ему отказать. Он примет отказ. Он поймёт, он ведь хороший и он так любит... Но тут мимо пронёсся ночной трамвай и Йохен, как по заказу, тоскливо вспомнил, что в последний раз своего таинственного светлого мальчишку видел в начале июля. Разве это что-то меняет? Нет. Йохен снова посмотрел на потонувшего в молчании Шелленберга... Нет, всё-таки Йохен не в силах был сделать такой выбор. Не мог отказать ему, чтобы его не огорчить, и не мог согласиться, чтобы не возненавидеть себя. Не в силах поступить неправильно. Не может он взять ответственность за это, в какую сторону ни метнись, падение... И тогда уже через секунду ответственность за падение взял на себя Шелленберг. Хоть уверенности и властности в нём не ощущалось, он подался вперёд. Всё, что нужно было Йохену, это сила воли, чтобы его не оттолкнуть. Не оттолкнул. Пусть и напрягся каждым мускулом, пусть и вздрогнул, но позволил торопливо и жадно поцеловать себя. Задрожал немного от смеси страха и отвращения, но позволил этим рукам доктора права к себе прикоснуться, позволил запутаться им в одежде. Позволил обнять себя, позволил в себе задохнуться... Что Вальтер и сделал, несколько раз зачарованно прошептав его имя и, словно больной котёнок, затихнув, уткнувшись мордочкой в его шею. Йохен нашёл в себе стойкость неумело погладить его по спине. По пустой ночной дороге Шелленберг повёз его на какую-то конспиративную квартиру, не раз чудом избежав аварии. Йохен чувствовал бы себя неловко и сковано, если бы Вальтер дал ему на это хоть немного времени. Но нет, не было ни одной свободной секунды, если Вальтер не обнимал, то крепко держал за руку, если не целовал, то притягивал к себе, чтобы обнять. Всё свернулось в бархатистый перепутанный клубок ночной шерсти, всюду было темно, только глаза горели, как далёкие звёзды. Вальтер был подземным ураганом, по-прежнему мягким, но сметающим, влюблённо яростным. Не терпящим сопротивления, на сопротивление даже не рассчитывающим. Йохен как мог долго пытался оставаться холодным как лёд и безучастным, но в какой-то момент сорвался. В какой-то неуловимый момент всё бросил и отпер все ворота, бросился навстречу. Мысли из головы выветрились, остался только такой чудесный, такой чистый и хороший, такой безнадёжно влюблённый, ручной и дикий, но обученный в цирке сотне приёмов лесной лисёнок и все его желания. Пайпер стал отвечать ему и на поцелуи, и на сбивчивые ласки, хоть опыта в этом почти не имел. Зато Вальтер был так идеален, так хорош и правилен в каждом своём движении, что ему нельзя было не поддаться и без остатка не отдать ему контроль надо всем. Контролировать он и правда умел. Он был этого достоин. Он был фокусником и сделал так, что Йохен стал называть его имя, почему-то решив, что оно красивое. Оно и правда красивое, как элегантное оружие, Вальтер, Вальтер. И сам он красивый. Как лунная чёрная пантера с горячей кожей, горящими глазами и золотой крошкой в дыхании. Окончательно растерявшись в тёмно сияющем зареве ужасно узкой кровати, Йохен всё ему отдал. И получил тоже всё. В какую-то минуту стало больно и страшно, но Вальтер тут же окутал таким слоем нежности, успокаивающих слов и поцелуев, что через этот слой не удалось бы почувствовать даже прикосновения раскалённого железа. Да и боль и страх были особенными. Йохену они нравилась. И нравились всё больше и больше, покуда он совсем не позабыл всех слов, кроме нескольких самых простых. Йохен чувствовал себя центром вселенной. Чувствовал себя частью чьего-то прекрасного мира. Основной, священной частью, на которую чуть ли не молятся, которую ужасно сильно любят, которую обожают и берегут, которую никогда-никогда не оставят... Это действительно была любовь. Йохен Вальтера нисколько не любил, даже наоборот, начинал ненавидеть и уходить в минус, потому что уж очень сильно Вальтер любил его. Ну и пусть. С привкусом злости и ревнивой обиды, который