Йохен и Ягуар

Йохен в марте тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Всё то немногое, что было заморожено, безбожно растаяло, распалилось, взвихрилось бриллиантовой пылью и взлетело на воздух, всё изгадив плетёным тлением новой требовательной жизни. Даже чистые берлинские улицы вынуждено проросли цветами грязи и затенились слезающей с домов химерной зимней копотью. Март безразборчивым бредом укладывал молодыми свой обрушивающийся грунт, всё было суетно, слишком торопливо, неясно, сотни событий сменяли друг друга, забивали голову, крали время, но все они были только яростно тянущими в разные стороны путами, неглубокими лужами, сверкающими отражениями на стёклах, потому что того, что было нужно по-настоящему, не происходило. Вальтер исчез, словно в стылую воду канул. С момента их последней январской, такой счастливой и ласковой, просто идеальной и, нет, не может быть, что последней, встречи прошёл и провалился громыхающий каменной капелью, целый безумный, бесцветный март. Йохен снова, как и в позабывшемся тревожном ноябре, не знал, куда себя деть от беспокойной тоски, сходил с ума и сам себя царапал, сам себе обещал и у кого-то просил, словно скатывался с горы в болото. Процент сумасшедших во всех помещениях, куда бы он ни входил, увеличивался. Все казались ненормальными и неправильными. Всюду, куда ни глянь, кричали кошки, гремели посудой, сигналили, плакали дети, окружали и растворялись в создаваемом море дыма плохо обрисованные силуэты едва знакомых монстров на фоне закатных окон. Что же происходит? Йохен скучал безумно. Словно предчувствуя неладное, предчувствуя высоту этой горькой разлуки, себе во вред он начал мучиться заранее, уже спустя несколько дней после январской встречи, когда ещё, зная правила, волноваться было рано. Но интуиция и тут не подвела. Не подвела, а уничтожила загодя. Пайпер по каким-то неуловимым изгибам солнца в переплёте угольных ветвей в парке угадал и понял, что Вальтер, хоть ничто этого не предвещало, исчез навсегда. Вальтер бросил, ушёл, разбил поверенное ему сердце, оставил, наигрался, пресытился, нашёл кого-то другого?.. Может быть, но маловероятно. Это было бы просто смешно и бесчестно. Йохен уговаривал себя так не думать. Скорее всего, у Вальтера просто проблемы. Безумные, неразрешимые проблемы на работе, из лап этих проблем он не может вырваться ни на день... Да он уже, возможно, давно расстрелян, погиб в тюрьме, пойман, излечен, убит, переведён или просто одумался... Ему двадцать семь. У него глаза серые. Он похож на интеллигентного вора. Ему давно пора в один прекрасный день понять, что его связь с Йохеном это ненужная, вредящая карьере блажь. Так Йохен думал, но ни капли не верил. У него были сотни вариантов, способные объяснить куда Вальтер провалился и почему, но каждый из этих вариантов Пайпер с растоптанной горделивостью отказывался принимать за правду. И это и было самым мучительным. Эта кутерьма путей, предположений и ярких снов, какие снятся только по весне. Накладываются друг на друга обзаведшиеся мощённой броней мысли... Вальтера нет. Никогда больше не будет. Вальтер повсюду. Внутри. И если бы не ранняя весна, было бы не так тяжело и разбросано, словно вскрыли грудь, расслоили сердце на шесть выкроек и разослали по разным концам Берлина, чтоб метался туда-сюда при хорошей погоде. Весна идёт. Весне дорогу. Вот как это называется. И всё внутри стонет и мечется, ежевечерне разбивается от этой слишком яркой, слишком мартовской, перезаполненной пустоты и от того, что как никогда мучительно, обидно, больно и радостно осознавать, что любит. Так ужасно любит этого пропащего, ускользнувшего, потерянного Вальтера, что он кажется одновременно и лучше и хуже, и чище и порочнее, чем был на самом деле. И от этого и правда хочется убить себя. Весной убить себя всегда хочется сильнее. В марте. В солнечном марте, который так самозабвенно стелет по кромке серого гнилого льда в канале блистательную поступь таяния. Весна присуща всей природе как пробуждение и как награда. Йохен чувствовал свою