Йохен и Ягуар

Йохен в июле тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Тем летом было пыльно, душно, пусто и спокойно. Пайпер получил предложение, от которого в его положении невозможно было отказаться. Потому что не было ни одной причины отказываться. Предложением была работа в штабе рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Поначалу работа эта была совсем незначительной и формальной, но вскоре Йохену удалось здорово подняться и он стал личным сначала вторым, а потом и первым адъютантом Гиммлера. Случилось это в первую очередь потому, что этому благоволил сам Гиммлер. Сам Гиммлер с самого начала узнавал Пайпера среди многих и к нему лично обращался по имени, словно направляя на него луч солнца с наглухо забитого тучами небосвода. В Гиммлера Йохен послушно, благодарно и предано влюбился, как можно влюбиться в неожиданно появившуюся из вечерней одинокой мглы фею-крёстную. Такой тип преданности, без сердечности, но с полной самоотдачей, испытывается к хорошим учителям, по чьим предметам успеваешь на отлично. Пайпер порой в глубине души недоумевал, почему рейсхфюрер настолько хорошо к нему относится. Настолько хорошо, что Йохен, наученный видеть вещи под особым углом, разумно пришёл к закономерному предположению и, на случай, если это подтвердится, решил не отказываться, терять-то всё равно нечего. Но не отказываться не пришлось. Потому что на третью неделю своей работы в штабе он увидел Вальтера Шелленберга. Увидел издалека, тот плыл статной лебёдушкой, любезно улыбаясь рейхсфюреру на пути в его кабинет. Ничего удивительного в этом не было. Начав крутиться в государственных кругах, Йохен вскоре разобрался кто где работает и узнал, хоть о Шелленберге известно было непростительно мало, что Вальтер служит в контрразведке отдела Службы Безопасности. Что он большой хитрец, работает при ещё большем хитреце группенфюрере Гейдрихе, но при этом нежнейшую деловую дружбу водит с Гиммлером. Йохен от таких высот был безумно далёк и низок. Его работа ограничивалась поручениями и разбором бумаг, в дальнейшем - сопровождением. Но потом, даже для него самого не вполне заметно, его работа стала способом увидеть Вальтера. И Йохен его увидел. Когда Йохен снова как в первый раз столкнулся с ним на выходе из здания взглядом, то понял, что все те полтора года, что он жил один, он и правда жил один. Для себя, для своей службы, для своего возраста, размеренно и спокойно, в Лейбштандарте, на рубежах Берлина, на вершине мира, на дне корзины, где угодно, но почему-то один. Но затем новым пыльным и скучным летом Вальтер вернулся. Вместе с ним вернулись кленовая сладкая зелень, красота и высшая ценность всего того, что происходит. Вернулось что-то полноценное и, как и он, знакомое и загадочное. Уже нисколько не сумасшедшее, не безумное, не страстное и не мучающее, не весеннее, но летнее, милое и спокойное, греющее сердце удовлетворённостью слов «когда всё хорошо». Йохен не был без него несчастен. Без него, переболев, через некоторое время даже стало легче, и Пайпер за пару летних месяцев тридцать седьмого года забыл его. Настолько забыл, что снова начал ездить на трамваях, впрочем и там ничего не нашёл. Но теперь Вальтер снова возник сердечным обстоятельством с которым необходимо было считаться. Йохен и без этого допускал возможность, что однажды снова с ним столкнётся, и на эту возможность, может быть, надеялся, может быть, надеялся даже сильнее, чем сам предполагал. И поэтому теперь Йохен, без труда и желая чтобы всё именно так и оказалось, решил, что, скорее всего, это Вальтер устроил его работать у Гиммлера и на Гиммлера