всегда появляется, когда что-то идёт слишком хорошо без твоего участия, но это было действительно здорово. Йохену нравилось. И нравилось всё больше и больше, пока он не начал требовать, чтобы Вальтер целовал его всё время. При этом Йохен только сильнее в бездумной мести ломал об его нежную спину все ногти, стараясь вогнать их глубже. Сделать ему больно и плохо, лишь бы не опалял так сильно тем, что такой хороший. Такой любящий, такой искренний, такой честный. На следующее утро, рассматривая глубокие царапины, чуть ли не раны, с которых натекло с полоску крови, Йохен чувствовал себя преступником. Чувствовал, что убил и разрушил что-то красивое. Потому что что-то красивое всей душой любило Пайпера весь осенний месяц и всю ночь, а когда Йохен в середине полночи гневно сказал, что хватит, безропотно оставило его, откатилось на соседнюю кровать и тихо умерло. И теперь на утро Пайпер чувствовал расстройство и горечь. Потому что был уверен, что Шелленберг своего добился, всё получил и теперь вернёт его, опороченного, ограбленного и обедневшего, в Лейбштандарт и исчезнет из жизни, как неожиданно выкатившееся из-за туч и так стремительно скрывшееся солнце. Йохен жалел, что так его исцарапал. Хотел даже начать подбирать слова для извинений. Но это оказалось излишним. Йохен успокоенно вздохнул, когда увидел в сонных глазах проснувшегося Вальтера всё ту же любовь и преданность, которые не уменьшились ни на грош, хоть ночью выложили все имеющиеся в банке средства. Так начались их отношения. Улыбающийся и сверкающий как церковные витражи в лучах рассвета, Вальтер раз в пару недель приезжал в Лихтерфельде и под неодобрительными, но безмолвными взорами забирал Йохена. Чинно стуча тяжёлыми сапогами, Пайпер шествовал к его машине и сам садился на место водителя. Ведь если бы машину вёл Вальтер, они бы непременно съехали с дороги. А так они рисковали только тем, что, стоило машине тронуться, Шелленберг брал Йохена за руку и не отпускал. Один раз Вальтер попытался отвезти Йохена в ресторан, но Пайпер сумел найти слова, чтобы доходчиво объяснить, что это жутко глупо и ему нисколько не нужно. Увольнительная составляла два или три дня, и Пайпер, уже не боясь показаться нахальным или невежливым, объявил Вальтеру, что хочет первый день, так уж и быть, проводить с ним, а остальные дни использовать по собственному усмотрению. Шелленберг на всё безропотно согласился. Поэтому сначала они ехали на какую-нибудь захудалую квартиру, куда Вальтер укажет. Йохен быстро во всём разобрался. Теперь он уже не позволял Вальтеру быть главным. Пайпер сам в каких-то до этого запертых, пыльных и запретных, как пыточные в монастырях, уголках своей души нашёл невероятное для себя удовольствие в том, чтобы с силой и грохотом собирать спиной восторженной кошки все стены и углы и жестоко целовать, не давая позволения ответить. Йохену нравилось быть грубым. Шелленбергу это нравилось ещё больше. Пайпер даже удивлялся, насколько Вальтеру всё нравится. Что бы Йохен не делал, как бы ни кусался, как бы ни выворачивал ему руки, как бы ни вжимал лицом в подушку и ни испытывал на прочность его хрупкий позвоночник, Вальтер на всё отвечал размазанной по лицу улыбкой и довольными стонами. Немного поругавшись и повыясняв кто сильнее и важнее, они пришли к компромиссу. Весь вечер и всю ночь они были вместе, а затем расставались до следующего раза. Йохен старался делать вид, что ему всё это не доставляет удовольствия. В самовнушении он был настоящим гением. Пайпер убедил себя, что нет ничего плохого в том, чтобы спать с мужчиной, и вскоре в это поверил. Действительно, ничего плохого, кто бы спорил. Пайпер убедил себя, что делает это поскольку принуждён, а потому чистосердечно торопился сбежать и сбегал сразу же, как только Вальтер уснёт. А Вальтер, измученный и счастливый, засыпал быстро. Йохен выпутывался из его шёлковых рук и уходил. Берлин он