искусственно выращенную и выпытанную, ради Вальтера вытащенную из глубины, где ей и следовало бы оставаться как ненависти, любовь как весну, был ей благодарен, боялся её и пробуждался всё выше и сильнее, пока уже не достиг такой степени взвинченности нервов, что стало всё равно. И тем труднее стало. Необъяснимо. Нельзя так. Снова. Синоним бога, изменяет людей, события, и он вынужден идти под её знаменем. А в преисподней мартовского Берлина людно, нестерпимо воняет сероводородом, безнадежно поздно край в край зашивать рваные душевные раны. Поздно погибая, Йохен ждал, когда и правда станет всё равно. Когда его беспочвенные метания обретут оправдание и накроются, словно крышкой гроба, реальностью того, что Вальтер исчез. Пусто. Вальтер и правда исчез. Он не приезжал. Весь март. В конце этого безумного месяца Йохен, взойдя и пройдясь по всем стенам, в которых жил, решил сделать то, что уже месяц упрашивал себя не делать. У него был телефон. Йохен которую неделю таскал в кармане листочек с цифрами, ровно переписанными собственной рукой, потому что записка от Вальтера, как одна из немногочисленных физически связанных с ним и в воображении хранящих его кисловатый запах вещей, уже давно была спрятана в самый надежный подпольный сейф. Листочек с телефонным номером был подарком от Вальтера на рождество. В то единственное рождество тридцать шестого года Йохен ещё не был полностью прощён за свои невинные фортеля, поэтому и подарок этот можно было признать никудышным но, всё-таки вынужденно признавая себя виноватым, скромно его принять. Так Йохен и сделал, забрав из руки Вальтера подарок, при этом коротко, показав лишь капельку недовольства, поцеловав Вальтера в выпутавшееся из одеяла колено... Но если рассудить, подарок этот был ценнее многих. В то рождество Вальтер опустил лицо и сощурился, как он это умел делать невероятно по-кошачьи, как пума улыбнулся своей грабительской и смущённой, какой-то льстиво обманчивой, но милой и искренней улыбкой, вспоминая о которой теперь, в марте, Йохен просто закрывал руками лицо и мотал головой, повторяя, что Вальтер был замечательный. А тогда, в декабре, Вальтер гладил Йохена по волосам и, будто через тысячу лет после позабытого прошлого раза, снова тихонько и легко признал, что любит его. Почему же озвучивание этого дурацкого факта было ему так важно? «Вот, Йохен, возьми. Это мой телефон. Можешь позвонить, но только в крайнем случае. Если тебе что-то понадобится или попадёшь в беду...» Вальтер был самым лучшим, когда говорил это. Вальтер был самым лучшим сейчас, в марте. Он остался бы самым лучшим всегда. Йохен любил его, удручённо понимая, что делает это сильнее и самоубийственнее, чем Вальтер в тот день, когда впервые увёз его из Лейбштандарта. А теперь Йохен попал в беду. Промучившись вплоть до последнего дня кромешного марта, Пайпер всё-таки сорвался и позвонил. Перед этим Йохен раз пятьсот спросил себя, правильно ли поступает. Сам он внутри себя давно позабыл о гордости и вообще о рациональном способе мышления, но Вальтеру об этом знать было не обязательно. Но ведь месяц... Вальтера не было целый грёбаный месяц, такого ещё не бывало. И надо же было такому случиться, когда, как Йохен чувствовал, он болеет неизлечимо, любит его и нуждается в нём сильнее, чем когда бы то ни было. Йохен набрал номер. Йохен позвонил. Йохен долго сглатывал тяжеленные комки холодной манки, возникающие в горле при каждом гудке. Март за окном полыхал и бесновался. Йохен прижимал трубку телефона к голове до жаркой пульсирующей боли в ухе. «Ответь, пожалуйста, Вальтер». Ответом было коротенькое, усталое и какое-то сиплое «Да». Йохен узнал его. Задохнулся в попытке отогнать уверенность, что они не говорили и не виделись тридцать пять лет, что их разделяют тюремные стены, решётки и тысячи километров. «Вальтер? Когда ты приедешь?» Йохен удивился, что сказал именно это. Именно это, самое простое, безобидное и правильное, да ещё и сказанное таким безучастным голосом, что придраться не к чему. Но он так шумно и сдавлено выдохнул после