Йохен и Ягуар

Любимая песня Марселя это Lecuona cuban boys – Rumba azul

К десяти часам Марсель начал немного нервничать. Вечеринка уже давно была в самом разгаре, уже начала потихоньку затихать, но пока ещё крутилась и шумела. Для одного небольшого праздника было слишком много поводов. Много различных дат, чья-то недавняя раненная свадьба, дни рождения, которых в июле не так уж много, полученные награды. В просторной квартире общего друга были открыты все двери и зашторены окна, а некоторые стенные лампы были накрыты цветными тряпками, чтобы приглушить, погрузить в розовато-жёлтый сумрак, так чтобы в квартире было как в рёберной клетке погибающей птицы. Народу было много, самых разных девушек было больше, кавалеры, отправившиеся домой в отпуск по ранению и даже не пригодные к строевой службе — все были нарасхват. Как и положено на таких вечеринках, с раскуроченной кухни регулярно выносились маленькие тарелки со всякой начавшей обветриваться мелочью, а шампанского всем хватало. В самой большой комнате мебель была разогнана по углам, и в центре, сталкиваясь, мешая друг другу и смеясь, тщетно пытаясь не облиться вином из невыпускаемых из рук бокалов, все танцевали со всеми. Музыка была на грани с запрещённой: всякие бесхарактерные милые мотивы ресторанных оркестров и растянутые высоковатые мужские голоса, выводящие о своей рубиновой сердечной тоске. Тот, кто без отрыва от танцев был ответственен за музыку, ставил на покашливающем патефоне по очереди штук пять полюбившихся всем пластинок, под чьи ласковые и нежные мелодии можно было танцевать как угодно и как умеешь, как только позволит пространство в несколько шагов. Хоть просто, покачивая в руках почти опустевший бокал, притаптывать на месте одному, алчно поглядывая по сторонам или улыбаясь кому-то через комнату. Хоть ещё проще, напившись и став счастливее, весело вертеться, похохатывая и рискуя отдавить кому-нибудь ноги. А если повезёт, можно было держать чужие попавшиеся ладони в своих руках, почти не глядя на партнёра, размениваясь на всякие забавные ужимки, приближаться и отдаляться, изображая подобие румбы или чего-то ещё. Ну а если уж совсем повезёт, то какой-нибудь девушке под подобную музыку можно было отчаянно прижиматься сердцем к кому-нибудь вернувшемуся с войны, яростному и слегка потерянному, сонно опускать ему на плечо голову, обнимать его за шею и закрывать глаза, в то время как он обнимает её за талию и перемигивается с какой-нибудь другой одинокой барышней на другом конце комнаты. Торжественная часть, если она вообще была, была уже давно закончена. Поздравления, тосты и знакомства завершились. Те, что хотели напиться, уже сделали это и расползлись по диванам со сбитыми покрывалами. Те, что заскучали, уже ушли. Остались только те, кто хотел танцевать, кто не хотел быть тишиной. Девушки то и дело отыскивали Марселя и звонко звали танцевать. Ну ещё бы, он однозначно был самым шикарным и завидным гостем здесь и настоящей звездой. Отказываться от ласки, как приученная быть всегда на руках собачонка, Марсель почти не умел, поэтому он соглашался и шёл, куда его вели мягкие в горошек ткани платьев и переливчатые голоса. Но все девушки расстроенно замечали, что в этот вечер Марсель был сам на себя не похож. Он был немного неловок и сильнее, чем раньше, норовил ускользнуть, откупившись улыбкой и поцелуем и скрывшись в ночной домашней темени, что распространялась из спящих углов квартиры. Марсель отговаривался, что устал. Это действительно было так. День был длинный, ветреный и богатый на события. Весь день Марсель проходил в неудобных высоких сапогах и в строгой затянутой форме, которую он недолюбливал. Весь день Марсель следил за каждым своим движением. Это было не так уж трудно для него, он ведь привык, что на него все смотрят, но всё равно устал. Да и этот Рыцарский крест на шее казался тяжелее и тяжелее день ото дня. Временами даже хотелось его снять, но нечего было и думать о таком, пока он на людях. Марсель порой даже порывался уйти с затянувшегося праздника, но и сам понимал, что не выйдет. Он ждал, что придёт Ягуар. В записке, которую дал ему в