Йохен и Ягуар

Конечно же Марсель узнал его. Среди других приглушённо серых людей, как среди стоящей стеной сорной травы, Ягуар стоял маленьким садом кустовых роз, не прямо на пути, а чуть в стороне, пропустить его было невозможно. Он был в серой полевой форме Ваффен-СС, он курил, сжимая сигарету так, что она смялась и измучилась между сильными пальцами. На его кованом лице была написана напряжённая, какая-то болезненная и от того бессильная задумчивость. Ягуар несильно изменился. Неосознаваемый план в голове Марселя возник как вспышка. Невесомо касаясь сапогами грунта, он пошёл в направлении Ягуара, чтобы пройти мимо. От Марселя в тот момент ещё не отлепились дети и окружающие люди, но он уже улетел от них, как всегда улетал, он уже был не с ними. Нужно было только пройти несколько твёрдых шагов по утоптанной розоватой парковой земле, нужно было не отвлекаться на обращения, на слова и шум, нужно было держать спину прямо, это Марсель умел. Нужно было за несколько отпущенных секунд успеть насмотреться на повернутое в профиль лицо Ягуара, узнать его, убедиться, что это не игра воображения... А Тиргартен тем временем, выпутавшись из облачной тени, в последний раз на сегодня залился солнцем, словно со всех зелёных ветвей покатились крупными каплями янтарь и солод. Ветер вдруг усилился, подобрал среди травы мелкие листочки, сказал, что скоро запустит горящую огнями фонарей карусель вечера. Ягуар будто услышал это, встрепенулся как засидевшийся после окончания сеанса кинозритель, несколько раз моргнул, немного дёрнул горестным подбородком как от печального воспоминания, нахмурился... Марсель понял, что не ошибся. Марселю сам собой пришёл на ум во всех давно ускользнувших подробностях тот январский день тридцать седьмого года. Тогда Марсель хорошо этот день запомнил. Затем безнадёжно забыл. А теперь снова вспомнил. Как безумно давно, целых пять лет назад, так действительно ли много времени прошло? Его прошло непомерно много. Самого разного, грозного, цветного и быстрого, кубинского, синего времени. И на его протяжении, с самого детства, часто болея, часто не слушаясь и ни в чём не нуждаясь, не имея причин плакать и всё равно не любя свою прекрасную жизнь и запутано надеясь, что когда-нибудь что-то в ней изменится, Марсель стоял в трамвае у двери, а мимо двери, размеренно рокоча, скакал знакомый Берлин-Шёненберге, район вечных обманов, красных фонарей и перепутанных перекрёстков, за ними нужно было следить в оба глаза, дабы не пропустить свой, как бы ни завезли куда-нибудь... Впрочем, всё это только мысли, рассеянные, разбросанные по полу, словно карандаши упали. А в реальности того солнечного дня в январе, поддавшись приземистому прыжку тяжеловесных колёс, Марсель качнулся назад и почувствовал, что кто-то стоит слишком близко, что стены как всегда обступили и жадно смотрят на него, внимательно слушают, развесив уши и распустив руки. Поэтому первой естественной реакцией было лёгкое трепетание крыльев испуга у горла, но потом Марсель обернулся. Пришлось немного поднять лицо, пришлось откинуться и упасть в мягкую сизую траву макового поля. Упал в неё и уснул, пусть на мгновение, но навсегда. Человек, что стоял позади, оказался тем самым коварным маковым полем из длинной сказки, а Марсель почувствовал себя девочкой занесённой ураганом в страну Оз. И вот эта девочка засыпает, падает в маковом поле и рядом нет дровосека из стали и друга из соломы, которые спали бы её, трусливого льва и собачку. Поле не имеет границ на западе и на востоке. И там тысячи кроваво-красных маков, чей млечный сок назывался «опиум», а ещё там луговые синие васильки с примесью вербейника и пашенного клевера — его обведённые тенью ручья глаза, из иголочек крапивы двудомной его ресницы, из зверобоя брови, из полевой узколистой мяты губы, нивяник и осот полевой раскрасили его кожу подпалинами, пустырник изранил уголки век, сурепица расписала подбородок привычкой к морозу, ещё немного цикория и череды — Марсель увидел Ягуара в полевом сборе. Охапкой травы засыпанной мелким цветами. Первая ассоциация с полным кислорода морем, ядовитым сном и лесом вдалеке. И какой же этот