же повлиял таким образом, что рейхсфюрер к Йохену стал неоправданно хорошо относиться, словно к оставленной на сбережение и заботу соседской породистой кошке. Никто бы этого не признал и не узнал об этом, но всё действительно было так. Йохен чувствовал присутствие Вальтера в своей жизни. Чувствовал даже ночью, когда далёк был от Главного Управления СС на Принц-Альбрехт штрассе. Вальтер правда был где-то рядом, берёг и защищал, словно атмосфера от солнечной радиации, не подходил близко, но сиял, как небо, вдалеке, регулярно попадался на глаза, сам при этом старательно смотря в противоположную сторону. Йохен ценил его заботу и защиту, даже если сам себе выдумывал им подтверждения, а потому не стремился навязаться. Но не виноват же он, что они однажды оказались на одной многолюдной лестнице? Йохен тогда с поручением поднимался вверх, собирался пройти на этаж. Вальтер выходил из распахнутых дверей этого этажа, чтобы подняться ещё выше. И было всё это уже где-то на самом исходе лета. Насквозь пробитая высокими окнами широкая лестница была полна оранжевым закатом и ульим гулом голосов, что собирались расходиться по домам. Они заметили друг друга, но ни один не сбавил шага и не подал вида. Только Вальтер вдруг увидел что-то подозрительное в лестничном окне и присмотрелся, по-охотничьи сощурившись. Он снова был в штатском, беспомощно холодел и шаги его были легки и быстры, когда он переложил папку, которую нёс, из левой руки в правую. Йохен подумал, что он ни капли не изменился. Йохен шагнул вперёд и вверх скорее, чтобы ладонь на мгновение дольше пролежала на краю перил. Как раз там, куда Вальтер собирался положить свою руку, хоть в этом не было надобности. Была ещё пара мгновений перед прикосновением. Йохен успел лихорадочно задаться вопросом, хорошо ли выглядит. Да, да, хорошо, возможно не такой очаровательный светлый щенок, каким был двумя годами ранее, но и сейчас неплох. Чист, красив, идеально сложен и выровнен, швы затёрты, стал похож на беркута, стал сильнее и больше, тщательно проверен, без единого недостатка, других в СС, а уж тем более в штаб рейхсфюрера не берут работать, Шелленберг, конечно же не в счёт. А Вальтер за отмеренную долю секунды успел метнуться, словно пойманный соловей, глазами куда-то вверх, успел суматошно взмахнуть обугленными ресницами и признать, что не избежать, а потому самоотречённо броситься навстречу. Будто немного опасливо, аккуратно, будто спрашивая «можно?», он посмотрел на Йохена серыми как серебро под голубой латунью позолоты глазами, сжал губы и в самый последний момент глаза всё-таки закрыл. Он мог просто мигнуть, это было бы понятно и не так тяжело. На деревянной гладкой поверхности перил они мимолётно коснулись друг друга краями ладоней. Йохен почувствовал, что мизинец едва ощутимо кольнуло током. Они разошлись. Пайпер конечно же обернулся посмотреть, не обернётся ли, но нет, не обернулся... Зато продолжил вести свою узкую ладонь верх по перилам. Едва избежав столкновения с кем-то, кто тоже не смотрел себе под ноги, Йохен пошёл по своим делам. Внутренне ликуя, он осчастливлено понимал, что теперь дальнейшее покатится по накатанным рельсам. Ведь нельзя теперь не идти вперёд? Они стали всё чаще видеться то там, то тут. Постепенно они научились кивать друг другу при встрече и подбирать маршруты так, чтобы подольше идти рядом. Это не могло закончится хорошо. И не закончилось. Должен был быть один такой поздний, уже стынущий, уже осенний вечер, как тот, в котором они впервые встретились, в котором они теперь столкнулись бы в пустом и гулком коридоре огромного здания. Порой неправомерно