парке, Марсель написал адрес, по которому сегодня не давала благочестивым соседям спокойно спать эта вечеринка. Но какова вероятность того, что Ягуар придёт сюда? Марсель по началу самоуверенно решил, что придёт непременно, но с падением вечерних часов и со слётом всё более глубокой летней черноты за окнами уверенность его таяла. Марсель начинал чувствовать, что расстраивается. Он этого не любил. Но и никому дать себя развеселить не мог. Марсель ждал, что Ягуар всё-таки придёт, и специально старался находиться поблизости от входной двери, чтобы открыть первым. Пару раз ему и пришлось открыть. С секундно взметнувшейся в сердце надеждой, с какой-то сумасшедшей птичьей девчоночьей радостью, на которую, как Марсель всегда о себе думал, не способен изначально, он, заслышав стук, подскакивал к двери, умоляя себя не спешить. А уже у самой двери, рассеянно улыбнувшись и положив руку на щеколду замка, он замирал, опускал лицо и считал до четырёх. Ничего ведь страшного... Просто поздоровается с ним. Узнает, наконец, как его зовут. Поулыбаются друг другу, смутятся... А потом? А потом суп с котом. Нет, Марсель конечно же не сможет устоять и остановить себя, попробует его очаровать и, скорее всего, у Марселя это получится. Возможно получится заполучить этого гаупштурмфюрера себе в друзья, в обожатели и в поклонники, но, собственно говоря, зачем? Мужчины Марселя вроде как не интересуют, а уж тем более эсэсовцы. Марсель конечно же любит Ягуара, но ведь совсем не так, как играючи любит попадающихся девушек... Но, с другой стороны, Ягуар такой красивый. А в одной умной книге было сказано, что любовь возвышенная невозможна без проявлений любви низменной, ровно как и наоборот. Так что же, впустить его на пару дней в свою жизнь? Отдать ему, раз только для него их берёг, свою свободу и сердце, вообще всё отдать, а потом горько разочароваться? Потому что рано или поздно придёт минута, когда придётся признать, что Ягуар просто человек. Просто гаупштурмфюрер СС, а они в СС все преступники. Все грубые, грязные, злые, женатые, много курят, обманывают, руководят расстрелами, сжигают себя изнутри, а потом ходят, словно на них лица нет, по Тиргартену. Так не лучше ли будет бережно оставить Ягуара прекрасным и чистым воспоминанием, на котором не висит мёртвым грузом тяжёлая стальная медаль «За зимнюю кампанию на Востоке 41/42»? И тогда Марсель почти готов был отойти от двери, так и не открыв. Но его толкали в спину чьи-то крылья, перья которых пересыпаны были лепестками и пыльцой полевых цветов. Марсель без труда, как тогда в марте раз и навсегда научился, снова рисовал в сознании его лицо и его глаза. И его слова. Марсель ни разу не слышал его голоса. Но Марсель помнил те ровной и уверенной рукой написанные строчки. И тогда Марсель, торопясь не потерять порыва, набирался смелости, чувствовал, что сердце ухает в желудок, и открывал дверь. Но там всё время оказывались другие люди. Другие люди приходили реже. Чаще уходили. После пятых ушедших, крикливо попросивших закрыть за ними, Марсель решил, что хватит. Заносчиво оскорбившись в своих лучших чувствах, Марсель поправил на стройной шее Рыцарский крест и дал одной из этих вечно пробегающих мимо с бутылкой шампанского наперевес и с маргариткой, вплетённой в завитые волосы, девушек мягко поймать себя за руку и повести танцевать. И Марсель пошёл, и стал танцевать, и, закашлявшись, отпил из подсунутого ему бокала, и стал улыбаться и делать какие-то милые глупости, от которых все всегда без ума... Невнятная музыка гоняла по под потолком пылинки. Кто-то безостановочно смеялся в соседней комнате, а кто-то жарко и слёзно спорил в углу с безразличием фронта. Когда незапоминающаяся песня уже заканчивалась, девушка с розовым цветком в волосах, продолжая двигаться по кругу и мелко перебирать ногами, обняла Марселя, притянула к себе и поцеловала, после чего прижалась щекой к его подбородку. Наверняка успокоенно закрыв глаза. Наверняка решив, что принадлежит ему в эту секунду. В эту секунду и навсегда. Марсель тоже обнимал её. Слабо касаясь, водил рукой вдоль её спины в шуршащем платье, тоже закрывая глаза