Ягуар был красивый. Может быть из-за того, что в его светлые волосы были вплетены васильки растаявших снежинок и опиумные маки, а может быть из-за одного того, что Марсель не ожидал что-то подобное увидеть, Марсель решил, что никогда ещё никого красивее не видел. Весь этот Ягуар был сенной лихорадкой среди зимы, мягкими тенистыми сумерками, селадоновым вечером в ряске утягивающих в запруду серых глаз, весь — излишне плавная правильность линий, размеренность, робкое осознание своей силы, своей красоты. Он был молодой и светлый. Черты его лица так и просились запомниться, чтобы никогда не забыться. Милый хищник, честный охотник, который никогда не захочет попробовать крови, но, видимо, придётся. И этот Ягуар смотрел на него замерев, немного растеряно, будто попался лапой в силок и уже понял, что лучше не дёргаться. Он смотрел Марселю в глаза и в глазах напротив Марсель мог увидеть не только поле цветов, но и что-то ещё. Недоступное, непонятое для Марселя, слишком возвышенное для его понимания, слишком прекрасное — он сам, только как-то по-другому, как он сам о себе не знал. Это было в глазах Ягуара — способность увидеть, запомнить и полюбить. В ту минуту малая частичка этой божественной способности перекинулась на Марселя, перепрыгнула не него как блошка, забилась в волосы и навсегда решила, что больше никогда не уйдёт. Никогда не ослабнет, не потеряется, не разучится видеть. Но какие-то жизненные законы заставили Марселя опустить лицо и забрать из руки Ягуара, не коснувшись его тёплой кожи своими холодными пальцами, сложенный листик бумаги. Марсель излишне поспешно связал этот листочек с тем, что нашёл в своём кармане месяцем ранее. Конечно Марсель всё понял, но осознание не торопилось выползти из-за горы. Пока оно не требовалось. Пока всё тонуло в солнечном свете. В осторожно глядящем кожу морозе, в трамвайном душном запахе и успокаивающейся предостановочной тряске. Марсель вышел на своей остановке. Вышел и простоял без движения несколько секунд, пока не уверился, что трамвай тронулся с места и загромыхал вверх по улице. Посмотрев ему вслед, Марсель развернул полученное послание. «Какой-то видный эсэсовец считает себя девчонкой и пишет, что любит меня». Марсель улыбнулся. Нараспев по-лошадиному фыркнул, вызвал чью-то идущую мимо понимающую саркастическую усмешку. Марсель перечитал ещё раз. И снова улыбнулся. Это было мило. Это было трогательно. Это было необычно. Это было то, чего ещё никогда не было. Что Марсель мог сделать в таком случае? Ничего. Разве что, мог думать об этом удивительном событии весь день и весь вечер. Мог тщательно спрятать полученное письмо среди важных бумаг и даже немного посетовать, что предыдущее потерял, бросив где-то среди карманов и на следующий день позабыв, где именно. Да и что там было в предыдущем? Марсель уже и не помнил. Помнил только, что то письмо тоже было подписано «твоим Ягуаром» и там были какие-то претензии и глупости. А это письмо тоже от Ягуара. И его содержанием по идее тоже можно, а может и стоило бы оскорбиться. Всем этим многообещающим «я принадлежу тебе» и «буду тебя любить, всегда буду тебя помнить». Да, на такие собственнические фразы можно было бы слегка обидеться, ведь Марсель свою свободу, слабо, впрочем, понимая, в чём именно она заключается, ценил превыше всего. Это была не только его свобода никому не принадлежать, но и его свобода не желать ничего принадлежания. Свобода от потребности и смутного желания разделить с кем-то свою душу, любить и быть равноценно любимым в ответ. Нет, это не свобода. Марселю такого не надо. И всё это не было бы и в половину так мило и забавно, если бы Ягуар не оказался симпатичным эсэсовцем с растерянностью на породистом лице и с травянистой зеленью в озёрно-серых зеркальных глазах. Красивый. Этот Ягуар красивый. Это стало решающим фактом в решении того вопроса, стоит ли жертвовать высотой своей душевной свободы. У Марселя всегда была хорошая память на лица, а тут он специально приложил усилия, что делал не часто, и достиг высшего результата. Он сидел тем вечером на своей кровати и думал, прикрыв светлые глаза светлыми ресницами, погрузившись в тень