знал хорошо, поэтому, не застёгивая шинель, чтобы промозглый осенний ветер вычистил и выхолодил из него всё, что он сделал, Пайпер шёл к своему дому. Родители конечно удивлялись, но с широкими глазами верили в тайну секретной службы. Пайпер сидел дома, отмывался, отлёживался, отогревался и успокаивался, выпихивал из головы Вальтера и убеждал себя, что он совсем не то, что какая-нибудь проститутка, но убедить себя в этом было труднее всего. Потому что Вальтер платил ему. Йохен с затаённой злобой отказывался от всяких денег, но потом, позволив ласковыми словами уговорить себя, всё равно брал их. И это был замкнутый круг. Беря деньги, Йохен пытался отдать Вальтеру больше себя. За это получал чувство вины и самопрезрение. За это нужно было заплатить. И снова Вальтер. Это имя стало каким-то кошмаром. Сбегая от этого кошмара, после полудня Йохен выходил из дома и отправлялся искать свой трамвай. Находил его и ездил по короткому маршруту, ища своего мальчишку. Ведь один только этот мальчишка был выходом. Или, скорее, не выходом, но чистым прозрачным пятнышком в голубое небо, протёртом на запотевшем и закоптившимся стекле. Йохен видел его редко, но когда видел, становилось легче и чище. Становилось лучше. Ведь этот мальчишка был постоянен. Постоянно прекрасен, непорочен и неприкасаем на протяжении многих лет, уж он-то точно не портился и никому не был продан. Но Йохен, в те редкие дни, когда видел, смотрел на него и с горечью и тошнотворным стыдом понимал, что будь у него возможность, право и оправдание, он захотел бы сделать с этим мальчишкой всё то, что вынужден был делать с Вальтером. Да, этот мальчишка намного младше и легче Вальтера, его наверняка можно носить на руках, не чувствуя его птичьего веса, и у него наверняка рёбра выпирают, словно ветви мартовских вишен, и синяки на его коже наверняка видны чётче и появляются проще, и чувствует он гораздо больше, и кричит громче, и наверняка чуть что заплачет, а если уж обнимет, то его тонкие руки будут как белые атласные ленты, и если поцелует, то поцелует так, как целуют ангелы... И как бы здорово было коснуться пальцами его изодранных, как вскрытые апельсиновые дольки, обветренных губ, да если бы только пальцами... Нет, как же всё это немыслимо ужасно, низко и отвратительно... И дело даже не в том, что когда Вальтер, прогибаясь в спине, откидывая взлохмаченную чёрную голову и сжимая бледными пальцами простынь, произносит имя, которое он больше всего любит, Йохен с испугом и почти что отчаянием понимает, что где-то в больной и жаркой глубине себя любит его в ответ. Дело в том, что та самая любовь, которой в Вальтере так много, она имеет ту же самую основу, что и то чувство, которое Йохен испытывает к трамвайному мальчишке. Всё это только разные грани одного и того же мутного алмаза. Но ведь нельзя путать святое и порочное! Нет, нельзя, нельзя... На этой почве в Йохене постепенно созрело смутное желание перестать любить мальчишку, чтобы ненароком с ним не познакомиться и не впутать его в ту грязь, в которой погряз сам и в которой в глубине души любит валяться, и без неё уже, пожалуй, не сможет. Пайпер решил, что перестанет искать мальчишку в трамвае, но просто так перестать не выйдет, поэтому нужно рассказать ему о своей любви, чтобы отрезать себе пути к возвращению. Глупо? Так даже лучше. Так Йохен и сделал. Одним дождливым вечером, уже в середине ноября, Вальтер как всегда забрал его из казарм. Всё уже шло как обычно, по-привычному. Уже по-дружески, уже без тени неловкости, а как у старых супругов, которым нечего стесняться и которые используют им одним понятные шутки. Повалив Вальтера на пол и победно взглянув на него сверху вниз, Йохен улыбнулся, промурлыкал своё «а я тебя нет» на его любимое признание. Сомнения в том, что «нет», впервые закрались в душу, когда Вальтер впервые в ответ на это не улыбнулся очаровательно и нежно, а будто бы