и миролюбиво наслаждаясь её сладким запахом популярных духов. Но потом в комнате кто-то открыл окно. Должно быть было решено, что здесь слишком надышали. И тогда сплетённые запахи алкоголя, несмешных шуток, пролившегося на пол гренадина, сыра с вином, подпортившегося винограда и шоколадных конфет, уставших людей и женских бус — все они переплелись, приподнялись разгорячённой волной от пола и хлынули к раскрытой раме, рванув занавеску в ночь, а снизу, как поток пищащих мышей, повалила прохлада остывшего позднего вечера, первых вскарабкавшихся над крышами дрожащих звезд на востоке и фонарей, убегающий каплями смолы вдаль и складывающихся в лужах в форме неизвестного имени. Холодно не было, но Марсель на секунду инстинктивно поёжился и отодвинулся от девушки. Он открыл глаза и привычно глянул в сторону дверей из комнаты, к которым и устремился весь ворвавшийся в окно зябкий и неприкаянный холод этого мира. Широкие двери были раскрыты в вязкую полутьму коридора. И в той зеленовато-жёлтой ряске стоял, сложив на груди руки, нахмурившись и, похоже, беседуя с подошедшей к нему девушкой, Ягуар. И если Марсель думал, что что-то невероятное произойдёт, когда увидит его, то ошибся. Сердце как-будто Ягуара не признало. Даже не дёрнулось, даже не успокоилось, а продолжило слегка побаливать от тоски и тянуться к входным дверям, где всё ещё рассчитывало его встретить. А он уже был здесь. Но почему-то не веяло от него ничем неземным и опиумным. Поэтому Марсель совершенно спокойно послушался танцующих движений своей девушки и плавно развернулся к двери спиной. Песня закончилась, девушка снова потянулась за поцелуем, и когда, с нежностью отдав всё, что ей было нужно, Марсель повернулся к двери, то Ягуара там уже не увидел. Коротко пробормотав какие-то объяснения, Марсель оторвал от своей шеи излишне ласковые руки, и пошёл в темноту. И как только он шагнул в неё, в лабиринтовый омут, темнота подхватила его и долгой дорогой сквозняка повела по коридору вглубь квартиры. Натолкнувшись на пару не к месту открытых дверей и стен, стремительно оставив уютный свет и новую бахромачатую песню затихнуть позади, Марсель вышел на освещённую кухню. Вышел, а показалось, что выбрался из океана космической тьмы на островок света. Тут сидели у заставленного бутылками и пирамидками тарелок стола две женщины. Их трёпотный разговор, судя по кокетливым лицам, совсем недавно сменился на эти заговорщицкие улыбки, которыми они встретили Марселя. Ими же они встретили чуть ранее и Ягуара, что стоял в углу кухни, засунув руку в карман, тоже держа сигарету и безучастно рассматривая затоптанный пол. На его усталом лице Марсель снова не смог ничего прочитать. Просто не успел, потому что одна из девушек обратилась к Марселю с бестолковым щебечущим вопросом. Марсель зачем-то стал путано отвечать. Его голос подломился и оборвался, когда Ягуар вдруг сорвался с места и решительно, словно запуганный кот сгорбив плечи, прошёл к выходу из кухни и ускользнул, ещё бы немножко и задев Марселя плечом, но нет, не задев, а только окатив облачком солоноватого дыма и запаха рыболовецких снастей. Прислушиваясь к его уходящему шагу и едва различимой музыке и смеху, Марсель запутался в своём ответе. Улыбнувшись девушкам, ещё через секунду он бросил речь на полуслове и пошёл за Ягуаром, снова отставая, снова потеряв его в бесконечной тьме, в которой идти приходилось словно слепому. А Ягуар снова нашёлся напротив раскрытой двери и музыки, только на этот раз он стоял не в проёме, а полностью забился вглубь прихожей и в темноту. Он стоял, прислонившись к стенному шкафу, немного ссутулившись, и, редко поднося сигарету ко рту, курил, хоть здесь курить было не принято. Он был в форме, но без фуражки и без наград. Зачем-то перестав дышать и не отрывая от него взгляда, Марсель медленно подошёл на расстояние вытянутой, нет уже согнутой в локте руки. Ягуар стоял к нему боком, глядя только вперёд и делая вид, что не замечает приближения. Его слабо озарённое отсветом из комнаты лицо вырисовывались по профилю мягким краем светлого контура на фоне темноты. Темноты и запылённой мягкости, он в