родных стен, рисовал в сознании лицо Ягуара. Линии его носа и скул и его губы, в особенности его глаза, с этой неповторимой тоскливой нежностью на донышке... Марсель захотел его запомнить, а потому не стал терять времени и запомнил, пока образ эсэсовца не стёрся из кратковременной памяти как строчки конспекта, который писал этим утром. Марсель уснул, думая о нём, всё ещё удивлённый его поступком. А потому, слишком много продумав о нём перед сном, Марсель увидел его и во сне. И на следующее утро от Ягуара было уже не спастись. При малейшем усилии мысли Марсель вызывал перед закрытыми глазами его образ и видел его. К вечеру этого дня даже усилий прилагать не требовалось. Ягуар сам лез в голову, бесцеремонно, собственнически, немного грубовато, как в его письмах, но если знать его лицо и цвет его глаз, то эта напористость простительна. И она так прекрасна, когда он разгоняет все остальные чувства по сторонам и утверждается в сердце и в разуме как царь на давно выстроенном для него троне. Марсель любовался им в своей памяти. В своей памяти Марсель в него влюбился. Это было естественным ходом вещей. Марселю только что исполнилось семнадцать, он уже пообвык на месяц или на неделю влюбляться в ту или иную девчонку, а когда та окажется слишком близко, разочаровываться в ней и стремглав уноситься на поиски следующей, которая не потеряла пока таинственности и очарования расстояния. Налюбившись подобным образом, Марсель стал подспудно хотеть чего-то большего. Стал тонуть в своей потребности влюбиться по-особому, влюбиться хоть во что-то, что будет полностью недоступным, далёким и возвышенным. Мелькнувший пролетающей раз в тысячу лет кометой Ягуар идеально подошёл для этой роли. Ягуар был лишь запечатлённое в памяти лицо, к которому Марсель ужасно привязался. Ягуар был лишь несколькими ровно выведенными строчками на разглаженной и заложенной между страниц любимой книги бумажке. Листочек долго был способен поддерживать иллюзию волшебного кисловатого привкуса дренажного песка и запаха как от лимонной корки. Просто чтобы проверить, Марсель не раз подносил письмо к губам. Просто чтобы проверить и успокоенно вздохнуть, обратившись полусчастливой улыбкой к потолку. Марсель знал написанные ровным готическим почерком слова наизусть. Благодаря самовнушению, Марсель умудрился чистосердечно этим словам поверить. И про вечную любовь, и про защиту, и про то что Ягуар связан, и про принадлежность... Нелегко и страшно приятно для честолюбия было представить, что ему, Марселю, кто-то принадлежит, а тем более не просто кто-то, а целый эсэсовец, как Марсель потом выяснил у отчима, перерисовав ему знаки отличия с петлиц Ягуара, унтерштурмфюрер. Унтерштурмфюрер. По диагонали три белых квадратика на чёрном лацкане. Унтерштурмфюрер это всё равно что лейтенант, это офицер, командир взвода... Это целый Ягуар. Невероятное царственное животное, хищное млекопитающее семейства кошачьих, один из четырёх представителей рода пантера, относящийся к подсемейству больших кошек. Третий по размеру в мире, самый крупный в Новом Свете, ареал вида простирается от Мексики на юг до Парагвая и Севера Аргентины... Вот это да. И принадлежит Марселю. Со всей своей драгоценной шкурой, когтями, клыками, рычанием и глазами как фонари. Марсель специально нашёл справочник животного мира, где посмотрел на эти удивительные, неровные и широкие, чёрные рваные кольца на матовом жёлто-золотом фоне дикого бархата. Эти кольца оказались похожи на глаза, каждый из которых гипнотизировал. Впрочем, всё это лишь неуместные, не знающие куда себя деть фантазии, эсэсовец наверняка назвался Ягуаром просто так. Может он вообще имел в виду британскую машину из шикарных. Иногда Марселю казалось, что он всё это себе просто выдумал. Но даже если так, он не мог приказать своему бесцельному увлечению прекратиться. Мимолётная, чуть ли не случайная встреча, первое впечатление, через час после которого приходит осознание необыкновенного факта — вот и всё, что нужно, чтобы начать переваривать что-то в своём сердце, всё больше погружаясь в несущественную пропасть. Марсель в него влюбился. Но Марселю было семнадцать и