расстроился и оскорбился. Йохен гордился тем, что никогда не давал ему никаких поводов для самообмана, но Вальтер почему-то всё равно верил или упорно хотел верить, что его чувства имеют взаимность. Но ведь этого никогда не будет. Никогда, никогда, Вальтер... Но в тот ноябрьский день Вальтеру как будто стало больно и обидно, он засопел, нахмурился и стал пытаться выпутаться, причём не показушно, а вполне серьёзно. Слегка презирая себя за то, что всё-таки испытывает немножко чувства вины, Йохен сгрёб его с пола и, слабо упирающегося, потащил к кровати, а там, сам поразившись своей гадкой идее, предложил связать ему руки ремнём. Ага, моим форменным, чёрным и широким, едва гнущимся овчинным ремнём с массивной пряжкой с орлом и свастикой и надписью «моя честь зовётся верность». Это было достаточным искуплением. Вальтер зафыркал и заотказывался, но улыбнулся и вскоре стал прежним. Йохен накрывал своей грудью его спину. Йохен до синяков крепко сжимал пальцы на упругой трепещущей мягкости под его рёбрами. Йохен вжимал его в тяжёлый сосновый стол со сбившейся на пол скатертью. Йохен слушал его послушные всхлипывания, прорывающие сорванное дыхание. Даже, кажется, слышал полое бултыхание в его желудке, стук сердца и гул крови в артериях. И видел впереди его тёмные волосы, его шею, его плечи, змеиную впадину позвоночника. А ещё впереди видел его белые связанные запястья, под крепко замотанным ремнём украсившиеся тёмно-алой припухшей окантовкой. В том момент Йохен почему-то подумал, что всё это красиво. Хоть в этом нет ничего красивого, это всё равно красиво, красиво в каком-то другом понимании. Точно также с самоубийством. Никто не понимает, в чём дело, но это выход, особенный, выход только для одного. Мёртвое тело со вспоротыми венами будет выглядеть ужасно. Но тот, кто это тело и этот мир навсегда покинет, останется непонятым в своей загадочной и неуловимой, только ему одному доступной красоте высшего понимания, что там дальше. В общем-то не время было о таком думать, но Йохен догадался, что Ханс убил себя по причине, похожей на эту. По причине того, что всё, куда ни глянь, ужасно. Но стоит посмотреть по-другому, и всё меняется. Йохен посмотрел по-другому. И увидел, что Вальтер одного с Хансом года рождения, одного возраста. И за этим неожиданно пришло осознание, что он любит Вальтера. С первого дня, когда только увидел, принадлежит ему и любит. И всегда будет, хоть никогда не перестанет его жалостливо презирать и стремиться от него сбежать. Той же ночью, окончательно во всём запутавшись и скинув с себя вечно обнимающие руки, Йохен нашёл бумагу и карандаш и стал писать письмо, которое уже давно планировал и которое решил при первой возможности подложить в карман мальчишки в трамвае. Пока не стало слишком поздно. Потому что если он и правда проникнется к Шелленбергу какими-то возвышенными чувствами, то это будет катастрофа. В чём её суть, Пайпер не стремился понять, но предчувствовал, что добром не кончится. Вальтер безмятежно спал рядом, изогнувшись на кровати и обняв сидящего Йохена тёплым одеяльным месяцем. А Йохен несколько часов промаялся над несколькими строчками, без понятия какое слово написать следующим. В этом была ошибка. Он остался на дольший срок, чем обычно, а позднее осеннее утро в заоконной темноте забыло предупредить, что Вальтер привык вставать по будильнику. А Йохен так задумался, что не заметил начавшегося позади шевеления. Впрочем, нет, заметил, но не стал скрывать положенного на твёрдую обложку книги бумажного листа в своих руках. За время их связи, Пайпер уверился, что он смело может от Шелленберга ничего не скрывать. Не потому что доверяет, а потому что плевать, что Вальтер об этом подумает. Но тут в полутёмной комнате раздалось настороженное «что это?» Требовательно и обиженно разнеслось ему вслед «кому ты это пишешь?» Вальтер неожиданно разбушевался не на шутку и