них тонул, как в окутывающем его плотном тумане, как в нежнейшей, сухой и душащей песчаной буре. Марсель видел такие под Тобруком. Ягуар тонул не только в накладывающей на него лапы густой, как гранатовый сок, тьме, но и в музыке, как в стае чёрных птиц. Освещенный край его лица был как бархан за час до рассвета. Огонёк сигареты у его губ был как пугающе изъеденный инопланетной коростой оранжевый Марс, который виден с Земли раз в семнадцать лет. Марсель и его видел одной беззвёздной ночью под Эль-Адемом. Но чаще Марсель видел над бескрайней, погрязшей в одиноком плаче пустынных лисиц, рассеянной в пыльных вихрях, залюбленной в дневной жаре и выстраданной в ночном холоде бесконечной песчаной пустошью Северной Африки взошедшую невысоко над горизонтом полную Луну. Луна была совсем не та, что над Берлином. Луна была огромной, узорчатой серебряной плошкой свинца с примесью желтовато-розовой меди и марганцовки. Вся в сероватых пятнах, как буланая кобыла в пепельных яблоках. На неё выли дикие псы, а она сияла волшебным заревом словно слой тапетума, под неё даже можно было читать. Но уснуть под её бдительным, покладисто сверкающим караулом было невозможно. Именно этой луной стали сейчас глаза Ягуара. Как у кошки они отсвечивали мутно-зеленоватым перламутровым всполохом. Марсель смотрел на зрачок в профиль и поэтому видел, как на светло-серой выпуклой, будто стеклянной поверхности свет просачивается в глаз и там на протяжении пары миллиметров преломляется, дробится, ломается и комкается, бессильный выйти наружу, неспособный освободится, как и было написано в письме. И этот свет затихает в глазах. Измучено засыпает, и это и есть та сонная отрава, которой Марсель так предан. Которую Марсель так любит. И только когда Ягуар опускает тяжёлые чёрно-агатовые ресницы и затягивается, мистический свет тает, и Марсель на мгновение чувствует что принадлежит себе, но ещё через секунду, когда Ягуар снова всматривается в музыку, Марсель снова всего лишается. А музыка тем временем затихла и чей-то голос, судя по гонору, хозяйский, заявил, что пора закругляться. Но разумеется этот голос не стал отказываться от последней песни. Бессвязные капризные голоса потребовали напоследок поставить всеми любимую «Голубую румбу». Одну из самых лучших и милых песен на испанском, которую исполняет американо-кубинский оркестр. Марселю всегда эта песня нравилась. А теперь он понимал, что полюбит её всем сердцем. Потому что отныне и навсегда, с этих первых очаровательных песочно постукивающих маракасами аккордов эта песня будет связана с Ягуаром. Как был связан трамвай. Как был связан март. Как сказал тогда Ягуар: «я хотела бы быть с тобой, но я связана и не могу освободиться». - Тебе нравится? - Марсель сам едва не испугался звука своего голоса, потому что говорить ничего не планировал. Само собой сорвалось. Сорвалась, как эта музыка, как эта тягучая вмешивающаяся скрипка, или что это? Неважно. Важно, что эта музыка настолько хороша, проста и душевна, что прямо плакать хочется. Она не может не нравиться. Так зачем же спросил? Зачем озвучил этот свой вопрос крошащимся, едва не осипшим голосом. Что вообще с горлом? Горло почему-то болит. А Ягуар почему-то не отвечает. А так хочется услышать его голос... Но он промолчал. Ягуар лишь шумно выдохнул дым через нос, взмахнул ресницами, дёрнулся глазами в сторону Марселя, но на полпути повернул назад. Как-то запутано, через круг мотнул головой и повёл плечом, показывая, что нравится. Марсель уже готов был его за плечо потрясти, лишь бы заполучить крошку его внимания. Но он этого не сделал. Это сделала музыка, которая с трубами завертелась прибоем в своём будто частящем мелкие шажки мотиве. В ту секунду, когда к музыке должен был присоединиться высокий, такой уютный и тёплый голос певца, Марсель шагнул в сторону и вперёд. Это был отчаянный шаг. Он оказался прямо перед Ягуаром, расстояния между ними почти не осталось. Совсем не осталось. Они были почти одного роста. Марсель делал то, что так хотел. Смотрел в его глаза, как в пропасть. В его глаза как в трамвае, смотрел как в журнальную страницу. Сейчас глаза Ягуара