ни одного поощрения своей привязанности он не получил. Поэтому Марсель предано помнил его лицо на протяжении месяца, не больше. Весь долговременный март было хорошо и спокойно ходить влюблённым и таинственным, осенённым особенным светом, какого ни у кого ни в школе, ни дома нет, думать о Ягуаре, предполагать детали встречи, которая когда-нибудь состоится, надеяться увидеть его в трамвае... Заходить в этот проклятый трамвай, каждый раз с тихой надеждой окидывая ласковыми сетями салон. Но ничего не находить. И не расстраиваться по этому поводу. Ягуар ведь сказал, что больше никогда не появится. Придётся довольствоваться только его любовью, которая и правда здесь. И правда витает в солнечном свете и чирикает в горлышках воробьёв. Распускается первыми почками на ольхе, орешнике и вербе. Тает в серебряных лужах. Греет весну изнутри, протапливая ей дорогу. И так весь март. Это была уже не детская, но ещё не настоящая влюбленность. Это было просто маленьким недугом от того, что нечем было себя занять, между тем как хотелось чего-то таинственного и возвышенного. Это не могло прожить дольше пары месяцев. Это не способно было пережить смену времён года. Зато этому чувству выпала честь остаться чудесным воспоминанием о приключении в собственном внутреннем мире. Остаться оригинально недосказанной главой выпускного класса. Ягуар исчез. Он не напоминал о себе, а потому забылся. Забылся потому, что вскоре после него пришла слишком уж яркая и жаркая летная весна, богатая на события. Пришло окончание школы, экзамены, торопливое поспешное решение на счёт того, что там дальше. А что там дальше? Марсель захотел стать лётчиком. Это было лучшей участью для молодых, избалованных и богатых. Марсель как раз был из таких. Из аристократической семьи. Имелась и голубая французская кровь, и полный достаток, и тщательное, но не принёсшее плодов воспитание, и разлад в семье. Идеальная почва для произрастания золотой безалаберной молодёжи. Марсель быстро врос в ту среду, для которой был предназначен. Быстро научился светскому обращению, научился курить, пить, кутить по ночам и беспрестанно находиться в компании пьяных разряженных в пух и прах девушек. У него было всё для этого: отец, отчим, деньги, внешность, невинность во взгляде и бездонный колодец для порочности в душе. Никакой дисциплины, репутация бунтовщика, бунтующего не против каких-то там правил, а против того, чтобы ему не мешали развлекаться и чтобы ему, богатому и знаменитому, никто не указывал. Из лётной школы его выгнать не могли, хоть он всё для этого делал. Нет, он правда хотел быть лётчиком, но он не готов был пожертвовать ради этого трезвостью и отсутствием ночного сна. Так Марсель и жил, кое-как учился, посещал все богемные берлинские вечеринки, знал все места, где можно было весело напиться, где было шумно и красиво, играла музыка и много девушек. А девушек были сотни. В основном те, которые просто вешались на него, опасаясь при этом свалить его с ног, потому он был худой как кошка. Худой и хрупкий, до какой-то болезненной ломкости изящный, отчаянно грациозный, буквально бестелесный, как это присуще аристократам, словно борзым, веками выводимым для позирования, игры на пианино и бальных танцев. От хрупкости у Марселя только прибывало храбрости, наглости и уверенности в своей безнаказанности и в том, что его все обожают. Его не все обожали. Но почти все. Обожали его до горечи и слёз, готовы были отдать ему своё сердце, а ему было не нужно. Он был самолюбивый и свободный. Он прекрасно понимал, как ведёт себя. Понимал, как выглядит, и одно другим ловко уравновешивал. Его манеры всегда были безупречны, даже когда он вдрызг напивался. Даже когда он на ногах не стоял, он не терял ни женственности, ни красоты, ни правильности ловких движений. В него сложно было не влюбиться. А если он хотел, чтобы влюбились, то просто невозможно. Впрочем, опасности в этом не было, поскольку он никогда не хотел и не прикладывал усилий, чтобы его любили. Ему за глаза хватало полученного просто так. Он никогда не испытывал недостатка в готовых его обожать друзьях. Он был звездой с самого начала. Всё-таки став лётчиком, он