оставляя своё рабочее место, Йохен отправлялся на поиски. И вот они завершились. Вальтер, очевидно, уходил, он был в шинели и в фуражке. Он немного перепутал шаги, чуть было даже не остановился, когда увидел, что впереди нет никого, кроме уже погашенных ламп, сгустившихся теней и одного человека. Словно линкор «Нагато», Йохен шёл прямо на него, и когда Вальтер начал заворачивать в сторону, сделал то же самое. Нет, Пайпер не отпустил бы его отсюда ни за что. Йохен поймал его, некрепко обнимая и приталкивая к ближайшей стене. Его слабое «Йохен, не нужно, увидят» не подействовало, да и не несло в себе уверенности. Пайпер торопливо поцеловал его, с восторгом ощущая, что помнит его запах и вкус, а Вальтер и попытался оттолкнуть, но не вышло, потому что обнял, как-то безропотно, совсем слабо, будто решительности ни на что не осталось. Осталось только на то, чтобы прервать поцелуй через пару губительных секунд, спастись от него хотя бы тем, чтобы прижаться лицом к плечу Йохена, громко дыша через нос, и замереть так. Но с другого конца огромного коридора послышались чьи-то немыслимые шаги. Йохен резко отстранился, дрожащими руками поднял упавшую на пол фуражку и сам, специально набок, как съехавшую корону, надел Вальтеру на голову со словами и полушёпотом «давай встретимся, давай сегодня?» «Нет, никак нельзя, он догадается, он всегда обо всё знает...» «Да кто он-то?» «Ты и сам можешь предположить, кто!» Вальтер ловко вывернулся, оттолкнул от себя всё ещё пытающиеся удержать руки и, немного отчаянный и рассерженный, стал уходить. Йохен сделал за ним пару шагов, но остановился. Он не понимал, он тоже злился. Зачем нужно было его сюда устраивать на работу, зачем нужно искать встречи, зачем вообще всё это? Но зато Йохен знал, теперь ещё более чётко, что Вальтер похож на мальчишку в этой своей большой серой солдатской шинели. А ещё знал, что любит его. Но что не может. Не станет. Вальтер прав. Опасно. Бессмысленно. Но колючий ворс заглушил слова, а собственный рукав - мысли. И ещё через тысячу недель, тщательно всё обдумав, но так и не подумав головой, Йохен, решился на очередную глупость. Такое бывало нечасто, но когда он остался наедине с Гиммлером в его кабинете, закончив принимать распоряжения насчёт документов, Йохен остался и дальше, даже после того, как рейхсфюрер мирно сказал, что адъютант может быть свободен. Насколько Йохену это было известно, ничего опасного в таком жесте с его стороны не было. Гиммлер был добрым и предупредительным, он был терпелив и вежлив с подчиненными. Так Йохену казалось. Так он хотел думать. И когда Гиммлер спросил, что ему нужно, Пайпер набрался безучастной смелости поинтересоваться, почему на эту должность выбрали именно его. Рейхсфюрер посмотрел на него внимательно и мягко. Мягко пожал плечами. Мягко улыбнулся. Эти проклятые тёмные оттенки знакомой мягкости переливались в нём как жидкие алмазы. «Вы подходите. Если хотите комплиментов, у вас идеальный послужной список, никаких взысканий. Вы прекрасны, Йохен. Вы чисты кровью и, я искренне надеюсь, помыслами. Да и Вальтер Шелленберг очень советовал мне взять именно вас». Йохен выслушал, рассматривая квадратики в полу. Он уже и забыл, как это делается. Как нужно добавить в голос бархатистого воркования, а голову аккуратно склонить на бок, после чего, подавив вздох, предано взглянуть затуманенными глазами из-под тяжёлых ресниц. Неужели он и правда это делает? По какому же краю он ходит... «Не нужно ли что-нибудь ему передать от вас?» Гиммлер озадачено подпёр подбородок рукой и принялся молчать. Йохен чувствовал, как его раздевают взглядом, но