успокаиваться не собирался. Йохен привык, что это он в положении уговариваемого, поэтому поначалу уступать не хотел, но потом сдался. Скомкано повозмущавшись на тему того, что он в своих действиях свободен и не обязан перед Шелленбергом отчитываться, Йохен в путаной форме рассказал ему обо всём. Почему-то Пайпер думал, что его история покажется романтичной, невинной и не стоящей ревности, потому что она и правда невинна, а эта дурацкая записка тому подтверждение, но Вальтеру история совсем не понравилась. «Да в чём дело-то?» Прищурив лисьи глаза, Вальтер промолчал, а затем тихо и быстро собрался и ушёл. И это был первый раз, когда он ушёл первым, а Йохен остался. Остался, недоумевая, злясь и разглаживая на коленке скомканный лист бумаги. Через три недели Йохен начал волноваться. Шелленберг не приезжал за ним и приятели-сослуживцы начали подшучивать, что, мол, секретное задание закончилось, так где же заслуженные награды? Пайпер старательно убеждал себя в том, что Вальтер просто занят на работе и дело вовсе не в том, что он всерьёз обиделся на рассказ о трамвае. Ведь здесь не за что обижаться? Время шло, на положенных отпускных днях Йохен успел сам съездить домой и даже наткнуться в трамвае на своего мальчишку и девять минут прострадать, смотря на него с другого конца вагона и думая, что принадлежит ему. Тщательно переписанное письмо лежало в кармане, но Йохен не готов был его отдать. Мальчишка вышел на своей остановке, оставив едва заметный аромат карамели и дыма, и Пайпер едва не вышел вслед за ним, потому что в какой-то момент почувствовал уверенность в том, что будет здорово проследить за ним, если удастся, с ним познакомиться, непременно стать его другом, а потом, желательно сегодня же, жестоко и грубо забыть с ним о том, что присутствовала в жизни такая гадость, как Вальтер Шелленберг. Но Йохен вовремя опомнился. Опомнился, чтобы за последующую неделю горестно убедится, что не может не думать о Вальтере, что безумно скучает по нему и что нуждается в нём вплоть до того, что хочется царапать себе предплечья иглой циркуля-измерителя. Когда Вальтер, как ни в чём ни бывало, снова заявился, Йохен готов был спрятаться, только бы не идти к нему. Готов был только в первую секунду, потому уже во вторую едва сдерживал себя, чтобы идти спокойно и чтобы выглядеть прилично. Они сухо поздоровались и сели в машину, Вальтер был за рулём. Йохен не хотел признавать, что что-то поменялось, но изменилось всё. Шелленберг не улыбался и не мурлыкал, он отрешённо, строго и безучастно, как-будто вынужденно взял себе причитающееся, заставив Йохена сделать всё то, что он обычно делать не очень любил. Пайпер всё сделал, проглотив свою гордость и смотря снизу вверх потрясающе чистыми и верными глазами, умоляя признать, что глаза у него по-прежнему самые красивые на свете. Вальтер снисходительно это признал, но виду почти не подал. Всё стало понятно чуть позже. Когда Вальтер двигался в нём, старательно делая больно, Йохен услышал тот вопрос, которого боялся и на который почти ответил. «Ты любишь меня, Йохен? Ты любишь меня?» Йохен прикусывал губы и приглушённо стонал, но не отвечал. Он так и не раскололся, хоть пытали его долго и изощрённо. Под утро Вальтер снова ушёл первым, а Йохен весь день провёл один, потому что подняться с кровати было попросту невозможно, да и слишком униженным, чтобы идти домой, он себя чувствовал. И ещё он чувствовал, что любит Вальтера. Несмотря на всё это, а может быть ещё больше благодаря этому всему. Когда Йохен всё-таки добрался до дома, мама его обняла, спрашивая почему на нём лица нет, а он, прижавшись этим вполне присутствующим и несчастным лицом к её плечу, слушая её успокаивающее кудахтанье, чуть было до слёз не расчувствовался. Потом Пайпер конечно же пришёл в себя, напился чаю, поругался с тоже приехавшим домой на выходные Хорстом и вышел на улицу. В тот день, как ни