своего последнего слова, что совсем прослушал ответную мышиную возню в трубке. Которая ещё через секунду сменилась гудками. Молчащими проводами. Разорванными связями. Похожими песнями. Криками сов и диких собак в Серенгети. Йохен сидел, слушая гудки и сызнова разрушаясь. Да, жизнь разрушена до основания и не имеет больше смысла. По крайней мере, так казалось. Этот звонок ничего не дал. Ничего не вернул и ничего не спас. Телефонные разговоры вообще бессмысленны. Вальтер не хочет, не может, не умеет, не имеет права говорить. Он что-то ответил, что не стремилось быть понятным и повесил трубку. И это были последние дни марта, а для Йохена это была только едва перевалившаяся через край треть тысячелетия с начала весны, в которой он не хотел существовать. Он хотел снова осень. Он хотел мучительную зиму, принёсшую столько горестей и связанную по рукам и ногам свободу. Принёсшую право и обязанность, неслагаемые обязательства любить Вальтера. Йохен ведь знал заранее, что если начнёт любить его, то это будет катастрофа. Так оно и вышло. Потому что перестать не может. Никогда не сможет, а этот март это только лишь утяжеляющее обстоятельство, всё и так слишком серьёзно, он и так приговорён к высшей мере... Март перекинулся на апрель. На коротенькие выходные Йохен поехал в дом своих родителей. В ставший окончательно посторонним дом. Вспомнил о трамвае, но не потянуло. Положенные остановки Йохен прошёл пешком и даже не проводил взглядом грохочущие металлические хвосты. Пускай. Они не нужны больше, он с ними распрощался. Он от них и от их прекрасного содержимого отказался. Как он скажет так и будет. Вот и всё. На следующий день выйдя из дома и окинув невидящим взором свой город дождей, почтительно падающий ниц перед весной, перед отданной ей дорогой, Йохен едва не упал. Да, было скользко, но не в этом дело. Невдалеке от дома стояла у обочины машина. В принципе ничем не отличающийся от других чёрный автомобиль, но к нему Йохен пошёл, не спеша, замирая на доли секунд и не веря. Всё-таки не ошибся. Йохен распахнул дверь и по-медвежьи ввалился в холодный, но угретый, словно под одеялом в проморозившейся комнате, салон. Вальтер. Да, это был он, тихий, вернее, притихший, как прибитая ветром пшеница, он, ссутулившись, сидел, спрятав руки в карманы, и погасшими глазами смотрел вперёд в никуда. Йохен не успел подумать, как какая-то внутренняя волна подтолкнула его изнутри, и в нелепой, сорвавшейся с цепи надежде Йохен метнулся к нему. Вальтер свернулся ёжистым клубком, позволил коснуться холодными губами своей холодной, как всегда пахнущей чистотой и богатством щеки, но потом выпустил из кармана руку, чтобы Йохена отстранить, не требовательно, а слабо, но Пайпер послушно отсел, продолжая изумлённо и измученно его рассматривать. После нескольких секунд Йохен постарался весело и ласково поздоровиться, но получилось словно соболезнование об утрате. Йохен уже и так понял, что всё закончилось. Не на что больше надеяться. Вальтер приложил ладонь ко рту, как по-птичьи дёрнулся и нервно отвернулся к окну. - Не звони мне. Эти телефоны прослушиваются, - голос его был тонок и чист, полон дрожащей осиновой листвы. Он упорно сидел отвернувшись, он будто боялся посмотреть на Йохена, чтобы не передумать. Пайпер горько усмехнулся. Он потянулся ставшей какой-то невероятно тяжёлой рукой вперёд и коснулся рукой отворота шинели, провёл пальцами под колючим и каверзным теплом лацкана. Йохен впервые видел Вальтера в форме. В шинели он похож был на завернутого в большой кусок войлока соболя. Йохен попробовал сказать ему, что любит его. Вальтер горестно помотал головой, тяжело и сорвано вздохнул и наконец повернулся к нему. Зря. На глазах у него стояла стеной проволочная водная преграда из тоски и вереска, взгляд двоился и тонул, видеть он почти не мог. Йохен глядя на это ещё раз подумал, что полюбить его было смертным грехом. - Йохен, ты мне очень дорог, ты ведь знаешь, но я не могу больше, нельзя... Ты здесь не причём. Это... У меня серьёзные неприятности на работе, тебе лучше не