не для чего-то такого, а чтобы взглядом привязать к столу и вскрыть заживо, разобрать по костям, отсеять жир от крови и докопаться до сущности его души. Йохен всё это время стоял, идеальный и прямой как сталь, внутренне погибая и дрожа, как когда-то в марте, но нет, он стал сильнее в тысячи раз, он ничего не боится, он знает, чего хочет... А Гиммлер разочаровано цокнул, грустно и одурманено покачал головой, снял очки. «Йохен, что же вы делаете? Вы понимаете, что говорите?.. Хорошо, я знаю, в чём дело, и я готов закрыть глаза на некоторые вещи, но если вы собираетесь прикрываться моим именем, то я не готов гарантировать вам защиту». Защиту. Йохен похрабрее сверкнул в его сторону пламенными глазами и повёл плечом. Что он может ему дать взамен, кроме себя самого и преданности? Своё знание красоты, разве что, но это не актуально. Свои причины для самоубийства, свои трамваи, свои ночи без сна, свою сильную душу. Продать. Вечно он продаётся. Но ведь он не обманывает, не хитрит, он из тех храбрых и доблестных, что если отдают что-то, то обратно потом не просят... Йохен коротко рассказал обо всём этом в ещё одном красноречивом взгляде. И не пошевелился, когда Гиммлер вдруг поднялся из-за своего тяжёлого дубового музейного стола и подошёл, словно рассматривая экспонат. А за окном тем временем начался дождь. Его дробный шелест присоединился к шагам и осел пылью какой-то тайны на пальцах. Йохен дёрнул головой и снова упрямо посмотрел в бессильно голубые глаза напротив. Может быть глаза у Пайпера были честные. Может он был похож на беркута. Может он уже убедил в своей преданности. Отдал душу и сердце, стал любимым адъютантом рейхсфюрера. Кем-то вроде приёмного сына, с которым всегда будет трудно расстаться. «Что ж, идите, предавайте, что хотите». Йохен щёлкнул каблуками и выкатился из кабинета, едва дыша и только на пороге начав себя ругать. Чтобы там сказано ни было, он приобрёл защиту. Заключающуюся хотя бы в том, что хозяин знает, не одобряет, но хотя бы не злится. Есть ли это «хотя бы»? В этот день начал валить с неба массированный дождь, который продолжался несколько суток. Это можно было уже назвать глубокой осенью. Такой же как та, в которой всё решилось в первый раз. Йохен знал, где и за какой дверью Шелленберг работает, узнать это было нетрудно. Впрочем, можно уже не застать, уже вечерело. Но застал. Правда, до нужного кабинета не дошёл. Был остановлен перед одной из последних дверей. Потому что эта тяжёлая сосновая дверь, когда Йохен уже коснулся пальцами ручки, стала открываться сама. Пайпер предупредительно отошёл на шаг. Лучше бы отошёл на километр. Потому что из-за открывшейся двери, как грозовая туча из-за кромки леса, возникла фигура, огромная, сильная, внушительная, как танк Первой мировой, и злая. Вернее, спокойная, но с той жуткой природной злобой, что угадывается в безмятежно спящем, распахнувшем смертоносную пасть крокодиле. Это был Рейнхард Гейдрих. Пайпер впервые видел его так близко. А потому ему простительно, что растерялся. Гейдрих, да ещё с близкого расстояния, действительно производил впечатление неизгладимое. Он был словно древний готический храм в старом городе, поражающий и воображение, и волю, богатый, роскошный, но смущающий душу неприкрытым ужасом скульптурной лепки, призванной приводить грешников в исступление. Он пугал, он сметал сразу же, как северный ветер, он подчинял плетью тщательно контролируемого безумия. Пайпер не раз его видел и много слышал о нём, но только сейчас посмотрел на него по-другому. По-другому, как смотрят на вещи самоубийцы и те, что умеют видеть красоту в обыденном. Или