были серыми. Из-за скудного освещения, просто водно-серыми. А рисунок крапинок на радужке был тонким и изрезанным. Напоминал переплетённые стройные ветви орешника с ободранной корой. Напоминал иголочки звёзд. Там было совсем немного растянуто-зелёной речной мути у края. Немного голубого, словно маленький просвет в небо. Просто глаза, красивые, спокойные. Они не станут усыплять и не станут гнаться. Не станут бороться за свою любовь. Не станут отстаивать свою свободу. Они проданы. Они выжжены изнутри. Они пусты. Но они всё равно живы. Но они, увы, не принадлежат никому. Они помнят, но они не любят. «Он меня не любит...» — эта мысль пришла почти успокоением. Пришла отпущением грехов. Пришла раскаянием, освобождением, когда Марсель, поняв эту простую истину, подался вперёд и порывисто обнял Ягуара, обвив руками его шею и крепко прижавшись к нему. Это можно было посчитать танцем. Музыка играла. Любимая пеня Марселя. Голубая румба. Позвольте мне поверить... Что всё, что я чувствую.... В моём сердце — это правда... Поскольку когда я рядом с вами, да, да, да, да... Чудесная песня, голубая румба, голубая иллюзия... Нет, нельзя ни перевести, ни передать эти счастливые и упоённые, но беспредельно тоскующие завывания испанского певца. Можно только почувствовать. И Марсель чувствовал. Что хоть он ошибся в главном, всё что он чувствует в своём сердце — это правда. Потому что Ягуар подносит сигарету к лицу и снова опускает её, но рука при этом ложится на спину Марселя, аккуратно приобнимая. И Марсель чувствует, что Ягуар отнимает одну его руку от своей шеи, кладёт его ладонь на свою и отводит чуть в сторону. Как будто и правда танцуют. И рука у Ягуара именно такая, какой Марсель её себе представлял. Сильная, сухая и тёплая. Но от Ягуара пахнет не полевой травой и не цветами. От него пахнет лишь дымом, переменчивой злой судьбой и войной. Но это, наверное, и есть лучший запах для таких как он. И Марсель прижимается к нему ближе и обнимает крепче. Потому что совершенно непонятно почему, на глазах начинают нарастать слёзы. Ничего глупее не придумаешь. Это потому что Марсель принадлежит ему. Потому что всегда будет его помнить. И потому что уж очень хороша песня и очень изгаляется, повторяя один щекочущий душу слог, артист. С лёгким переходом куплета Марсель отстраняется. Ягуар его и не держит. А Марсель чувствует вспышку какого-то смятения, волнения будто он упустил что-то... Нет, ничего. Показалось. Всегда что-то кажется на этом моменте этой песни. А на самом деле это лишь способ получить то, что хочется. И Марсель получил. Ведь видя его секундное мельтешение, Ягуар, едва нахмурясь, внимательно и чутко вглядывается в его глаза, словно спрашивая «что такое?» И это то, что нужно. Марсель прикрывает глаза и видит незабвенное маковое поле, давно погибшее, но в его памяти оно здесь. И вместе с ним Марсель снова падает в сон. В такой сон, как прикосновение к губам Ягуара. К его немного раскрывшимся от удивления солоноватым губам, таким же как губы сотен девушек, разве что немного огрубевшим и не измазанным липкой сладостью помады. Марсель знает, что целуется как ангел. Это ему много раз говорили. Но не сказали сейчас. Потому что вместо того, чтобы с тающим восторгом в накрашенных глазах отстраниться, его притянули к себе только сильнее, углубляя поцелуй и окатывая его лицо сильным и отравленным никотиновой смолой дыханием. Йохен мог бы сказать что-то вроде «милый Ягуар, разве это ты?», но не вышло. Едва Марсель попытался отстраниться, как его намёк на сопротивление тут же смяли. Это уже становилось опасным, поскольку происходило буквально на виду у людей. И Марсель уже всерьёз оттолкнул своего Ягуара. Контакт на секунду прервался, и Марсель увидел, что кошачьи глаза уже горят огнём, но каким-то холодным, жестоким и копотным огнём, каким жгут избы далеко на востоке. Ещё не до конца осознав, в чём дело, Марсель стал пятиться куда-то в темноту, и если бы он не упирался руками в плечи Ягуара, то тот снова оказался бы совсем близко. Он и оказался. Ягуар шёл быстрее, он был быстрее русской осени. Марсель обо что-то запнулся и снова оказался