участвовал в Битве за Британию. Но его участие не могло внести дисгармонию в его ночную жизнь, поэтому Британия так и осталась на втором плане. И только оказавшись в Африке, там где было меньше отвлекающих факторов, он взялся наконец-таки за ум и вскоре стал тем, кем рождён был быть. Страшно талантливым пилотом, самым результативным лётчиком-истребителем африканского корпуса, героем, завоевавшим сердце Африки и сердца всех немцев и итальянцев. Всё было просто. Он знал как летать. Он открыл в себе инстинкт полёта. Он прочувствовал его своей прекрасной и свободной душой полностью. Стоило ему приложить усилия, как это было по достоинству оценено переменчивой судьбой. Вскоре он добился потрясающих результатов. Война так и не стала для него тяжёлым испытанием. Война была для него интересным приключением. Он и сам понимал, что он совсем не тот герой, что воют в дикой стране далеко на востоке, но ему не было до этого дела. Газеты называют его героем, значит так и есть. Для немцев — Звезда Африки. Для друзей — Йохен. У него была своя просторная палатка, патефон, денщик, прекрасная компания и немного выпивки для празднования очередной победы. Празднованиями он больше не увлекался, хоть причины для них у него были. У него были победы. Которые к лету сорок второго перевалили за сотню и командование решило, что из Звезды Африки нужно раздуть сверхновую пропаганды. Марсель вернулся на длительный летний отпуск в Берлин, где получил Рыцарский крест из рук фюрера, много почестей, много любви и фотографий. И вот среди этой бесконечной любви, в которой он все свои двадцать три года купался, среди защиты от страданий, ни одному виду которых он никогда не был подвержен, среди зелёных теней нарядного июльского сада земных наслаждений Тиргартена Марсель узнал Ягуара. Марсель мог бы с лёгкостью не узнать его, попросту не приметить в толпе, если бы не один эпизод, что имел место в начале сорокового года. Тогда, едва отойдя от шумного и долгого празднования нового года, Марсель пришёл в себя в неизвестных богатых апартаментах, полуразрушенных огромной вечеринкой. Сколько бы Марсель ни пил, он почти никогда не чувствовал себя плохо, но в то утро ему всё-таки нездоровилось. Нездоровье заключалось в отсутствии сил. Было лень вставать, лень одеваться, лень выпутываться из очередных любивших его в этот новый год рук. Лень было даже дышать. И на всё наплевать. Как всегда после праздника. Стараясь не обжечься сигаретой и свесившись с дивана, Марсель ворошил кучу упавших со стола газет в надежде найти что-нибудь посвежее, по крайней мере, не прошлогоднее. И такое и правда нашлось. Это оказался один из тех толстых и пафосных журналов, что на все лады восхваляли подвиги военных героев и успехи промышленности. Такое Марсель не читал, но, уронив скучающий взгляд на обложку, озадачился. Отчего-то скалящаяся морда эсэсовца на обложке запальчиво притянула к себе и упорно не желала отпускать. Гаупштурмфюрер, сфотографированный во время, должно быть, учений на каком-то французском поле, улыбался во весь рот, улыбался красиво и правильно, можно сказать идеально, но как-то чуточку отчаянно и будто бы загнано. Одним словом неискренне, как-то по-цирковому. Эта улыбка едва не сбила Марселя с толку, потому что он, от нечего делать и от послепраздничной застойной сонной скукоты, стал разгадывать её загадку, обращаясь памятью к итальянским картинам, и даже собрался было спросить мнение девушки, что находилось рядом. Но потом Марсель присмотрелся к чёрно-белым глазам. Оказывается, в них было всё дело. В их расположении под бровями, в их необъяснимой глубине, которую смогла передать даже бумажная страница. В изрезанных напряжённых веках, в этой тени тоски по горькой разлуке, в этом романтичном трауре, в этом омуте, запруженном ряской. Что-то было в этих глазах усыпляющее. Отравляющее и гипнотизирующее, любящее и страдающее, как... Как маковое поле, над которым жжённый ветер и дым гоняют аромат опиума. Марсель с тихим восторгом почувствовал, что в себе, в своём сознании, как в совершенно знакомом, родном и изученном доме, нашёл потайную дверь. Впрочем, нет, не потайную. Эта дверь