старался, он в трамвае своего мальчишку не встретил. Но встретил на следующий день. И в тот день подсунул ему в карман записку, бестолковым и брехливым словам которой уже совсем не верил, но переписывать было поздно. Всё прошло гладко. Только избавившись от прожигающего карман послания, Йохен решил, что теперь с чистой совестью может сказать Вальтеру, раз уж ему это так приспичило, что любит его. Пусть подавится. И Йохен сказал ему это в следующий раз. Говорил и даже кричал снова и снова, пока Вальтер не поверил. Вальтер поверил, но простил не сразу. Он долго проницательно смотрел Йохену в глаза и лицемерно спрашивал о проклятых трамваях. Йохен устало заучено повторял, что это в прошлом. Что раз это Вальтера так ранит, то он готов от этого отказаться. Должно быть, глаза у Йохена были достаточно честные. Должно быть, слова его были правдой. Потому что в конце концов Вальтер покладисто кивнул, погладил Йохена по щеке, снова зажёг в своих глазах послушный огонёк нежности и сказал, что теперь всё будет как раньше. Нет, не будет. Потому что теперь Йохен был навсегда лишён иллюзии своего превосходства. Лишён уверенности, что Вальтер в его власти, потому на самом деле с самого начала всё было наоборот. Теперь Йохен говорил, что любит. Теперь по Йохену было видно, что именно он ждёт встречи больше. Теперь Йохен без лишних слов принимал и деньги, и подарки, и даже безропотно дал отвести себя в ресторан, где готов был сквозь землю провалиться, когда к Шелленбергу подошёл кто-то из его знакомых и завёл с ним разговор о работе. Как раз после одного такого вечера. После одной такой ночи, когда Йохен обожал Вальтера и готов был раствориться в нём и ради него погибнуть, когда устало уснул, прижавшись носом к его бархатному плечу, но потом проснулся и ещё пол ночи зачем-то чутко следил, как он спит. На утро Вальтер был весёлым и ласковым. Он оделся, побрился, привёл себя в порядок и потрепал притворяющегося спящим Йохена по голове, после чего непринуждённо спросил, почему Йохен не встаёт. С хитроватой улыбкой Вальтер предложил уйти вместе, предложил, если надо, подвезти его до дома, и, если уж на то пошло, познакомиться с его родителями, наврав что-нибудь про общую работу. Йохен закрывал глаза от удовольствия, думал, что это лучший его день рождения, и прижимал к губам его руку. «Уйти вместе? Это просто божественно...» Они и правда ушли вместе. День был прекрасный и чистый, январский, солнечный и яркий словно весной. Уже недалеко от дома Йохена Вальтер, будто бы невзначай, спросил, почему Ягуар? Йохен на секунду напрягся, но подвоха так и не услышал. Осторожно усмехнувшись, пожал плечами. «Я Йохен, а ты Ягуар. Наверное поэтому». В дом Вальтер конечно же не пошёл, а только высадил Йохена у подъезда. На прощание Пайпер несколько секунд смотрел ему в глаза, поражаясь, как когда-то мог не замечать, насколько Вальтер красивый. И как просто и приятно его любить. «Я принадлежу тебе». Разлетелось по салону, взмахивая бестрепетными крыльями и кружась позёмкой. Вальтер приподнял брови, озадачено кивнул и улыбнулся. А Йохен вышел из машины и пошёл домой. А дома признался шумно поздравляющей его с днём рождения матери, что всё хорошо и что лучший подарок он уже получил, и написал ещё одну записку, после чего пошёл разыскивать свой трамвай. И когда семнадцатилетний Ханс-Йоахим Марсель в тот день проводил гремящий содержимым трамвай зачарованным взглядом и торопливо развернул полученное только что из рук незнакомого эсэсовца послание, он готов был к чему угодно. «Я очень хотела бы быть тобой, но я связана и не могу освободиться. Ты самое прекрасное существо на свете, и я всё бы отдала, чтобы посвятить свою жизнь тому, чтобы защищать тебя и беречь. Именно это я и сделаю. Я хочу тебя сберечь, и для этого я больше никогда тебя не увижу. И я буду любить тебя, я буду всегда тебя помнить. Я принадлежу тебе. Твой Ягуар.»