у него в руках. У него в руках, которые тяжелели и грубели с каждый секундой, которые прижимали к себе яростно, которые уже расстёгивали пуговицы на одежде и всё толкали, гнали, словно пленного, всё дальше в мягкую темноту. В темноту, в крякающий щелчок раскрытой пинком ноги двери. А там зажёгся свет. Такой неожиданно яркий, что обжёг сетчатку и Марсель несколько секунд отчаянно моргал. А за эти несколько секунд всё и решилось. Впрочем, решилось всё намного раньше. Марсель и так принадлежал ему, а теперь просто получил этому неоспоримое подтверждение, потому что не кричал и не сопротивлялся, а потом, когда Ягуар, едва не порвав наградную ленту, стащил с его шеи крест и потрясающе немецким, красивым и созданным для команд и признания вины голосом сказал, что любит его, Марсель и вовсе решил, что он в общем-то ничего не имеет против, хоть и привык, что с ним обращаются намного деликатнее. А здесь о деликатности речи не шло, повезло что пуговицы остались на месте. И то, заслуга в этом Марселя, потому что он ловко опережал Ягуара, куда бы ни тянулись его руки. Ах да, его руки. Его удивительные руки с кожей навсегда тронутой переусердствовавшим морозом, с проступившими близко к поверхности бирюзово-синими венками, с простым кольцом на безымянном пальце и с коротко подстриженными ногтями. Его руки были сильными, а стоило им коснуться запястий, становились наждачными оковами, стоило коснуться лица и шеи, становились мёртвыми змеями, стоило коснуться рёбер, становились тяжёлыми танками. И бесполезно было улыбаться и просить его успокоиться. Он ничего не слышал и, наверное, не видел, потому что иногда просто замирал в растерянности, и Марсель торопился коснуться рукой его щеки и поцеловать его, пока не поздно. Потому что времени было отпущено мало — одна трамвайная остановка, Ягуар только выпутался с тихой руганью из своей одежды, как повалил Марселя на нашедшийся в комнате диван и уже не стал целовать, обнадёживать и писать писем. Марсель понимал, что его ждёт и готов был запаниковать. Конечно, образ жизни, который он вёл до Африки, научил его всякому, но он и с тех времён помнил, что будет больно и страшно, и ужасно стыдно, и вообще плохо и неправильно. Но тогда получается, неправильно было полюбить Ягуара. И неправильно было начинать пить. И неправильно было по собственной прихоти приземляться посреди трассы. И неправильно было устраивать геноцид еврейского народа. И уж тем более неправильно было нападать на Советский Союз. В мире много чего неправильно, и боль ещё не худшее тому искупление. А впрочем, кто знает. Смотря какая боль. Та, которую получил Марсель, была ужасной, но не смертельной. Кроме того эту боль во многом перевешивал Ягуар, который был как никогда рядом, который становился всё сильнее любимым и который, как сейчас казалось, и правда принадлежит тому, кому боль причиняет. Так оно и было. Марсель чувствовал прикосновения Ягуара к своей коже и его раскиданные свистящие поцелуи вьюги, и как он резко двигается, но как поразительным образом смягчает это своим дыханием, в котором начали всё-таки проявляться белладонна и маки. И Марсель перестал дрожать. Убедил себя, что это и правда лучшее, ведь просто поцеловать Ягуара и навсегда с ним проститься было бы непростительно мало. Вряд ли он бы жалел об этом, но он бы никогда не узнал, насколько сильно можно любить одного человека, когда он и внутри, и снаружи, и в сердце, и в разуме. Любить настолько, что прощать ему причинённую боль, и за то, за что простил, любить ещё сильнее. Ведь у него такой красивый голос. У него глаза из стали, а горло из золота. У него больной огонь в движениях и печные угли в пальцах. И он такой сильный, что мог бы свернуть горы. И он такой хороший, что даже как-то совестно, что он рядом. И мир крутится для него. Звёзды сияют для него. Солнце светит, чтобы коснуться его волос. Надо будет ему сказать об этом, хотя вряд ли он ведётся на дешёвые комплименты. Но цветы всё равно раскрываются для него. Льды в Арктике тают от любви к нему. Африке на него наплевать. Германия его боится. Америка его ненавидит. Италию так и вовсе лихорадит.