давно захлопнулась ветром и Марсель вскоре позабыл о ней, дверей-то ежедневно хлопают сотни. Но всё равно эта найденная дверь была какой-то особенной. Марсель со скрипом и грохотом открыл её. И разом вспомнил всё, что с человеком на обложке связано. Не так уж много. Глупые записки. Трамвай. Зрительный контакт на пару секунд. Нежнейшая преданность, подкреплённая только лишь «я принадлежу тебе» на пару весенних месяцев, пока экзамены не вытеснили пятнистую шкуру из сердца. Испытывая лёгкую неловкость Марсель решил задаться вопросом, любил ли он обладателя этих глаз. Вернее, любил ли кого-то кроме него?.. Ответ был однозначным. Никого и никогда. Все всегда были лишь декорациями вокруг, сотни красивых девушек, сотни добрых друзей. Марсель весело и с блеском проводил с ними прекрасное время, но никогда даже в шутку не клялся им в верности. Он никогда никому не принадлежал. Он с горьковатой гордостью отстаивал себя свободным. А потому он всегда ускользал. «Ускользать» было его вторым именем. Ускользать и перелетать птицей, узористой бабочкой с ветки на ветки, с цветка на цветок, может быть в поисках нового макового опиума, но поиски эти никогда не приносили плодов. Потому что опиум был только один, и он уехал на трамвае, он ускользнул так, как Марселю и не снилось, он забылся по весне. А что, если это всё из-за него? Что если из-за него Марсель не хотел отдавать себя никому другому? Что если это «я принадлежу тебе» оказалось обоюдным? Да нет, что за глупости? Просто Марсель лучший, вот и всё. Он слишком хорош, чтобы принадлежать кому-то одному, вот он и принадлежит всем. Принадлежит Африке, которой Марсель отдал своё сердце, а она взамен отдала ему все звёзды, сделав его одной из них... Да нет же, снова не то. Всё намного проще. Просто ни в одной компании Марсель ни разу не встречал того, на кого хотел бы посмотреть с завистью и с восхищением. Марсель просто не создан, чтобы искать и любить. Он создан, чтобы его искали и любили. Ведь мир крутится для него. Звёзды сияют для него. Солнце светит, чтобы коснуться его волос. Ему сотню раз такое говорили те, кто думал, что он купится на дешёвые комплименты. Ну да. А теперь цветы раскрываются для него. Льды в Арктике тают от любви к нему. Африка обожает его. Германия от него без ума. Италию так и вовсе лихорадит. Пустая болтовня. Ведь он один по-прежнему свободен. Всегда был и всегда будет. Нет, спасибо, никогда не свяжет свою душу привязанностью и обязательствами кого-то помнить. Он никогда этого не делал. Никогда, но один раз всё-таки было что-то похожее. Что-то единственное. Что-то в ранней весне, даст бог памяти, да, тридцать седьмого года. Йохен и Ягуар. Принадлежат друг другу. На мгновение, но навсегда. И вот Марсель, в сорок втором году, в своём воображении торопливо отбросив от глаз истрепавшийся журнал, увидел Ягуара в облагороженных июльских джунглях Тиргартена. Ягуар был не такой, как в трамвае, не такой как на обложке. Ягуар как будто прошёл через что-то тяжёлое. Ягуар был изранен, его шкура поблекла, когти вырваны, хвост испачкан в пыли. Но он далёк от падения. Он будет силён и прекрасен ещё очень долго. К тому же его глаза... Уже шагая к нему, Марсель попытался уловить его взгляд. Это не совсем получилось, но Марсель убедился, что его глаза, как и раньше, глубокий селадоновый омут, зелень водорослей на камнях в холодной воде, поле незрелых маков, на закате трескающихся и роняющих на сырую землю капли пузыристого белого сока, из которого делают опиум и вечный сон. Только один, Ягуар. Теперь понятно. Марсель уже не борется за свободу. Ведь только Ягуар был тем, для кого эта свобода береглась. Марсель его одного любил. Марсель до сих пор его одного любит. По крайней мере сейчас так кажется. - Здравствуй, Ягуар, - поймёт ли? Марсель прищурился, тщательно всматриваясь в его потерянные глаза... Вот он услышал. Вот среагировал. Вот очнулся от своих глубоководных мыслей. И вот уже подался навстречу голосу, поднял лицо... Проклятье, ну что же он так медленно? Так медленно. Марсель уже сделал положенные шаги и продолжать идти, обернувшись к нему, будет выглядеть глупым, он ещё натолкнётся