знать об этом, но он... Он мне запретил. От него нельзя ничего скрыть. Он сказал, что я если я тебя не оставлю, он тебя уничтожит, он это правда сделает, ему ничего не будет стоить... Йохен зачаровано следил за ним, обводя каждое его движение ленточкой обожающей черной красноты под веками. Вальтер был красивый и искренне несчастный во всех ворсинках, во всех волосках, во всех нитках и кусочках благородного металла. Йохен запоздало понял, что всё, потерял его. Йохен взял его опустившуюся на руль руку и переплёл пальцы со своими. Отрешённо и измученно Вальтер позволил ему это сделать. А Йохен любил эти ногти. Эти чудесные перекрестья полосок на коже как на исцарапанном стекле. Йохен опустил лицо и прижал эту белую и тонкую руку взломщика к щеке. А сам почти испугано ощутил, что Вальтер тоже наклонился и торопливо, на свистящем выдохе поцеловал его в волосы, кажется, прося прощения. Как-то это было глупо, поэтому Йохен, вдруг вспомнив о днях давно забытой мальчишеской непредсказуемости, резко отстранился. Но руки не отпустил, а притянул к себе и продолжил рассматривать покрасневшую, обветрившуюся и растрескавшуюся мелкими рубцами кожу на костяшках. Но потом Йохен случайно слегка отогнул широкий тёплый рукав и вдруг увидел то, что видеть совсем не собирался. Вокруг тонкого запястья лежал широкий, словно выдавленный снег, и неровный, голубоватый браслет синяка, оставленного сильными и грубыми пальцами. В одном месте кожа была так пережата, должно быть, соединившимися большим и указательным, что на ней разрослось буро-малиновое пятно. Йохен торопливо поднял голову и опасливо втянул холодеющий, пропитавшийся бензином воздух. Откинувшийся на спинку водительского сиденья Вальтер дёрнул уголком белёсых губ и пожал плечом. Каким же беззащитным выглядел он в этой большой серой солдатской шинели. И как немыслимо было увидеть на его открывшейся шее под краем белой рубашки ещё один след, ужасный и глубокий, оставленные зубами в порыве собственнического наказания. Значит всё действительно настолько просто? Он нашёл себе кого-то другого? Кого-то, кто делает ему больнее, чем Йохен когда-либо делал? Кто имеет над ним власть, кто прослушивает его телефоны, кто проверяет его почту, кто может организовать над ним слежку, кто может ему что-либо запретить, кто может сделать его своей собственностью, кто может запросто пригрозить ему тем, что уничтожит всё то, что он любит... - Но ты ведь любишь меня? - слабо спросил Йохен, потеряно поднимаясь глазами вверх по его шее и замечая до этого невидимые, словно пыльные, поджившие отметины. Его по-прежнему не лишённые хитрости, но прирученные, нежные и убитые глаза покраснели вокруг совсем лишившегося цвета кольца радужки. Дыхание было как и раньше цветочным, но сиплым. Вокруг глаз плотнее разлеглись сети темноты и синевы усталости и неспокойных ночей. Йохен только сейчас заметил, как Вальтер похудел и будто потерял то немногое, что у него было. Он никогда не был сильным. А форменная шинель загнала его в какое-то бессилие. - Конечно. Всегда буду, - Вальтер задумчиво приоткрыл рот и коснулся зубами нижней губы, будто специально показывая, что она разбита и прокушена. Зачем? Йохен и так это видел. И так успел подумать, что хочет увидеть это ещё раз и убить того, кто это сделал. - Но я теперь связан и не смогу освободиться. Я всегда буду тебя беречь и защищать. И чтобы уберечь, я больше не буду с тобой видеться. Прости меня, ладно? Я не думал, что всё так закончится... - будто оканчивая разговор, Вальтер многозначительно закрыл глаза посеревшими и запавшими веками и кивнул, показывая, что хочет, чтобы Йохен ушёл. Йохен смотрел на него и не мог поверить. Впрочем, в одно поверить всё-таки можно было, как и понять это. Так бывает. Это не Вальтер нашёл другого. Это другой нашёл Вальтера. Йохен вышел из машины и задохнулся холодным воздухом. Ему казалось, что он навсегда оставлен в этой светлой храмовой темнице вечернего марта, как в колодце, как в ловушке, как на дне бездны. Но март прошёл, как и подобает проходить месяцам.