в жутком. Потому что Гейдрих оказался холодящим кровь и жутким, и потому в нём можно легко рассмотреть его подавляющую и страдающую от собственного веса красоту подводной лодки, против которой Пайперу было просто нечего противопоставить. Этот человек был арийцем настолько, что, казалось, уже начинает мутировать и расслаиваться. Он был высоким и мощным. Йохен увидел перед собой дракона во вросших в чешую латах. Увидел перед собой кита. Царя неба и океанов. И тут действительно было не пробиться. Не предвещая ничего хорошего, Гейдрих нахмурился и отступил в сторону, придерживая дверь для того, кто шёл следом. «Ты ещё здесь зачем?» - явно узнав, кивнул он Пайперу, как тому показалось, с самым ужасным и жестоким голосом, схожим с предсмертными криками летучих мышей и скрежетом гнилого железа. Йохен и хотел ответить, да не смог, потому что почувствовал в этом вопросе и пренебрежение, и презрение, и угрозу, и злость, и даже, наверное, ревность. Вальтер кошкой выскользнул из двери, на ходу надевая перчатки. На мгновение в его глазах блеснула откровенная паника, но он быстро нашёлся. «Вы от рейхсфюрера? Да, хорошо, мой секретарь вас примет». Деловитым шагом он прошёл мимо, но ни Гейдрих, ни Пайпер с места не сдвинулись. Гейдрих сверлил его, словно бормашиной, своими стальными глазами чудовища, начинённого акульими зубами, иглами, ядом и броней. Пайпер не боялся, был доблестным и честным рыцарем, но понимал, что силы не равны. - Рейнхард, пойдёмте, - уверенность в голосе уже слабела, но показная непринуждённость пока ещё чувствовалась, удерживала ситуацию, как тонкая цепь огромного пса, в безопасных рамках. - Рейнхард, пожалуйста... Услышав это чуточку умоляющее «пожалуйста», Пайпер едва заметно вздрогнул. Это было особенное «пожалуйста», в котором слышалось слишком много личного. Это было слово уже наверняка не раз звучавшее между этими двумя. Звучавшее с другой интонацией, звучавшее при другом случае. Звучавшее, может быть, в тот день, когда Йохен коснулся его руки на лестнице и снова думал, что принадлежит ему, а на самом деле всё совсем не так... Услышав это «пожалуйста», Гейдрих тоже встрепенулся, но как-то вальяжно. С выражением «так уж и быть» на презрительном мраморном лице, он окинул Пайпера ещё одним испепеляющим и морозящим взором, после чего с грузностью индокитайского тигра перевалился с ноги на ногу и пошёл за Шелленбергом. А Йохен посмотрел ему вслед, чтобы на секунду увидеть, как Вальтер почтительно притормозил пропуская Гейдриха вперёд, при этом не обернулся, но легонько вполоборота коснулся Пайпера ничего не говорящим, загнанно молчащим взглядом, после чего последовал, отставая на два шага, за своим начальником. А Йохен снова понял, что всё потеряно. Снова навсегда. Снова нет никакого смысла. Тут и правда ничто не сработает. Тут и правда ничего, совершенно ничего нельзя сделать. Тут стена из цельного камня. Так бывает. Бывают некоторые вещи абсолютными... И ещё не известно, не посчитает ли Гейдрих нужным после этой встречи избавиться от Пайпера. Впрочем, нет, не посчитает. В этом просто нет нужды.

***

Йохен в июле тысяча девятьсот тридцать девятого. Женился на девушке, тоже работающей в штабе рейхсфюрера. Гиммлер негласно славился тем, что любил подбирать своим людям правильные семьи. Если в документах в нужной графе стояла заметка «кандидатура жены одобрена рейхсфюрером СС», то это значило ничто иное, как то, что брак заключён на небесах. Словно радивый хозяин псарни, Гиммлер очень пёкся о чистоте крови. Не было секретом, что и для Вальтера Шелленберга кандидатуру жены Гиммлер собственноручно одобрил.