на кого-нибудь... Да и пусть. В конце концов, кроме Ягуара никогда мира не было. Что Германия, фюрер и отечество? Германию Марсель никогда не любил. Это Германия его любила. А Марсель любил Ягуара. Поэтому Марсель вынужденно остановился и повернулся к нему, стараясь всё-таки не привлекать к этому жесту внимание толпы. Марсель прекрасно знал, что выглядит великолепно, но сам не узнавал себя, потому что чувствовал, что улыбка, сейчас забравшаяся на его губы, неотвратимо и самовольно приобретает какой-то подловатый оттенок дружелюбия и заискивания. Он что, пытается понравиться? Да он на такие глупости со школьных лет не разменивался. Немыслимо. Но ещё более немыслимо для Марселя было предположить, что Ягуар его не узнает. Разве может не узнать? Разве, подлец, может забыть, какие вещи подсовывал в карманы невинным детям? Хотя, промелькнувшая ревнивая мысль, что не он один такой для Ягуара, была сразу же отметена самолюбием Марселя и его гордостью как ничтожная. «Разве может он забыть, что он мне тогда написал? «Я принадлежу тебе, буду любить тебя, всегда буду тебя помнить...» Так что же он тормозит? Потерял память зимой на востоке? Стал любить и помнить кого-то другого? Да быть не может!» Марсель ведь так поверил тогда его словам, что они просто не могут оказаться неправдой... А Ягуар тем временем наконец-таки поднял свои опиумные, запруженные летучей тоской и кошеной осокой глаза и тоже присмотрелся. Он не изменился в лице, только по-особому дрогнули ресницы. Марсель чуть было не успел обрадоваться. Но ещё через секунду стало понятно, что Ягуар и правда связан. За шкуру прибит гвоздями и скобами к земле, убит и повержен. Он ничего не сделает. У него внутри всё выжжено. Да и что написано в его нездешних глазах, Марсель видит, но прочесть не может, словно написано на другом языке, Марселю недоступном. И по лицу не понять. Красивое у него лицо. Красивое, но какое-то пустое, как у иностранца не с этой земли. Марсель выждал ещё секунду, после которой дальнейшее ожидание стало бы откровенно глупым. Он мог бы уйти сейчас, пойти дальше по своим срочным делам Звезды Африки. Да ладно, мог бы?.. Вот так просто уйти, снова потеряв своего Ягуара, которого никогда не искал? Да и что у него за дела? Просто он приглашён и в доме одного из богатых берлинских приятелей устраивается вечеринка. Повод не важен, но если кому-то он нужен, то Марсель лишь один из множества поводов, вернувшихся на побывку с войны. А этот побитый жизнью гаупштурмфюрер, разве у него есть со Звездой Африки хоть что-то общее? Разве было когда-то раньше? Позвать его на эту вечеринку не будет ли оскорблением его эсэсовскому величию? Но ведь он принадлежит Марселю, он будет всегда его любить и помнить, такие как он слов назад не берут... И поэтому, решив закруглиться в своих раздумьях на этой всё объясняющей мысли, Марсель оторвался от Ягуара, хитро и красиво улыбнулся и взял протягиваемый ему для автографа блокнот. Коротко и с очаровательной манерой, не рассчитанной на принятие отказа, Марсель галантно спросил у хозяина блокнота позволения, после чего вырвал один листочек и торопливой рукой вывел на нём слова. Марсель старался писать красиво, но его почерк всегда был далёк от каллиграфического. Его почерк всегда был чем-то французским, размазанным по бумаге как сыр, разлапистым, растянутым и круглым, словно арабская вязь. Аристократически держа ручку, так чтобы крупные перстни на пальцах не мешали, Марсель вывел автограф и короткую подпись и отдал блокнот владельцу. А сам, снова чувствуя непривычную и неуютную неловкость, подошёл к стоящему без движения Ягуару, изо всех сил стараясь, чтобы собственные движения и жесты выглядели обыденными, но всё равно с недовольством ощущая, что делает что-то необыкновенное. Марсель сложил листик в четверо и, подойдя близко и одарив Ягуара изящной, но какой-то умоляющей улыбкой, отдал ему. Тот, к счастью, хоть сейчас не стал тормозить. Хоть сейчас быстро взял листок, коротко посмотрел на руки Марселя и так и остался стоять с опущенным лицом и потерянным видом. А Марсель, немного злясь, но продолжая улыбаться, выдохнул, попятился от него и отошёл.